Цель - добраться до земли.

Среди глубокой ночи, когда стоящие на полу рядом с матрасом часы молчали, прозвучала сильная, ничем не сравнимая сирена. Вскакивая на матрасе, капитан Кёрли недоумённо оглядывается вокруг. Его разбудил ужасный шум, который не прекратился и сейчас. До этого бесполезные лампочки в каюте мигали ярко‑красным, из динамика в потолке во всю визжала сирена вместе с голосом, который требовал занять места безопасности и пристегнуть ремни. Сердце колотится в груди, от чего вой сирен становится менее отчётливым — он слышит лишь свой собственный пульс и судорожное дыхание. Капитан рывком открывает дверь своей каюты; та жалобно зазвенела и отвалилась в месте, где он вместе со Свонси сто раз её ремонтировали. Он бежит как есть — в нижнем белье и в майке с рисунком подковы почти на всю грудь. С другого конца коридора уже приоткрылась пара дверей, выглядывает Аня, такая же заспанная и взъерошенная. Он почти пролетает мимо неё, не отвечая на вопрос «Что случилось?». Волосы липнут к лбу и лицу, он сбивается с ног и цепляется за углы и ступеньки по пути к кабине пилотов, потому что корабль дрожит, визжит и качается, явно прибавив скорость, чтобы лететь куда бы то ни было. Царапает ладони, сшибает одно колено и почти рассекает голень о острый, не закрытый угол металла, который он постоянно откладывал закрыть чем‑то мягким. Ударяется головой о низкий потолок, задевает предплечьем горячую трубу, царапает ступни о жёсткий и металлический пол, по которому нельзя ходить босиком. Но всё это меркнет под ярко‑алым светом, который слепит ему глаза, затмевая коридоры. У кабины пилотов, свернувшись жалким клубком, сидел второй пилот. Если бы он не сидел так заметно, возможно, его и не заметили бы. Посреди хаоса и воя Джимми обхватил голову руками, составляя собой максимально грустное и вызывающее жалость зрелище. Мужчина плакал, явно не в силах отреагировать на то, что они летят по курсу, ведущему к смерти. Камень холода упал ему в желудок от осознания того, как так получилось, что это случилось. Но времени падать в траур нет. Зубы скрипнули; Гранд пронёсся мимо друга, который, казалось бы, уже ничем не мог удивить, — но вот сегодня это получилось. Дверь хлопнула за спиной капитана, оставив неподвижного мужчину сидеть дальше. В кабине происходило куда более жуткое зрелище, которое он не забудет даже если его уложат в гроб. Он видит, как корабль на огромной скорости летит прямо в пояс крупных и острых метеоритов. Его отбрасывает назад; схватившись за кресло, мужчина сдирает ещё больше кожи на ступнях и коленях. Рана на голени кровоточит, заливая пол красным. Подтянувшись, капитан Кёрли торопливо хватается за руль, давит вперёд, затем вбок, изо всех сил; когда судно неохотно идёт вперёд, а потом боком, Гранд больно ударяется коленом о стол, пока вторая нога зацепилась за несдвигаемое кресло и, кажется, хрустнула где‑то ниже колена. Но Гранд совершенно не чувствует боли: в его крови горит адреналин и ужас, когда метеоритный пояс всё ближе и ближе, а судно лишь немного повернуло вбок. Кабина пилотов становится невыносимо душной и жаркой, словно весь кислород отсосали оттуда. Словно они летели к самому Солнцу. Корабль, кажется, тоже в ужасе от происходящего: его трясёт, как и капитана, который впервые в жизни готов на всё — и на церковь, и на молитву, и на пожертвования. Он готов уверовать во что угодно, даже в это судно, если оно сможет подчиниться и, в лучшем случае, отделаться огромной царапиной по корпусу, прямо по морде маскота‑лошади. Он давит на руль всем весом, что есть, рискуя вовсе его оторвать, другой рукой жмёт кнопки, желая хоть немного затормозить процесс. Когда голубые глаза ловят пространство между огромными камнями, он искренне хочет, желает и мечтает, чтобы с него сняли все кредиты; чтобы Свонси, как он грозился шепотом, дал ему по голове чем‑то тяжёлым; чтобы мир был хорошим; чтобы Джимми не был таким, какой он есть; чтобы Аня поступила; чтобы Дайске нашёл своё призвание; а он сам — лежал в кресле‑качалке и пил свой пюре‑фреш в окружении детей и внуков. Он согласен на детей, на памперсы по всему дому, угощает бесящего коллегу на все свои деньги алкоголем, прибивает, наконец, гвоздь