Неважно, в чьём теле

Тьма в тронном зале Аида была не просто отсутствием света, а плотной, бархатистой субстанцией, поглощающей звук и свет. Владыка Подземного Царства сидел на своем троне из черного обсидиана, опершись подбородком на кулак. Его взгляд был устремлен в никуда, в бесконечную даль пещер, но видел он не их. Он видел солнце. Он видел поля, усыпанные асфоделями, но не теми, что росли в его владениях, а теми, что колыхались на поверхности под ласковым ветром. Он видел ее — Персефону. Сейчас она была там, с матерью, Деметрой. Шесть месяцев разлуки. Каждый раз они казались вечностью. Зал был пуст. Придворные, души усопших, даже верные Геката и Танатос — все дали ему пространство для уединения. Все понимали: отъезд царицы оставляла в душе Аида зияющую пустоту, сравнимую с самой Эребовой бездной. Он не заметил тихого шелеста в дальнем углу зала, где тени были особенно густы. Не заметил, как из них выпорхнула маленькая, ничтожная фигурка, прижавшая к груди странный предмет, мерцающий тусклым, болезненным светом. Это был Морфей, один из тысяч мелких божков снов, чье тщеславие и зависть давно разъедали его душу. Он затаил обиду на Владыку Мертвых за какой-то давний, мнимый пренебрежение. «Правда ли они любят друг друга? — вихрем крутилось в его голове. — Или это лишь договор, скрепленный силой и гранатовыми зернами? Может, Аид заколдовал ее, силой удержал? Я заставлю их доказать это. Всему Олимпу станет ясно, что их брак — фарс!» Артефакт в его руках, известный как «Сердце Афродиты Наизнанку», был опасной игрушкой. Он не просто менял пол того, на кого был направлен. Его магия, рожденная в хаосе древнейшим божеством, простиралась и на супругу или супруга жертвы, меняя и их, создавая из пары новую, зеркальную. Сработает он не сразу, давая время для осознания и ужаса. Морфей, пользуясь погруженностью Аида в свои мысли, прошептал заклинание. Светящаяся сфера в его руках рванулась и, словно призрачный светляк, коснулась виска Владыки. Аид вздрогнул, почувствовав странный, холодный укол, и провел рукой по коже. Ничего. Лишь смутное, неприятное ощущение. Тень Морфея уже растворялась в стене, оставив за собой лишь тихий, ядовитый смешок, который Аид принял за эхо собственных мрачных мыслей. Через два дня его ждала участь, о которой он не мог и помыслить. Аид стоял в своих покоях, глядя в огромное зеркало из отполированного черного камня. Отражение показывало ему его привычный облик: могучее тело, облаченное в темные одежды, властные черты лица, густые черные волосы и бороду, в которых, как казалось, застряли звезды подземного неба. Но что-то было не так. С самого утра он чувствовал странную слабость, легкое головокружение. Его собственная кожа казалась ему чужой, слишком чувствительной. Лязг доспехов, который обычно был для него музыкой власти, сегодня раздражал. «Тоска, — попытался он убедить себя, поднося к виску кубок с вином, густым, как сама ночь. — Всего лишь тоска по ней». Он думал о Персефоне. О том, как она, богиня весны, своим присутствием смягчала суровость его царства. Как ее смех заставлял светиться светлячками сталактиты в тронном зале. Как ее тепло согревало его холодное, веками замерзавшее сердце. «Что будет, когда она вернется? — вдруг подумал он с новой, острой болью. — Смогу ли я быть для нее тем же? Смогу ли я... защитить ее?» Он не знал, что самый страшный удар по их союзу уже нанесен. И что он придет не извне, а изнутри. И что через день зеркало покажет ему не Владыку Преисподней, а женщину с его собственными, но смягченными чертами, с его же силой, но заключенной в совершенно иную форму. А на поверхности, в лучах солнца, его жена, его Кора, проснется с телом, полным той могучей, мужской силы, которую она всегда видела в нем. Испытание, задуманное ничтожеством, должно было доказать силу их чувств. Но какой ценой? Смогут ли они принять друг друга в новых обличьях? Останется ли их любовь, когда рухнут все привычные основы? Аид отставил кубок и закрыл глаза, чувствуя нарастающую тревогу. Два дня. У него оставалось всего два дня неведения. А потом начнется самый странный и страшный период в его бесконечной жизни. Конечно, давайте