Эхо Азкабана

Если, попадая в мир магии, вы получаете подарочек в виде силушки великой и удачи неисчерпаемой, то, вероятно, вы правильный попаданец. А что делать нам, неправильным? Что делать потомственной ярморочной гадалке, в один не самый прекрасный день – в свой двадцатый день рождения – грохнувшейся посреди Лютного переулка без денег, документов, в одних лишь шмотках аля «настоясчая ведьма»? Понимание, что она не на площадке ролевиков, а во всамделишной вселенной Гарри Поттера, пришло после осторожного выползания в Косой переулок, отличающийся от киношного своей новизной и незатасканностью, и наблюдения людьми вокруг. Мир Роулинг эта конкретная девушка знала оччень хорошо, поэтому мимолётный взгляд на лавку Олливандера позволил с точностью определить своё местонахождение. Жаль, узнать, насколько она волшебница не удалось. Тем же вечером бродившую по торговой улочке шарлатанку загребли авроры. Допрос, на котором из девушки нехитрыми пытками вытянули признание в проведении темномагического ритуала, суд, больше похожий на фарс, и вот уже суровый надзиратель толкает новую узницу в лодку. Ледяной океан волнами бьётся о берега небольшого с виду острова. В вышине над ним кружит стая дементоров, навевая на людей ужас и чувство безысходности. Стоило войти под своды тюрьмы, как на поверхность сознания стали всплывать страхи, мерещиться мрачными тенями в уголке зрения. Медленно подкатывала комом в горле истерика – действие тяжёлого успокоительного сходило на нет. - Твой дом, милочка, на ближайшую вечность – недобро усмехается аврор в моржовые усы. Мозолистая рука толкнула в спину, запихивая в клетушку. Сил возражать не осталось ещё в допросной. Аврор ушёл, в коридоре повисла тишина. Девушка оглядела камеру в полутьме отсутствующего окна: каменный пол, слева у стены охапка старого сена, железное ведро с тухлой водой, вот и всё убранство. - Ха-ха-ха-ха-ха! – оглушительно громко разлетелся сиплый радостный смех. При резком обороте на звук, обнаружился единственный сосед, сидящий ровно напротив. В его камере также не было окна, поэтому в тёмном тупике он остался незамеченным. - Фильгаут, девочка! Что нового на свободе? Ха-ха-ха! – в полуметре от пола к стальным прутьям прижалось худое морщинистое лицо полутрупа с огромными зелёными глазами и почти беззубой улыбкой. - Эм…Здрасте… - Зельями напичкали? Ничего, пройдёт, поймёшь, в какой оказалась…Фильгаут! Фильгаут, девочка! - Зелья? Да, наверное… Вдруг, старик издал что-то среднее между визгом баньши и криком, полным ужаса. Он молниеносно забился вглубь камеры, где тьма скрыла его полностью. Было слышно, как безумец бормочет бессвязную бессмыслицу. Спустя несколько секунд, девушка почувствовала потусторонний холод. Еле слышно шуршала ткань, носитель которой приближался к узникам. Мелькнул чёрный балахон, бездонный провал рта и сознание погрузилось во тьму. Первая встреча с дементором вблизи произвела неизгладимое впечатление: тщательно сдерживаемые страхи и плохие воспоминания полились словно из дырявой кастрюли. Затопило отчаянием и болью, мысли спутались. Неизвестно, сколько времени прошло, когда через душащую пелену воспоминаний продрался скрипучий смех вперемешку с рыданиями. Это заставило её очнуться, с