в стену, чтобы повесить фото с дальними родственниками, кается за все грехи, что успел совершить или ещё не совершил, — и много чего ещё, лишь бы это старое судно, которое он иногда ругал, выровнялось и проскользнуло сквозь щель. Эти мысли сливаются с воем сирены «Близкое столкновение», от чего кажется, что это и есть его голос, его разум и его центр вселенной. Поэтому он несёт всё, что приходит в голову, лишь бы заглушить смертельный рок. — Прости, прости, я больше не буду есть за рулём, я больше не буду ругаться, что вода вечно холодная, — бормочет он, — обещаю поставить всюду замки, даже на унитазе. Я не против чистить каждый божий день сток, мне нравится всё, я люблю свою лестницу, только умоляю, прошу! Он не уверен, говорит ли это вслух, и может ли корабль его простить, если тот обижался. Имеет ли вообще корабль разум и существуют ли какие‑нибудь божества. Но ему искренне хочется, чтобы это прекратилось. Раньше капитан слышал, что «жизнь пролетает перед глазами». Она действительно пролетала, как листья в плену бушующего ветра. Гранд видел, как ел ягоды из бабушкиного огорода, заляпываясь в них. Как катался на велике, клеил звёзды к стене и потолку, сидя у отца на плечах. Как он с Джимми ели чипсы после учёбы. Долгожданное поступление в институт, как первый раз пошёл на свидание — неудачное. Как впервые выпил, переборщил, и его тошнило в туалете. Он неловко бреется, страдает из‑за первой любви. Изображает из себя гота в своей комнате, выдавливает прыщи, стесняется дуги на зубах, обнимает маму, дерётся подушками с Джимми, а с ним же потихоньку учится курить. Давится дымом, пока друг смеётся и вволю затягивается одной сигаретой на двоих. Первый полёт в космос: моет там туалеты, потому что был таким же стажёром, как Дайске. Только тогда капитаном был не Свонси, а очень язвительный старый капитан Гарри, который ненавидел его больше, чем свою покойную жену и эмигрантов. Болтает с Аней, узнаёт о её трагедии, которая случилась по его же вине, и теперь хочется ударить Джимми не только подушкой и не в шутку. Гранд никогда не думал, что его тридцать пять лет пройдут так быстро, что он закончит жизнь тем, что снова разгребает дерьмо за другом. Теперь он не сможет собрать себя по кускам, если они умрут. Его размажет по всем этим экранам, которые светились кроваво‑алым цветом. Его тело будут оттирать не один день. И он не готов. Он не готов умереть, не готов сделать это вот так. Джимми часто приносил проблемы. Так было всегда, когда он звал его в гости. Его наказывали за разбитую вазу, за порчу обоев, за то, что он обидел девочку из соседнего класса, за сигареты в школьном туалете, за вмятину на машине соседа, за травку, за маты и за многое другое. И каждый раз — из‑за, или даже за Джимми, который всегда умудрялся вовремя убежать. И он всегда заступался за друга. Зачем? Корабль дребезжит, мета́лл скрипит от соприкосновения, когда протискивается между двумя камнями, но не повреждается настолько, чтобы выстрелить во все стороны пеной. Гранда трясёт вместе с судном, он уже давно оглох от сирен, ослеп от красного и, кажется, стал парализованным ниже пояса, потому что не чувствовал ног. Корабль летит и летит, несётся как ужаленный в задницу кабан — поцарапанный и напуганный от того, что могло случиться. Сирена перестаёт орать, когда он выходит на безопасное пространство и выравнивает их к знакомому курсу, протоптанному другими кораблями. На мгновение мигает зелёным — несправедливо коротко, в отличие от ярко-красного. Он мокрый, словно после душа. Сошёл холодным потом, пока рулил. Майка неприятно липнет к груди, а капли солёного пота льются по шее и вискам. Его дрожащие пальцы неловко вертят назад ключ, который отвечает за автопилот и который был небрежно повернут не в ту сторону. Закрывает крышку. Это всё похоже на сон, потому что в ушах у него звенит, а руки делают это лишь по привычке. Капитан Кёрли смотрит на чистую дорогу — бескрайний космос. Самый обычный космос. Его трясёт ознобом, скачет давление, и кажется, что он и в правду оглох — как минимум на правое ухо. Подняв себя дрожащими руками с пола, он держится за кресло, пачкает его кровью и, шаркая разбитыми ногами, вылезает из кабины, чтобы