погрузимся в переживания Персефоны и ее непростые отношения с матерью. Солнце Ладноса было щедрым и теплым, но Персефона чувствовала себя так, будто на нее надели невидимые цепи. Она сидела среди цветущего луга, запустив пальцы в густую траву, но не чувствуя под рукой привычной радости. Каждый лепесток, каждый аромат напоминал ей о другом царстве — о темных, бархатных полях асфоделей, о тихом шелесте душ, о мерцающих светлячках в вечном мраке. Шесть месяцев на Олимпе. Шесть месяцев без него. Ее мысли постоянно возвращались к Аиду. Не к тому Аиду, которого все боялись и презирали, а к тому, которого знала только она. К тому, кто слушал, как она рассказывает о новых ростках, с серьезным и внимательным видом военачальника, выслушивающего важнейший доклад. К тому, чьи большие, сильные руки могли с нежностью, немыслимой для Владыки Мертвых, поправить венок из гранатовых цветов в ее волосах. «Он никогда не смотрел на других, — думала она, срывая стебелек и глядя на него без интереса. — В отличие от Зевса, от Посейдона, от всех них... Он выбрал меня. И выбрал раз и навсегда». Он любил не ее юность и не ее красоту, данные ей по праву рождения. Он любил ее упрямство, ее сострадание к душам, ее попытки привнести в его мрачное царство каплю уюта. Он любил ее душу. — Мать, — обратилась она к Деметре, которая подошла и села рядом, положив на траву корзину со спелыми фруктами. — Ты не представляешь, какие в его чертогах гобелены. Темно-синие, с серебряными нитями, они словно изображают само звездное небо, но то, что видят только мертвые. А его трон... он не просто сидит на нем. Он слушает. Каждую жалобу, каждую просьбу. Деметра молчала, ее лицо было подобно грозовой туче. Она отломила виноградную гроздь с таким видом, будто вырывала с корнем чью-то голову. — А когда он улыбается... это так редко бывает, — продолжала Персефона, и ее собственные губы растянулись в счастливой улыбке. — Глаза светятся, будто угли в очаге. И он такой... милый. Приносит мне самоцветы, которые нашел в самых глубоких пещерах, и говорит: «Они бледнеют рядом с твоими глазами». Представляешь? Владыка Подземного Царства, а говорит такие старомодные, милые глупости. — Хватит! — резко оборвала ее Деметра. Ее голос дрожал от сдерживаемой ярости. Она смотрела на дочь, не в силах скрыть отвращения. — «Милый»? «Красивый»? Персефона, о ком ты говоришь? О том монстре, что похитил тебя! О том мрачном, отвратительном брате, что украл у меня свет моих очей! Он запер тебя в вечной тьме, среди трупов и стенаний! У Персефоны сжалось сердце. Она видела, как мать содрогается при одном упоминании Аида. Для Деметры он навсегда остался чудовищем, похитителем, олицетворением всего, что она ненавидела. — Он не запирал меня, мать. После... после того как я съела зерна... это стало моим домом. — Домом? — Деметра вскочила, ее фигура выросла, затмив солнце. — Ты сходишь с ума! Я думала, я сойду с ума от горя, когда тебя не стало! Я думала, мир погрузится в вечную зиму от моего отчаяния! И все из-за него! Из-за этого... падальщика! Боги презирают его, Персефона! Все! Зевс, наш брат, смотрит на него сверху вниз, как на неудачника, которому в удел досталась яма с тенями. Его боятся, как боятся болезни, но не уважают! И моя дочь, моя светлая девочка... ты могла его полюбить? В ее голосе звучала неподдельная, леденящая боль и непонимание. Пропасть между их восприятием была шире и глубже, чем сама Тартар. Персефона опустила голову. Спорить было бесполезно. Она чувствовала тоску, острую и физическую, как нож под ребром. Ей хотелось не солнца и не цветов, а прохладной тени его чертогов, тяжести его руки на своем плече, тихого голоса, который шептал ей на ухо в бесконечных подземных ночах. И в этот самый момент, сидя на залитом солнцем лугу, она вдруг почувствовала странный, едва уловимый сдвиг. Не боль, не дискомфорт, а... странное уплотнение воздуха вокруг нее, невидимую рябь, прошедшую по ее коже. Словно где-то далеко, в самом сердце ее души, связанной с Аидом незримой нитью, дрогнула струна. Она не поняла, что это было. Лишь смутная тревога, наложившаяся на тоску. Что-то должно было случиться. Что-то огромное и необратимое. И это «что-то» шло из самого места, которое она с горькой нежностью называла домом.