тусклым удивлением обнаружив себя на полу камеры всю в слезах. Вообще весь мир будто стал тусклее на десяток оттенков, перейдя куда-то в область монохрома. - Я не хотел…Нет-нет-нет…пожалуйста, умоляю, нет…- бормотал старик из темноты. Спустя пол часа заворочался и переполз к прутьям. – Фильгаут! Фильгаут! Не молчи, Мордреда в жёны Мерлину, Фильгаут! - И часто так? – бесцветным голосом спросила девушка, бездумно рассматривая старый шрамик на предплечье. - Три раза в день, девочка! – безумно улыбнулся её собеседник. – Фильгаут! Скажи уже это! Фильгаут! - Что это значит? - Назови меня по имени! Фильгаут! Фильгаут! Фильгаут! Назови! – сиплый голос настойчиво царапал слух. - Фильгаут – непонимающего бормотания хватило, чтобы вызвать счастливый смех. - Фильгаут! Ха-ха-ха! Да, Фильгаут! Тёмные жуткие кривые тени скользили по стенам. Гуляло эхо безумного смеха по мрачному коридору хотя узник давно уже молчал. К горлу девушки подступала паника – наконец пришло осознание глубины задницы, в которую она попала. Повеяло потусторонним холодом. Дементоры. Опять. Заключённые забились в углы камер, крупно дрожа. Конечно же, это их не спасло. Мелькнул чёрный балахон, бездонный провал рта, как-то оказавшийся вплотную к лицу, и сознание погрузилось во тьму. Старик Фильгаут оказался болтливым до помрачения, но стоило раздаться в коридоре шагам дежурного аврора, замолчал. Аврор принёс баланду, по какому-то недоразумению называемой едой. Девушка выхлебала сероватую заплесневелую бурду с огромным трудом. Неясно, каким чудом не стошнило. Возможно, помогло понимание, что другой пищи не предусмотрено. Ожидаемой истерики так и не случилось - дементоры всегда приходили вовремя. Накатившие апатия и безразличие к слишком эмоциональным реакциям на ужас происходящего не располагали. Даже мысли о побеге бесследно растворились… Кроме них с Фильгаутом на этаже не было никого. По рассказам старика выходило, что на этот уровень ссылали самых отпетых мразей, дальше только Поцелуй. - Сколько ты уже здесь? – полюбопытствовала девушка, кажется, на второй день заключения. Может быть, и не на второй, однако она поняла, отчего Фильгаут столь болтлив. В молчании время будто то растягивалось до неприличия, то забывало сделать перерывов между приходами дементоров. - Даже один день здесь – долго. – неопределённо, невпопад ответил безумец, погрустнев. - Не помните? - предположила девушка. - Хах...Ха-ха-ха! Заходя сюда, мне было, вроде, 50…А сейчас я седой! Ха-ха! Фильгаут! - Фильгаут – послушно позвала она. - Кхм, да…Девочка, неважно сколько – огромные зелёные глаза всех оттенков смотрели пусто, словно у мертвеца. Черты лица заострились ещё больше и морщины, казалось, испещрили всю кожу - важно, что навсегда. В голосе сквозили обречённость пополам с отчаянием и смирением. Ответить было нечего. Тянулись недели. Узники Азкабана узнали друг о друге всё, вплоть до детского прозвища. И однажды девушка сказала, робко: - А я петь умею…немного…- тоска по хоть чему-то, кроме покрытых инеем стен стала невыносима. -Что ж ты молчала! Не молчи! - Мм, тогда, не суди строго, Фильгаут – глубоко вдохнув стылый воздух, она затянула песню на родном языке, первую, что пришла на ум в таких обстоятельствах:

Синенький, скромный платочек Падал с опущенных плеч. Ты говорила, что не забудешь Ласковых, радостных встреч.

Звонкий голос пролетел по коридору, отразился от тяжёлой двери и зазвенел пронзительным эхом.

Порой ночной Мы распрощались с тобой… Нет больше ночек! Где ты, платочек, Милый, желанный, родной? Помню, как в памятный вечер…

Девушка знала много песен и пела красиво, сказывалась когда-то оконченная музыкалка. Жизнь вынудила пойти по семейной стезе раскладчицы карт таро, хотя ей уверенно прочили карьеру великой певицы. Она пела, пела от всей души. Русские, английские, немецкие. Фильгаут говорил, что в жизни ничего прекрасней не слышал. Ей очень это льстило, даже новые песни сочинила. Казалось, стало чуть легче ждать своей кончины… Старик умер где-то через пару месяцев. Отмороженные ноги загноились ещё при прошлом соседе по этажу, дальше пошла гангрена. Фильгаут сгнил заживо, последние минуты проведя в бреду. Всё продолжал просить у кого-то прощения, каяться, что не хотел ничего плохого тогда, и всё же бесконечно виноват… Когда резко оборвались судорожные извинения, она осталась одна. - Прощай, Фильгаут – одинокая слезинка скатилась по безжизненной девичьей щеке, стекая на ледяной пол.

Раскудрявый клён зелёный, лист резной,

Больше некому было похвалить её песни, но девушка продолжала петь.

Я влюблённый и смущённый пред тобой.

Всегда выкладываясь на полную, хватаясь за единственную ниточку, не дающую полностью свихнуться.

Клён зелёный, да клён кудрявый…

Руки давно превратились в обтянутый шелушащейся кожей скелет, одежда наполовину истлела, а она продолжала петь. Прекрасный, отточенный годами тренировок голос делал коридор немного светлей. По нему гуляло не менее прекрасное эхо и словно из загробного мира доносился безумный смех Фильгаута. *** - Заходи, собака пожирательская! – бравый аврор, имеющий вид лихой и придурковатый, заталкивал в камеру Антонина Долохова. – Тьфу, поганое место. Этот последний, пошли отсюда! Авроры закрыли за собой тяжёлую дверь и на верхний этаж Азкабана опустилась тишина. Ненадолго, к слову. Пожирателям было что обсудить, да и тюрьма, стены которой пропитались отчаянием, страхом, муками, давила, подталкивая к диалогу, чтобы хоть как-то отвлечься. После ожидаемого, но всё равно крайне неприятного прихода дементора этаж заполнился стенаниями. Посреди них вдруг раздался завораживающий, внеземной девичий голос:

Как-то летом на рассвете

Заглянул в соседний сад,Там смуглянка-молдаванка Собирает виноград.

Я краснею, я бледнею,Захотелось вдруг сказать: «Станем над рекою Зорьки летние встречать».

Долохов в неверии прильнул к прутьям камеры, пытаясь высмотреть в конце коридора вероятную соотечественницу. Что и говорить, на Туманный Альбион русские заглядывали редко, а встретить их в Азкабане…

Раскудрявый клён зелёный, лист резной, Я влюблённый и смущённый пред тобой, Клён зелёный, да клён кудрявый, Да раскудрявый, резной!