посмотреть. На него смотрят три бледных лица с круглыми глазами — такие же растрёпанные, как он сам. Они должны быть на защитных местах, но они почему-то тут. Он смотрит на них, потом на Джимми, который… не поменял своего положения, разве что плакать перестал. Ему всё ещё так страшно, что он даже не в силах почувствовать хотя бы разочарование. Потом, переведя голубые глаза на оставшийся экипаж, тихо уточняет: — Аня. Скажи, у нас... есть успокоительное? Ему нужны все, какие у них есть. Иначе сердце разорвётся. Он может слышать, как то пытается выйти, разбив его рёбра. Он умрёт не от того, что его мозг размажет по экрану, а от того, что у него случится инфаркт. Но несмотря на состояние, его голос звучит ненормально спокойным — как если бы он был на грани припадка. Он и в правду был на грани. На грани того, чтобы не упасть на пол прямо сейчас. Помогает стена рядом. Свонси открывает рот, набирая воздуха побольше, чтобы начать тираду. Кёрли не готов слушать. Он больше ни к чему не готов. Его тошнит. Он точно готов вырвать. Он как назло хорошо и крепко поужинал, чтобы выкинуть всё содержимое на пол, уже переваренное. — Какого х— Поднимая руку, Гранд прерывает его, не дав пойти потоку ругани и вопросов. Свонси краснеет, бледнеет, захлопывает рот. Он похож на рыбу, что выкинули на берег. Его щёки трясутся, а глаза выпучены. Аня неловко кивает насчёт вопроса о таблетках. Между ними впечатляющая тишина и слаженность. Они и так умеют? — Конечно... у нас они есть. — Принеси их и аптечку сюда, пожалуйста. Ведь я не смогу дойти до медпункта сейчас же. Он смотрит, как Аня едва не бежит назад за аптечкой. Потом смотрит на стоящего за техником Дайске, который стоял так же — в одних трусах, только уже без майки. В каютах было всегда душно. Казалось, только Аня спала вся одетая под горло. — Дайске, оденься и принеси верёвки. Свонси, арестуй второго капитана. Дайске не сдвинулся с места, шокированно распахнув глаза и приоткрыв губы. — А что случи— У Гранда дёргается нижнее веко. — Иди уже давай! Терпение не выдерживает — у него и у Свонси. Они рявкнули так громко, что, возможно, их услышала даже Аня в другом крыле. Они смотрят, как парня сдувает ветром, и он возвращается в рекордно короткое время — с верёвкой в руках. Так же в трусах. Забыл переодеться. Джимми берут под «арест» без сопротивления и концерта. Ему в целом словно бы всё равно. Ему всегда всё равно. — И куда его? Свонси, кажется, хочет плюнуть в лицо зажатого и словно потерянного мужчины. Они даже не спрашивают, почему он дал такое распоряжение. Или им самим не было значения, кого винить в смерти сейчас? — Куда хотите. Просто присмотри за ним. Оденься уже, Дайске... Он смотрит, как стажёр мнётся с одной ноги на другую, явно замирая. Коридоры, в отличие от кают, были холодными. Поднявшись назад в кабину, Гранд оседает грудой костей на одно из кресел, безвольно смотря в зелёные мониторы. Ему кажется, что он не чувствует рук и ног. Ему кажется, что они давно разбились, и он умер. Пространство перед ним — просто иллюзия его умирающего мозга. В дверь скребутся, но у него нет сил ответить. Сколько он сидит вот так? — Я принесла медикаменты… Аня сама открывает дверь, не дождавшись разрешения, и заглядывает в кабину. Он поворачивает голову, пусто смотря на девушку. Ну да, верно, он попросил принести ему таблетки. Она заносит аптечку, плед, воду и два ведра. С водой и без. Ещё полотенца… как она смогла всё это перенести? — Капитан? Вы весь серый… Девушка подходит ближе, наклоняется к нему. Глаза бегают по пепельному лицу мужчины, по посиневшим губам и носу. У него приступ? Это похоже на приступ. Я не знаю. Я ничего уже не знаю. — Вы слышите меня? Сэр? Ладони поначалу нерешительно тормошат за плечи, но, не видя реакции, испуганно прикасается к холодным щекам и лбу. — Капитан Кёрли, пожалуйста, вы слышите меня? Мне важно, чтобы вы ответили. Но он не может ответить. Голос доносится как будто из-под воды, от чего кажется не до конца реальным. — О… о, это плохо. Это нехорошо… Аня тихо бормочет, отступая, чтобы осмотреть картину в целом. Помимо того, что вид застывшего и серого капитана вызывал страх и дискомфорт, как и его замершие голубые