Отличное развитие! Давайте подробнее опишем это постепенное, нарастающее превращение, которое Персефона пока объясняет себе совершенно иначе. После ухода Деметры, сгустившей вокруг себя воздух плотнее, чем олимпийские облака, Персефона вздохнула и снова опустилась на колени среди цветов. Работа всегда была ее утешением. Она провела ладонью над почвой, призывая влагу к корням, направляя жизненные соки в стебли. И именно тогда она это почувствовала. Обычно ее сила была подобна теплому дождю — нежной, питающей, ласковой. Она обволакивала семя, уговаривала его раскрыться, вела росток к солнцу с материнской уверенностью. Сейчас же все было иначе. Сила, что текла по ее жилам, была... плотной. Грубой. Словно не дождь, а полноводная, мощная река. Она не уговаривала землю — она требовала. Под ее пальцами трава вздыбилась с неистовой, почти дикой скоростью, а распустившиеся бутоны гиацинтов лопнули, разбрызгивая сок, будно перезрелые плоды. Персефона нахмурилась, отдернув руку. «Что это?» — мелькнуло у нее в голове. Но рациональное объяснение нашлось сразу же. «Наверное, мать так разгневана, что сама земля стала плодороднее от ее ярости. Или это моя тоска... она стала такой тяжелой, такой... мужской?» Она отмахнулась от странной мысли и продолжила работу, стараясь сдерживать новый, непривычный поток силы. Но ощущение не проходило. К вечеру, когда солнце стало клониться к горизонту, окрашивая небо в пурпурные тона, она почувствовала легкий дискомфорт. Поднявшись, чтобы отправиться в свои покои, она ощутила, что хитон на плечах натянулся, будто после обильной трапезы. Но она не ела. Покачивая головой, она вошла в дом и подошла к большому полированному bronze зеркалу. Отражение было ее, но... не совсем. Черты лица, казалось, стали чуть более резкими, скулы — выраженнее. Она повернулась — да, плечи будто бы раздались вширь, а привычный стан, который она всегда считала излишне хрупким, теперь казался... крепче. «Я расту, — с удивлением подумала она. — Наверное, это естественно. Я же не девочка-недоучка, я — Царица Подземного Царства. Власть меняет облик». Мысль показалась ей логичной. Боги часто меняли формы, почему бы и ей не «возмужать» от бремени власти? Правда, это было не совсем то же самое, что принять облик львицы или нимфы. Это чувствовалось иначе — изнутри. Она позвала служанок. —Мой хитон стал тесноват, — сказала она, слегка смущаясь. — Принесите что-нибудь... посвободнее. Служанки, поклонившись, принесли другой наряд, из более мягкой, податливой шерсти. Одеваясь, Персефона ловила новые ощущения. Ткань облегала ее тело иначе. Плечи, спина, даже бедра — все будто наполнилось скрытой силой. Движения стали более размашистыми, походка — более уверенной. Устроившись на ложе, она потянулась за кувшином с водой и с удивлением отметила, что поднимает его без малейшего усилия, словно он был пуст. «Странно, — промелькнуло у нее снова. — Но... не плохо». Она гасила светильник, и в наступающих сумерках ее последней мыслью перед сном был не новый, непривычный облик, а старые, знакомые черты — темные глаза, в которых светилась тихая грусть, и сильные руки, которые держали ее так бережно. «Скоро, мой владыка, — прошептала она в темноту. — Скоро я вернусь». Она не знала, что возвращение будет совсем не таким, каким она его представляла. И что ее новый, крепкий стан и неведомая сила были лишь первым тихим эхом той бури, что бушевала в сердце ее мужа. Утро пришло с лучами солнца, которые казались Персефоне навязчивыми и слишком яркими. Она потянулась, как обычно, но движение было резким, мощным, и сопровождалось непривычным напряжением мышц спины и плеч. Что-то было не так. Покрывало лежало на ней иначе, будто его придавили камнем. Она села на ложе — и услышала треск. Деревянная рама под ней жалобно заскрипела, не выдерживая нового веса. Персефона с недоумением посмотрела на свои руки. Это были не ее руки. Точнее, это были ее руки, но... больше. Кисти шире, пальцы длиннее, а на предплечьях и плечах под кожей четко проступили упругие, рельефные мышцы. Она сжала кулак и ощутила