На фоне звучал потусторонний безумный смех, столь же нереальный, как и девичий голос. В последующие годы до побега именно песни милой соседки помогали держаться в своём уме. Давно уже кончились темы для разговоров, разрешены старые конфликты, лишь звонкий голос, резонирующий от стен эхом, не давал забыть кто они, где они и почему. - Называйте друг друга по имени почаще, Тоня. Легче будет – посоветовала девушка в первый же день знакомства. - А тебя как зовут, красавица? – внешности соседки никто не видел, уж слишком тёмный был тупик, поэтому судили по голосу. -…Не помню – помолчав, ответила девушка. - Сколько же ты здесь сидишь? – поражённо выдохнул Долохов. - …Неважно сколько, важно, что навсегда – загадочно ответил девичий голос. - А что ты вообще помнишь? –подозрительно спросил Амикус Керроу. -…- молчание стало лучшим ответом, напугавшем до дрожи. На некоторое время опять повисла тишина. – А хотите, я вам спою? – как ни в чём небывало предложила она. - А давай! – с облегчением ответил кто-то из Пожирателей, разгоняя уныние. Около тринадцати лет спустя Беллатрикс всполошила всех, указывая на потемнение Метки Лорда. - Он жив! Жив! Ха-ха-ха-ха-ха! – веселилась женщина. – Тёмный Лорд вернулся! Скоро мы…Лорд заберёт нас! - О, я недавно как раз сочинила подходящую случаю песню! – сказала безымянная, когда Пожиратели подуспокоились. - Мы все внимание, красавица – ответил Антонин, прислоняясь к стене с пьяной улыбкой. За много лет в Азкабане Пожиратели успели стать едва ли не семьёй с безымянной певицей. Она всегда была радостна, если судить по интонациям, всеми силами пыталась не дать им уйти в себя, поддаться Азкабану. Никто ни разу не слышал, чтобы она плакала. Будто ни приходы дементоров, ни вымораживающий душу холод её не касался. Все в этой страшной тюрьме сходят с ума по-своему. Она стала маленьким солнышком, светящим из своего тёмного угла. Взрыв сотряс Азкабан: на месте стены в камере Беллатрикс красовалась огромная дыра. Лично прибывший Волдеморт выдал волшебные палочки и сдерживал – убивал быстро и эффектно – сбежавшихся на шум авроров, давая соратникам время опомниться. Выбравшись через покорёженные заклинанием прутья, Долохов первым делом рванулся в конец коридора, туда, где всегда темно. - Хей, красавица, время побега…-бодро сказал он, остановившись перед камерой безымянной певицы, да так и застыл. – Люмос – пробормотал мужчина непослушными губами, неверя своим глазам. Белый шарик света разогнал темноту. На каменном полу, у самой стены лежала запылившаяся мумия. Кожа на ней практически истлела, одежды не было, и в общем-то было видно, что лежит труп здесь очень, очень давно. - Как же… - Антонин, Мордред тебя задери, чего стоишь столбом?! – проорал кто-то из Пожирателей, подбегая к Долохову. – Какого…- резко севшим голосом прохрипел он, вглядевшись в освещённую Люмосом камеру. По заполненному шумом заклинаний коридору пролетело звонкое эхо песни. Вторил ему безумный старческий смех. Пока шла война, песни безымянной часто звучали в головах Пожирателей, сидевших на верхнем уровне тюрьмы. Это часто было последним, что они слышали перед смертью. Антонин Долохов погиб в битве за Хогвартс. Лучший боевик видел летящий в него сбоку красный луч и понимал, что защититься не успеет. Жизнь пролетела перед глазами: детство, учёба, путешествия…Картинка остановилась да так и замерла в Азкабане. Как наяву мужчина услышал прекрасный, с лёгкой грустинкой голос, эхом разносящийся по мрачному коридору:

Не для меня придёт весна,

Не для меня Дон разольётся,

Там сердце девичье забьётся

С восторгом чувств - не для меня.

Не для меня цветут сады,

В долине роща расцветает,

Там соловей весну встречает,

Он будет петь не для меня.

Упав на траву искалеченным телом, не в силах пошевелиться, Антонин смотрел на плывущие по небу облака. По виску стекала струйка горячей крови.

Не для меня цветут цветы,

Распустит роза цвет душистый.

Сорвешь цветок, а он завянет -

Такая жизнь не для меня.

Зрение размывалось, застилаемое холодной тьмой, а в голове продолжало звучать звонкое эхо Азкабана:

А для меня кусок свинца,

Он в тело белое вопьётся,

И кровь горячая прольётся –

Такая жизнь, брат, ждёт меня.

Пробудь ты даже один день в этой волшебной тюрьме, частичка твоей души умрёт, навсегда оставшись в стылых стенах. Долохов тоже остался там, вместе с безымянной певицей. Они теперь распевают военные русские песни, смеются с фразочек Беллатрикс, долетающих откуда-то из-за грани с безумным смехом, а после вместе реют бесформенными чёрными силуэтами над новыми соседями, пугая тех до седины и заикания.

Умершие в Азкабане остаются там навсегда.