Когда горят и падают листья

      Отражение в зеркале привело его в ярость. Бессознательный, почти животный порыв — и он уже не контролировал себя. Не прошло и пары секунд, как его кулак со всей силы врезался в ненавистное изображение. Стекло треснуло, но он не остановился. Зеркало с грохотом рухнуло на кафельный пол, а он не упал, а скорее обрушился вслед за ним, подчиняясь яростному импульсу. В беспамятстве он продолжал бить по осколкам, дробил их на ещё более мелкие части, и каждое крошечное стеклышко по-прежнему отражало его искажённое лицо. Он бил снова и снова, не чувствуя ничего, даже когда крупный осколок глубоко и болезненно вошёл ему в ладонь. Боль не доходила до сознания, затопленного адреналином.       — Жалкое зрелище, — прозвучал за его спиной холодный, знакомый голос.       Он был знаком до боли, до тошноты, до дрожи, от которой сердце замирало, но в своём ослепляющем гневе Роман его не узнал. Где-то на периферии сознания теплилась мысль, что нужно остановиться, но его руки, будто чужие, с ещё большим остервенением вдавливали осколки в пол, глубже загоняя их под кожу.       — Боже, Россия... Ты что, совсем с катушек слетел? — вновь раздался тот же голос, теперь с оттенком тревоги.       Рома с силой ударил по стеклянной крошке и резко обернулся. Человек, стоявший в дверях и до этого смотревший на него с привычной насмешкой и презрением, замер, и на его лице отразилось неподдельное потрясение.       — Россия? — тихо, отступая на шаг назад, произнёс Украина.       И только теперь Рома будто очнулся. Он не отвечает, как часто бывает. Наконец до него доходит весь ужас и абсурд происходящего. Так глупо. Так по-детски беспомощно. Разбить зеркало, пытаясь уничтожить собственное отражение... Это так жалко. Так... бесполезно.       — Россия, — Константин окликнул его снова, и в его голосе уже не было прежней робости, лишь нарастающее раздражение и недоумение, видя, что Роман пришёл в себя. — Объясни, что ты вообще делаешь? У тебя что, крыша поехала?       Рома молчал, опустив глаза. Его взгляд упал на руки — изуродованные, истекающие кровью, усеянные мелкими порезами и торчащими осколками. Эйфория ярости иссякла, и её место начала заполнять острая, пульсирующая боль. Он сомкнул губы, до крови прикусил язык, лишь бы не выдать ни единым звуком, что он чувствует.       — У тебя руки в крови, Россия, — повторил Константин, и в его голосе прозвучала напряжённость — странная смесь брезгливости и чего-то, отдалённо напоминающего волнение и заботу.       — Я знаю, — тихо, почти не размыкая губ, буркнул Рома.       Но алая жидкость всё равно выступила на его пересохших губах, окрашивая их в яркий, болезненный цвет. Тонкая алая струйка медленно поползла вниз по подбородку, задержалась на нервно вздрогнувшей мышце шеи и исчезла за воротником рубахи.       — У тебя появилась тяга к мазохизму? — спросил Костя, изысканно приподнимая одну бровь. Его поза была небрежной, но взгляд, скользнувший по искалеченным рукам Ромы, выдавал скрытое напряжение.       Рома медленно поднял на него взгляд. Его хмурое, затемнённое яростью лицо настойчиво намекало, что шутку он не оценил, и что Костя должен немедленно уйти, если дорожит своим спокойствием.       — Не смотри, как баран на новые ворота, Россия, — хмыкнул Костя, делая вид, что не замечает этой немой угрозы.       С Россией шутки были плохи. Он это знал лучше кого бы то ни было. Но он также знал, что в сознательном, адекватном состоянии Рома не сделает ему ничего серьёзного. Пусть будет груб, холоден, даже жесток — но это будет предсказуемо. А вот то, что он увидел несколько минут назад... Это пугало. Это была слепая, саморазрушительная ярость, в которой не было ни капли контроля. Костя был почти уверен, что, не приди Рома в себя, ему бы не поздоровилось. Впрочем, как и самому Роме — вон, во что превратились его руки.       — Украина, тебе что надо? — хмуро, сквозь зубы, спросил Россия. В его голосе не было интереса к ответу, лишь одно желание — чтобы этот разговор и сам Константин наконец исчезли.       — Да ничего... Просто интересно: чего это ты зеркало в пыль превратил? — с нарочитой, язвительной насмешкой ответил Костя. Он замолчал на пару секунд, прекрасно зная, что Рома не станет оправдываться и что-либо объяснять. Молчание было их привычным оружием друг против друга. — Придурок, — добавил он уже почти беззвучно, скорее для себя.       — Сам такой, раз ничего оригинальнее не придумал, — Россия резко отвернулся и грузно вышел из ванной комнаты, не глядя на "брата". Его широкая спина, напряжённая даже сейчас, скрылась в полумраке коридора.       Костя даже не повёл головой вслед уходящему. Его взгляд упал на пол, усеянный осколками. Они лежали хаотичным, сверкающим ковром, местами окрашенные в тёмный, почти бурый цвет запёкшейся крови. Вдруг ему дико, иррационально захотелось прикоснуться к ним — он не мог понять, зачем. Просто протянуть пальцы и ощутить острый, обжигающий холод стекла.       Много, очень много мелких осколков. Каждый из них — идеальная, острая как бритва геометрическая форма, готовая с лёгкостью вонзиться в кожу. И каждый раз после этого они снова будут запачканы кровью, следы от которой почти невозможно смыть до конца. Они въедаются в пористую структуру, оставляя призрачные, ржавые разводы. Осколки разбитого никогда не соединить.       Его руки, будто помимо воли, подняли с пола два небольших кусочка зеркала. Он попытался приложить их друг к другу. Края почти совпали, но тончайшая, неизбежная трещина, чёрная и бездонная, навсегда разделяла их. Он с силой сжал их в ладони, чувствуя, как стекло впивается в кожу.       Осколки никогда не соединить.       Зеркало было жаль. Оно было хорошим, старинным, в массивной деревянной раме. Помнило столько всего... Теперь — лишь груда блестящего хлама.       Осколки никогда не соединить в то, что было раньше. Цельное, гладкое, отражавшее мир без искажений.       А всё-таки хочется. Эта глупая, детская надежда — найти все части, сложить пазл и сделать так, будто ничего и не было.       Украина резко выдохнул, разжал ладонь и стряхнул с неё осколки. Он тоже вышел из комнаты, ощущая тяжесть в груди. Скоро должно начаться собрание. Ему нужно было привести себя в порядок — найти в этом огромном, холодном доме, где обычно проходили их встречи, другую ванную комнату — и успокоиться. Находиться здесь, среди обломков прошлого, больше не было сил.       Он взглянул на свою руку и увидел на указательном пальце тонкий, почти незаметный порез. Из него медленно проступала капля крови. Всё-таки поранился.