Именем твоим

      Старая оконная рама мерзенько поскрипывала от ветра; в камине доживало последние часы пламя, с треском доедая обуглившиеся поленья. Вот и всё, что нарушало холодную тишину покоев.       Было раннее утро. Петухи уже проорали и, наверняка, теперь бегали где-нибудь по двору. Диане не спалось. Она умирала. Умирала от скуки, от злости, но главное — от ожидания. Резкого, нервного, но в то же время ужасно тягучего и топкого. Занять себя ей было совершенно нечем: из развлечений — только игла да пяльца, которые матушка швырнула ей перед заточением. Книги, все до единой, велела вынести. Читать — занятие совсем не для юной леди. Остался только дневник, который Диана всегда прятала в перине, но писать туда почти что месяц было совершенно нечего.       Она прислонилась к маленькому окошку, сквозь мутное стекло наблюдая за жизнью, от которой её отрубили: молодой конюх выбежал из конюшни и нёсся к замку; служанка несла воду, покачивая крутыми бёдрами; ноябрьский ветер уносил с деревьев последние листья. Где-то вдалеке лаяла собака. Небо — серое и низкое. И поле, поле, поле, а дальше чернел лес — на ярды и мили, словно крепостная стена, одним видом своим предупреждающая: бежать некуда. Так оно и было: некуда и не с кем. Никто, кроме Неё, и так бы не захотел подставляться перед матерью, а уж после случившегося — тем более. Теперь она в этом замке совсем одна. Зашумела замочная скважина, скрипнула дверь. Диана рванулась через комнату, едва не врезавшись в служанку. Та предусмотрительно подняла поднос с едой повыше. — Ну? — Диана нетерпеливо впилась в неё взглядом. Должно же было быть хоть какое-то светлое пятно в этих сумрачных неделях. — Ничего, Ваше Сиятельство, — девушка сострадательно поджала губы. — Её увезли в семейное поместье, это Вы и без меня знаете. Ваша матушка послала с кучером письмо, что там — одному Богу известно. И больше ни весточки. Из замка никто в те края не выезжал, а от Вас послание передать — дело гиблое, матушка ваша… — Без тебя знаю, — огрызнулась Диана, отпустила её плечи и поплелась к кровати. — Ваше Сиятельство, завтрак! — Поставь и проваливай. — Матушка ваша гостей важных сегодня ждать изволит. Весь двор так и лётает! То сделай, это унеси… — Я сказала: иди! — почти прорычала она. — Да, Ваша светлость, — служанка сразу понурилась, стушевалась и молча закрыла за собой дверь. Назад в дом. Ни весточки. Жива ли Она вообще? Доехала ли? А отец? Диана как-то не удосужилась спросить, как он относился к Ней. Любил ли? А её, Дианину, мать? Что она написала? Неужели правду? Осмелилась бы? Такой позор…       А вдруг Её высекли? Или, хуже, отдают замуж? И Диана никогда больше не увидит её лица, не коснётся вьющихся волос, не заглянет в медовые глаза? Никогда… а ведь так и будет: никогда больше. Диана чувствовала, как надежда — глупая, безосновательная, но теплившаяся в её груди — стремительно гасла, оставляя после себя выжигающий сердце холод. Никогда. Глупо было пытаться, ещё глупее — надеяться. Они больше не увидятся.       Диана застряла в этом чёртовом замке, намертво зажатая в когтях матери. Единственная, кого она любила, теперь за тысячами акров, а перед носом маячит перспектива стать замужней клушей с оравой детишек — мать уже давно грозится подыскать ей жениха.       Она лежала, уткнувшись лицом в подушки. Каменные стены, казалось, сужались, наступая на неё со всех сторон, давя всё сильнее и сильнее. Тяжёлое осознание собственного безрадостного и безвыходного положения сжимало сердце в тисках; пошевелиться было так трудно, будто на неё рухнул потолок. Лучше бы рухнул.       