глаза, которые, казалось, видели саму пустоту. На полу, у ноги мужчины, скопилась небольшая лужа крови. Потеряв дар речи, Аня торопливо, едва не ломая аптечку, выуживает перекись и бинты, промывает вытянутую рану на голени, что вызывает хоть какую-то реакцию у капитана. Кёрли морщится, тихо всхлипнув. Он едва заметно дёргает раненой ногой, словно хотел, чтобы она перестала её лечить. И слава богу, что при промывке раны оказывается, что она не сильно глубокая. Её не нужно шить. Потом девушка приподнимает ногу, укладывая на соседнее кресло, прикладывает бинт. Обматывает ещё одним и подкладывает под его ногу пару вещей в виде курток, скомкав в шар, чтобы нога была приподнята — так можно было остановить кровотечение. Вернувшись вновь к бледному лицу, она притирает руки от крови, торопливо смачивая их тёплой водой. Приложив их к щекам, осторожно похлопывает, пробуя растереть. — Сэр, мне важно вас услышать, это… Может быть приступ шока. Она вынуждена хлопнуть по щеке немного сильнее и сама вздрагивает, когда в голубых глазах проявляется понимание, а после — испуг. Хорошо. Прекрасно. Это куда лучше, чем его отсутствие. — Аня? — Да? Медсестра нервно одёргивает руки, сжав пальцы в кулаки, когда к белому лицу начал идти поток крови. Но и дыхание капитана участилось. — Я почти умер. Констатирует, начиная точку невозврата от страха. Понимание приходит только сейчас, зажав глотку, не давая дышать. Мир начинает расплываться в его глазах. Он мог умереть. Они все могли только что умереть — или остаться частично в живых, но это было бы так же ужасно. Их мир закончился бы вот так — на этом судне, которое бы плыло в космосе неизвестно сколько дней или месяцев. Он мог умереть мучительной смертью в огне, а остальные бы страдали от голода через пару месяцев. Его снова начинает трусить, тошнить. Тело прошибает холодный пот, и он впадает в бездну паники. Сама смерть дышала ему в затылок. Забудьте о старушке с косой — это не так. Смерть — это гул сирены и красный. Множество красного и калейдоскоп прошлого. Мир вращается вокруг него, кресло, на котором он сидел, уходит из-под тела, от чего руки рефлекторно вскидываются вверх, цепляясь за первое, что попадётся. Первым попались руки Ани. — Я… я мог умереть. Ты могла умереть. Это судно могло разбиться, мы бы все погибли. Я не могу дышать, мне… я не могу! — Пытаясь сделать полный вдох, он терпит провал. Ему кажется, что его лёгкие наполнены копотью, а на горле висит удавка. Отпуская её руки, он торопливо пробует нащупать то, что его душит, но натыкается лишь на свою шею. Это не помогает, потому что ему кажется, что рук у него нет. — Я уже мёртв? Я не могу!.. — В голосе проскальзывают истеричные нотки, на глаза наворачиваются слёзы, и он чувствует, что становится хуже. — Нет, нет, всё… всё уже нормально. Вы очень испугались, но уже всё нормально! — Аня находит, что сказать, не сразу, торопливо садится ближе. О, она… она читала. Это шок. Или паника. Это было очень далёким от просто пореза или перелома. На курсах никто этому не учил, но ей хватало любопытства, чтобы читать. — Я не чувствую моих ног и рук. Почему я не могу чувствовать?.. Я-я… я хочу домой. Мне очень страшно. — Озираясь, кажется, что мир уже почти почернел вокруг. Всё плохо. Плохо-плохо-плохо! Хватит. Хватит с него. Он больше не может так, он больше не хочет этого. Ему просто хочется на землю. На свой кусок булыжника. Подальше от всего. Ему уже хватило новых начинаний. Слёзы скатываются по щекам, пальцы цепляются за обивку кресла, сжимаясь — стоит ему отпустить руки девушки. Это не помогает. Ничего не помогает. Казалось, словно мужчина постарел разом на десяток лет. Его лицо было чуть менее бледным, но таким же испуганным. Он не может контролировать себя, свои слова и то, что откровенничает. Какое дело, как и что он уже скажет? — Капитан, пожалуйста… Вы тут. Всё хорошо. У вас всё целое, всё на месте… Вот же… — Аня берёт холодные и мокрые руки в свои, мажется в еле сочащейся с ладоней крови, сразу осматривает поцарапанные места. После демонстрирует их впавшему в шок мужчине. — Они есть. Вы чуть-чуть поцарапались, но это заживёт. — Голубые глаза пристально смотрят на неё, словно пытаясь уличить во лжи. Поток бессвязных