И тоска. Острая, как кинжал, и ядовитая, как укус василиска. Диане так не хватало Её рук, губ, взгляда, прикосновений, ощущения нежной кожи под пальцами. Чтобы Она снова заглянула в глаза, почитала перед сном или собрала волосы, с которыми так и не научилась справляться Диана, в косу. Или хотя бы письмо. Она бы всё отдала за пару строчек ровным почерком на бумаге, пропитанной Её духами. Тоска по Ней, такой родной, тёплой, близкой и совершенно, совершенно недоступной. Тоска, с которой она не справлялась.       Огонь в камине совсем погас, и холод пронизывал тело сквозь лёгкую ткань ночной рубашки. Она лежала так, пока не услышала строгую поступь, которую Диана не перепутала бы ни с чьей. И как та вошла так бесшумно? Спина привычно напряглась, и Диана перевернулась на бок, чтобы не показать красных глаз. Послышалось раздражённое цоканье. — Вставай. Диана дёрнула плечами, проигнорировав приказ. Мать вздохнула. — У тебя есть полчаса, чтобы одеться, раз уж ты не сделала это вовремя, как все нормальные люди. И приведи в порядок волосы. Диана только фыркнула. Мать помолчала, сложила руки в замок — она делала так каждый раз, когда дочь её раздражала. всегда. — К тебе приехал доктор. — Кто? — собственный голос показался ей хриплым и чужим. Она откашлялась и, не выдержав, повернулась к матери, приподнимаясь на локтях. — Какой? Мать набрала воздуха: — Произошедшая… ситуация, — дипломатично начала она, — с детства я игнорировала твои… склонности, полагая, что это девичьи забавы. Но, Диана… всем нам теперь понятно, что тебя нужно лечить. — Она присела на край кровати. Диана сглотнула. — Это очень хороший лекарь! Лучший в наших землях!       Она протянула руку, чтобы сжать ладонь дочери, но Диана дёрнулась и отняла руку. Мать встала, расправляя невидимые складки на платье, и пошла к выходу. Уже в проёме спальни она развернулась: — Для всего замка ты слегла с лихорадкой, но слуги, разумеется, шепчутся. Я не дам этой мерзкой истории выйти за пределы замка. А ты, — она особенно выделила последнее слово, — ты не посмеешь снова опозорить фамилию.       Делать было нечего, и вот Диана, одетая и причесанная, замирала в ожидании, больно закусывая щеки и сдирая до крови заусенцы. Тяжелая дверь отворилась, и на мгновение все вокруг превратилось в мутную карусель; в ушах тонко и противно запищало, и она очень жалела, что рядом не стояло ничего, на что можно было опереться. Она больно впилась ногтями в ладонь в попытке привести себя в чувство. В дверном проеме появилась сначала мать, холодно сжимающая руки в замок, а за ней — отнюдь не стариком, каким Диана представляла своего будущего мучителя, а молодой юноша. В простом шенсе, брэ и плаще с огромной золотой пуговицей. Волосы у него отросли и касались шеи, а лицо… Диане трудно было сосредоточиться на чертах, но было оно очень, почти по-девичьи, нежным. С острым подбородком и прямым античным носом.       Он учтиво поклонился; Диана собралась с силами и слабо кивнула в ответ.       Она не слышала, что говорил доктор, но сил хватило, чтобы сфокусироваться на его улыбке. Он улыбался просто и спокойно. Так, будто ничего не происходило. Будто он не знал, зачем приехал. Будто не собирался сечь ее, пичкать травами, обтирать снегом, жечь огнем или одному богу известно, чем еще вытравлять из нее извращения и пороки. — Как? — сквозь пелену донесся до нее возмущенный возглас матери. — Я должна остаться! — Доверьтесь моему опыту, будет лучше, если Вы ненадолго нас покинете.       Он вежливо открыл дверь и настойчивым жестом указал матушке на выход. Возмутительная наглость! Если бы каждую клеточку тела Дианы не скручивало мучительное ожидание неизбежного, она бы даже улыбнулась.       Дверь закрылась. Он сделал пару шагов к ней, она — от него. И еще раз. И еще. Пока она не натолкнулась на софу, неловко размахивая руками в попытке не упасть, но все же приземлилась, больно ударившись головой о деревянную спинку. — С вами всё в порядке? — Диана кивнула, смущенная собственной неуклюжестью. — Давайте знакомиться, — он протянул ей небольшую теплую руку. — Люмьер.