слов на мгновение стихает. Как… как ты можешь знать? Даже я больше не знаю, что будет с нами… но… как?.. — Попробуйте повторить за мной. Это поможет. — Поможет? Но ему уже ничто не поможет. Они точно разбились. Это случай один на миллион. Умерли. Все погибли, и он вместе с ними, как положено капитану. Страшно. Хватит! Хватит-хватит-хватит… просто пусть всё будет как раньше! Он был не готов. Ни один урок в школе и институте ему не пригодился в эту секунду. Держа его руку, Аня наклоняется ближе к пальцам, после чего, показательно набрав воздух, также дует его — делая тёплым. Ему нужно было заземлиться, и так как счёт чисел не поможет, нужно было делать упор на прикосновения. Тёплый воздух доходит слабым ощущением до кончиков пальцев. Капитан сдавленно хрипит, пытаясь прошептать, что у него ничего не выходит. Лёгкие закрылись. Они точно закрылись! Его губы дрожат. — Можете. Вы точно можете, — Удавив страх в голосе, Аня старается сделать его мягче. Сжав его пальцы, прикладывает другую руку к плотной, подтянутой груди, сжав губы. Ей… нужно быть располагающей к себе. Нужно быть такой, чтобы хотелось доверять. У неё всегда были с этим проблемы. Сейчас нет дела до её неудачливости. В её руках — падающий человек. И если он упадёт, станет ещё хуже. — Повторяйте. — Аня приоткрывает рот — достаточно широко, чтобы было понятно, как вдохнуть. Она никогда и никого не учила дышать. Как это — учиться дышать заново? — Когда… вы вдохнёте, ваша грудь будет прислоняться к моей ладони. А когда выдохнете — отстраняться. Вдох. — Возможно, ему нужен стимул? Как помочь вернуться назад человеку, который всё время, что она его знает, на всё отвечает и пишет: «всё хорошо», «я в порядке», «день прекрасный»? Человек перед ней ей не знаком. Он приоткрывает рот судорожно, едва сдерживая слёзы, пробует повторить. Его трясёт, как маленькую собаку от холода. Воздух идёт, как через сито. Неохотно. Он звучит, как фильтр. Как астматик. Как сквозняк под дверью. Грудь поднимается, упираясь в женскую руку. Прикосновение отдаётся прохладой. — Верно… верно. Теперь выдох… Выдыхайте, сэр. — Выдох выходит со свистом. Он чувствует, как опадает его грудная клетка, как отстраняется её неожиданно ощутимая рука. Смотря на лицо девушки, которая дышит вместе с ним, он понимает, что хочет расплакаться. Это всё было ужасно. Казалось, что кто-то взял и нарочно бросил его в колодец с водой, как котёнка. Ему так хотелось плакать. Я хочу домой. Пожалуйста. Я просто хочу домой. — …Не держите. Если хотите плакать — плачьте. Всё уже случилось. Никто не пострадал. Мы летим дальше. — Аня подсаживается ближе, на подлокотник кресла, осторожно придерживая своего капитана за плечи. Странно было делать это первой, быть тем, кто утешает его. Разве такой человек нуждался в таких вещах? Обычно Гранд был тем, кто утешал и помогал. Он знал, как успокоить. Всех, кроме себя. Ей нужно было взять эту ответственность на себя. Она обязана ему помочь. Даже если потом её вырвет от страха на пол. Было хорошо, что удалось сесть. Иначе, после услышанного с его уст, она бы точно упала. Они могли умереть этой ночью. Ложась спать, никто не мог подумать, что это был бы последний вечер. Как бы ей ни хотелось сойти на землю сейчас же — это явно не могло быть так. Смерть дышит в затылок сухим смехом. Делается холодно, от чего обняться казалось неплохой идеей. Аня никогда не была тактильной, но сейчас её трусит небольшой озноб. У неё температура? Почему в кабине так холодно? Можно ли было обнять его? В обычном времени капитан не возражал против кратких объятий. Он был бы согласен сейчас? Спрятаться. Спрятаться в его руках и груди, таких огромных. Но показывать страх и нерешительность сейчас нельзя. Не когда на неё смотрят как на спасательный круг в одном экземпляре. Это ты его сейчас вытягиваешь. Даже если он и не смог сделать этого для тебя. Его губы едва заметно дрожат, как если бы мужчина хотел что-то сказать. Руки приподнимаются и нерешительно сжимают пальцы на подоле её халата. — Я... я не... мне не... не, нужно... всё в н-норме. Нельзя... — На лице проскальзывает осознание, проблеск прошлого. Правила так засели в голове, что даже на пороге смерти будет помнить? Или среди лепета она просто не поняла, что он хочет? — Мне и находиться тут нельзя... но сейчас случилась плохая ситуация, и можно... на время забыть о правилах. Как думаете? — Карие глаза смягчаются, она осторожно проводит большим пальцем по внешней и неповреждённой стороне его ладони. Даже будучи таким, умудряется... врать. Он всегда так врёт? Всегда молчит, когда трясёт от испуга? Как можно волноваться о других и правилах, когда едва не умер? Это раздражает. Нельзя. Не сейчас. Она потом скажет, потом отругает. Отругает? Она? — Я... я не хочу нагружать... — Голубые глаза выглядят непривычно уязвимыми и до ужаса грустными. Казалось, что омуты бриза затопила буря. Но это лучше, чем немая пустота. Ладонь нежно, насколько может, проводит по спутанным волосам, располагая прижаться ближе. Они не обговаривают эту идею. Ему позволяют уткнуться в тонкое и хрупкое плечо. Стать на время ужасно слабым, уязвимым и бесполезным, напуганным. Не позволяется лишь закрыть лицо руками, чтобы спрятать грады покатившихся слёз. — Не надо, там раны, испачкаете лицо и занесёте инфекцию в руки... Вас никто не увидит. Мы... — Аня вздыхает. Какой ужас — чтобы помочь снять панику, ей надо сказать это. — Мы не запишем это в протокол, Гранд... никто не будет знать. — Шею опаляет сбивчивое, мокрое дыхание, тело же покрывается мурашками, когда шершавая от волос щека прикасается к открытой ключице. Прикрыв глаза, осторожно проводит по его спине, чувствуя уже не такую сильную дрожь. Обычно, редко когда она к нему по имени. Он к ней — да, это... как-то сложилось с самого начала. А вот наоборот — сложно. У него выходит сделать полноценный вдох, и это похоже на пробитие плотины, потому что на выдохе он рыдает как не в себя. Это прогресс. Поначалу это кажется громким, но почти сразу плач становится беззвучным, единственное, что его выдаёт — это то, что у неё делается мокрым плечо и одежда под его лицом. Аня прикрывает глаза, глубоко вдыхая, чтобы тоже постараться успокоиться. Вместе со вздохом слышит запах его волос, кожи. От капитана пахнет немного шампунем с, кажется... оттенками мёда? Что-то сладкое. Запах кожи и пота, потому что он весь был им покрыт сейчас. Он липкий и мокрый. Её ладони осторожно растирают застывшие плечи и спину, потому что нельзя ему мерзнуть. Нельзя позволить упасть в ту пропасть, с которой выйти куда сложнее. Это стало последней каплей в огромной плотине воды. Казалось, что за всю жизнь он так не рыдал и не чувствовал боли, как сейчас. Его кинуло в жар, от чего кончики пальцев рук и ног стало покалывать. Он стиснул медсестру в почти удушающих объятиях, но не услышал ни одного протеста. Пачкая ей халат и тонкое ночное платье слезами и потом, потерял любую способность говорить, чтобы хотя бы извиниться. От чего стоило дыханию кончиться для слёз, как мозг подкидывал новые мысли, от которых становилось даже больнее, и желание плакать возвращалось, потому что ему делалось обидно за себя из прошлого, и за себя настоящего, и за себя будущего. Ему делалось злостно за Аню, за экипаж. Казалось, мозг издевается над ним, подкидывая одно за другим воспоминания, когда хотелось злиться или плакать. Он плакал обо всём — о том, что только что случилось, потому что ему всё ещё безумно страшно. Думал о том, как это больно — перестать чувствовать, что ты в своей тарелке. Это било почти так же больно, как смерть родителей, ведь теперь казалось, что он существует, а не живёт. Никакой возраст не сделает его готовым — увидеть сначала отца, потом мать в гробу. Это лишало сна, аппетита и бодрости, оставляя только эти чёртовы мысли. И пустоту. Что он проживает... не то, что мог бы. Не чувствовать поддержки, не иметь близких. Быть душой компании, но никто его, там, на земле, не ждёт. Да и кто бы стал, если его нет по году и больше? Последний человек, кто мог бы его ждать — чуть не разбил корабль. О том, как больно потерять сначала родителей, а потом и человека, который был больше, чем просто друг. Он был братом. Нельзя остаться равнодушным после стольких лет вместе. Нельзя просто... оставить это. Даже если надо, даже если уже больно самому. Потому что он слишком быстро привязывается, и слишком долго учится доверию. Теперь у него больше нет доверия. Будучи взрослым, друзей завести куда сложнее, от чего детские связи береглись с трепетом, даже если те творили плохие вещи. Даже если те были насильниками и крушителями корабля? С горла срывается тихий хрип. Его друг, брат, семья — был насильником и почти стал убийцей. Это то, что ты берег. Был тем, про кого он слушал по утрам в новостях, жуя свои мюсли после пробежки. Это было чем-то мерзким, далёким, что никак уж не могло приключиться с ним или с кем-то из его близких. Гранд морщил нос, переключая канал с очередной историей про насилие. Это всё было не для него. Он всегда был выше этого. Ну да, выше. Захотелось новых вершин, капитан? Пальцы сжали подол халата Ани. Аня. Она жила вот так, терпела это всё, потому что: жертвы не говорят о насилии, стыдясь и избегая этих тем, боясь недоверия и непринятия общества. Это бубнит занудный голос какого-то психолога под новостью о жёстко изнасилованной в переулке девушке. Он всегда думал, что это враньё. Как можно не поверить о таком? Можно. Тупой ты придурок, наивный идиот... Джим, его приятель, его вторая рука, человек, которого он знал как себя самого. Изнасиловал девушку. Он проявил насилие к другому человеку и проявлял его до самой попытки саботажа. Человек, с которым он ел с одной тарелки, спал в одном помещении, пил с одного горла и отдал бы всё, что тот бы ни попросил. Джимми всегда был таким? Что он мог упустить, что не заметил, как человек стал преступником под его носом? Аня беременна сейчас, в её утробе растёт плод, который был сделан кровью и похотью. И она не имеет выбора: рожать его или нет. У них нет гарантий, что она сможет родить. В душе холодеет. А если она родит раньше? Кто примет роды? Если будут осложнения? Чем кормить и где их устраивать, если тут не предусмотрено места для матерей и младенцев? — Прости меня, — Он выдавливает первое, что получается, после долгого молчания. Голос звучит сорвано, словно он кричал несколько часов. -Ты... ты была права. Во всём. Всегда была права, и теперь я это вижу, – Он шепчет, судорожно сжимая в руках её халат. Его голос прерывается, полным искреннего страха. Поднять голову – непосильная задача, страшно даже представить её лицо. -Прости меня. Умоляю, прости. Я возьму за это ответственность, о чём бы ты ни волновалась, я...- Он отстраняется, морщась от липкой, влажной тяжести на собственном лице – слезы и сопли. Испортил её жизнь, её халат... Что он испортит дальше? Перед ним – её карие глаза, покрасневшие, мокрые от слёз, которых он даже не заметил. Капитан, – немой вопрос повисает в воздухе. Что ты будешь делать? Поедешь за арбузом зимой? Примешь роды? Воспитаешь, как своего, ведь родитель – не тот, кто создал, а тот, кто воспитал? Сотрёшь память о том, как появился этот ребёнок? Или выкинешь младенца в открытый космос? Мысли вихрем проносятся в голове, каждая – удар по его сознанию. Как ты планируешь брать чертову ответственность за то, что уже нельзя решить? Это не просто нагоняй от отца за рисунки на стенах, которые тот никогда не узнает. Не отсидка лишнего урока за друга, испортившего школьный туалет. И уж тем более не подлизывание к преподавателю ради зачёта. Он даже не осмелится заикнуться об аборте. Аборт? Да ну? Ты же потеряешь сознание от крови и женских гениталий! – язвительный голос, казалось, звучал всю его жизнь. Главное – Аню не прикончи, чтобы жизнь её не казалась такой сладкой. Близорукий идиот... – внутренний голос насмехается, добивая его. Капитан опускает взгляд, затем голову, словно безвольная шея больше не выдерживает её тяжести. Что он может сделать здесь? Может, пойти и засунуть Джимми в задницу тот пистолет, который Ане следовало выдать ещё на Земле? Беспомощность накатывает с новой силой. Какой толк от его статуса, если он не смог помочь даже здесь? Слезы, казалось, закончились, но он видит, как они падают на его голые ноги. И он ревет. Смеет реветь. Потный, замызганный, в одной майке и трусах. Жалкое зрелище. -Гранд...- Его голову приподнимают ладони. Немного влажные, пахнущие железом. Он с трудом сдерживает желание отвернуться. Обращение режет слух своей непривычностью. -Скажите, Вы можете дышать сейчас? В её карих глазах плещется боль. Он смотрит, вдыхает полной грудью, выдыхает, чувствуя себя непривычно живым и одновременно невыносимо тяжелым. Тело стало ватным, словно весит тонны. Он даже не может разжать пальцы, сжимающие её халат. -Чудесно, – Аня заметно расслабляется в плечах, проводя по взмокшему лбу, убирая волосы с его лица. Её, казалось, совсем не тронуло ни испорченная одежда, ни его жалкие извинения. -Это... давайте отложим обсуждение... моей личной ситуации немного на потом Она выдавливает улыбку в уголках губ, которая выглядит совершенно неестественно. Он находит в себе силы нахмуриться. -Но... -Просто не сегодня. Но я... подумаю. Его глаза распахиваются шире. Подумает? Она правда подумает? -Но сейчас... сейчас я бы хотела закончить с Вашими ранами. И чтобы... Вы попили воды.- Мужчина кивает. Всё, что угодно. Ты можешь попросить всё. Выпрямиться, сесть ровно, отстраняясь от неё – невероятно тяжело. С Аней... было необычно тепло. Давно прошло время, когда он мог так просто пригреться. О чем ты думаешь? Его взгляд замечает пятна крови на её одежде. Плечи напрягаются. -Откуда?- -Это Ваша, – она кивает на его руки, взглядом на ногу. А что с его ногой? Забинтована. Когда успела? Ему протягивают стакан с холодной водой. Ладони... саднят, мокрые и покалывают. И трясутся, как у наркомана. Настаивая на том, что бы взять стакан самостоятельно, он понимает, что прежде чем донесет его до рта, расплескает всю воду. холодные, тоже мокрые, покрытые красными и багровыми кровоподтеками, ложатся поверх его. Стакан тоже теперь в их общих ладонях. Они переглядываются. -Всё хорошо, всё будет в порядке.= Аня подносит воду в стакане к его рту. Он торопливо пьет, осознавая, как его теперь сушит. Капли воды катятся по заросшему подбородку, капают на грудь и стекают по шее. В кабине тихо, только его судорожное дыхание и давка водой, потому что пить и дышать одновременно было невозможно. Капитан давится и кашляет, снова пьёт и снова поперхнётся каплями воды, потому что слишком рано делает вдох. Когда холодная вода льётся в его нутро, неожиданно приходит мысль, что хочется жить. Он живой, живой. Это похоже на мандраж. На эйфорию. Может, поэтому младенцы плачут, когда рождаются. — Вы чувствуете себя? — Когда Аня забирает из его рук стакан, проводит на пробу рукой по колену с синяком, рядом с кожей, которую он счесал, пока бежал. Синяк угрожает стать чем-то большим, и он чувствует боль. — Да. — Аня кивает чему-то своему, потом моет руки и надевает перчатки. Наверное, только когда она снова достала перекись и вату, мужчина понимает, что болит у него не только колено. Когда он успел так пораниться? — Вам сильно больно или можете потерпеть? — — У меня сердце болит. — Неожиданно признаётся, подняв взгляд от так же трясущихся рук. К ним добавился непривычный стук в груди, который болью шёл по руке и плечу. — …Ясно. Не двигайся пока. — Аня напрягается, откладывает перекись, достаёт стетоскоп и слушает. Холодный металл заставляет покрыться мурашками, а волоскам на теле — привстать дыбом. Потом девушка роется в аптечке, отсчитывает какие-то таблетки. Комната снова плывёт перед глазами. — Выпей, с водой. — — Тошнит. Меня вырвет. — Это уже понятно, когда таблетка уже во рту, а стакан прислонён к губам. В желудке всё поднялось выше. Не заставляй меня, пожалуйста, не надо, я больше не могу. Аня с впечатляющей решительностью едва не засовывает ему в глотку медикаменты — под протестующее мычание и давку. Оседлав его бёдра, она делает это ловко и быстро, едва встречая сопротивление. От её пальцев на языке желудок негодует, всё летит уже к горлу, но она каким-то образом останавливает это. Таблетки внутри, капитан же устало полулежит в кресле, чувствуя себя отвратительно. Когда мрак сгустился, он смотрит на её лицо, на руки, которые осторожно взяли его предплечье, на котором расплывалось огромное пятно ожога. По какой-то причине мужчину начинает мутить от этого зрелища, как и от запаха стали с его рук. — Кошмар… — Тихо констатирует, прежде чем в ушах зазвенело, а тяжёлые веки опустились, закрывая его глаза, погружая под воду, где была просто пустота. Ни красного, ни зелёного цвета там не было. Как и мерзкого ожога на его руке и саднящей боли во всём теле.