незнакомую, сокрушительную силу. Сердце забилось чаще. Она подошла к зеркалу — и застыла в ошеломленном молчании. Отражение было кошмаром и чудом одновременно. Перед ней стояла не богиня весны, а амазонка, рожденная от союза титанов. Ее рост был под два метра, а плечи — такими широкими, что она почти не видела их краев в зеркале. Грудь, всегда упругая и небольшая, теперь стала тяжелой и пышной, и ее вес отдавался непривычной тяжестью в спине. Мышцы пресса, бедер, икр — все было проработано, как у закаленного в боях воина. Ее силуэт, всегда изящный и женственный, теперь был мощным, треугольным, полным грубой силы. «Что... что со мной?» — прошептала она, и даже голос звучал иначе — глубже, с новыми, бархатистыми обертонами. Она машинально потянулась за своим хитоном, висевшим на стуле, но едва надела его, как раздался резкий звук рвущейся ткани. Швы на плечах и груди не выдержали, разойдясь с неприличным треском. Одежда бессильно повисла на ее новом, могучем теле, подчеркивая произошедшие изменения еще более нелепо и откровенно. И страннее всего было то, что, несмотря на ужас и растерянность, где-то глубоко внутри шевелилось что-то похожее на... удовольствие. Эта сила, текущая в ее жилах, была опьяняющей. Она чувствовала, что может сдвинуть гору, перегородить реку, одним ударом сокрушить скалу. Это была не ее привычная, творящая сила — это была мощь разрушителя, власть титана. Но почему? Зачем? Мысль немедленно полетела к Аиду. Не с ним ли что-то случилось? Может, это как-то связано с ним? Желание увидеть его, убедиться, что с ним все в порядке, стало физической болью, острее, чем когда-либо. Паника отступила, уступив место холодной решимости. Она не могла позволить матери увидеть ее в таком виде. Деметра пришла бы в неистовство, обвинила бы во всем Аида, устроила бы сцену, и ничего бы не решила. Персефона позвонила в колокольчик. Вошедшая служанка остолбенела на пороге, уставившись на свою госпожу-великаншу. — Не говори никому, особенно моей матери, — властно приказала Персефона, и ее новый, низкий голос не допускал возражений. — Скажи, что я уехала по срочному делу и вернусь через два месяца. А сейчас мне срочно нужна новая одежда. Та, что... подойдет моим новым параметрам. Пока служанки в панике кинулись исполнять приказ, Персефона стояла посреди комнаты, сжимая и разжимая могучие кулаки. Она не понимала, что происходит, но интуиция, та самая нить, что связывала ее с Подземным Царством, тянула ее вниз, в темноту. Ей нужно было к Аиду. Сейчас. Она чувствовала, что ответ — и, возможно, новые вопросы — ждут ее именно там.Конечно! Этот поворот добавляет глубины и остроты ситуации. На следующее утро Персефона проснулась с тяжелой головой и смутным ощущением, что кошмар не закончился. Она провела весь предыдущий день в тщетных поисках ответа в древних свитках, но ничего не нашла. Ни болезней, ни проклятий, объясняющих такое. Она потянулась, и ее рука случайно задела что-то... лишнее. Что-то мягкое, но упругое, чего у нее вчера еще не было. Она замерла, не в силах осознать. С просонья она посмотрела на свою руку, лежащую на одеяле — крупную, с выступающими венами и четкими сухожилиями. Мужскую руку. Сердце ее бешено заколотилось, но отдалось в груди глухим, низким стуком. Она сорвалась с ложа и, спотыкаясь о собственные, теперь слишком длинные, ноги, подбежала к зеркалу. И ахнула. Звук, вырвавшийся из ее глотки, был низким, грудным баритоном, полным ужаса. В зеркале стоял незнакомец. Высокий, широкоплечий мужчина с мощной шеей и торсом. Черты лица были ее — те же губы, тот же разрез глаз, нос — но все было увеличено, огрублено, словно высечено из мрамора с меньшей тщательностью. Ее длинные волосы теперь казались просто пышной шевелюрой на мужской голове. А внизу, между мускулистых бедер, ее взгляд с ужасом уперся в тот самый посторонний, нелепый и откровенный выступ, наличие которого она только что ощутила. «Что со мной?» — прошептала она, и ее новый голос прозвучал чужим эхом в тишине комнаты. Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. И в этот момент, чтобы успокоиться, она инстинктивно вызвала в памяти самый дорогой образ — лицо Аида. Его темные, глубокие глаза, в которых тонули звезды. Суровые черты, смягчавшиеся лишь для нее. Сильные, уверенные руки... И тогда случилось нечто немыслимое. Внизу, в этом новом, чуждом ей органе, она почувствовала приятную, теплую дрожь, а затем — странное, неконтролируемое движение. Она посмотрела вниз и с новым, оглушительным ужасом увидела, как плоть под тканью напряглась и поднялась, образовав неприличный, твердый бугор. Это было быстро, непроизвольно и... приятно. Ее собственное тело, ее новые, мужские части, откликались на мысли о ее муже. Возбудились от воспоминаний о нем. От этого открытия у нее перехватило дыхание. Это было чудовищно. Странно. Непостижимо. Но в этом был жуткий, искаженный смысл. Если ее тело так реагирует на Аида, значит, происходящее как-то связано с ним. Мысль пронзила ее, как молния. Шесть месяцев. Она не может ждать шесть месяцев. Но и появиться перед матерью или кем-либо из олимпийцев в таком виде — немыслимо. Это вызовет скандал, который затмит собой даже историю с гранатовыми зернами. Решение пришло мгновенно, холодное и четкое. Она закроется в своих покоях. Для всех — срочные дела. Она проведет здесь все шесть месяцев. Она должна разобраться. Следующие дни превратились в рутину, перемешанную с кошмаром. Она погрузилась в работу, разбирая кипы бумаг, которые откладывала годами. Но все было не так: столы и стулья казались игрушечными, перья для письма — хрупкими соломинками в ее крупных пальцах. Приходилось постоянно нагибаться, чтобы пройти в дверные проемы, которые она сама же когда-то украшала вьющимися розами. Она приказала тайно доставить ей мужскую одежду — просторные хитоны и штаны. Одеваясь, она избегала смотреть на свое отражение. Но несмотря на весь ужас и отчуждение от собственного тела, одна мысль горела в ней ярче всего: Аид знает ответ. Он должен знать. И как только пройдут эти мучительные месяцы, ее первый шаг будет не к матери, не на Олимп, а вниз. В царство теней. К нему. Только он мог понять. Только с ним это странное, могучее, откликающееся на его образ тело, могло чувствовать себя не монстром, а... целым. Олимп пылал. Не в огне, а в сиянии золота, смеха и безудержного веселья. Воздух дрожал от музыки лир и аромата вина и жертвенных трав. Боги и богини пировали, хвастались, интриговали, наслаждаясь зрелищем Игр и собственным бессмертием. В эту бурю света и звука ступила Персефона. Вернее, ступил тот, кто ею был. Он выбрал самый простой и закрытый темный хитон, какой только смог найти, но его новая, мощная фигура все равно привлекала взгляды. Он шел, сгорбившись, стараясь казаться меньше, но его широкие плечи и уверенная, хоть и скованная, походка выдавали в нем существо, полное незнакомой олимпийцам силы. Его лицо, хоть и мужественное, хранило отпечаток ее тонких черт — что-то неуловимо знакомое мелькало в нем, сбивая с толку тех, кто бросал на него взгляд. Он искал в толпе одно-единственное лицо. Лицо Аида. В это же время к залу пиршеств приближалась другая фигура. Она плыла, а не шла, ее движения были исполнены ледяной, смертельной грации. Платье цвета ночной бездны, сшитое наспех испуганными служанками, едва сдерживало пышные, соблазнительные формы. Бледная, как лунный свет на мраморе, кожа оттеняла густые, волнистые волосы, черные, как смоль, ниспадавшие до самых бедер. Лицо было творением высшего искусства — огромные темные глаза, поленные бездонной тоски и ярости, собольи брови, алые, будто напившиеся крови, уста. Грудь, высокая и пышная, причиняла боль при каждом шаге, а бедра колыхались, словно волны подземной реки. Это была Аида. Вернее, то, во что он превратился. Он шел с одним намерением — найти Зевса, обвинить его и потребовать найти виновного. Но по пути его осенила другая, куда более едкая идея. Зевс его не узнает. Никто не узнает. Владыка Подземного Царства, сведенный до роли прекрасной, молчаливой незнакомки... Разве это не идеальная месть? Разве не стоит ненадолго отложить гнев, чтобы насладиться зрелищем того, как его похотливый брат будет унижаться перед ним? Он вошел в зал. Шум на мгновение стих. Афродита, поправлявшая прическу, замерла с расческой в руках, ее глаза расширились от неподдельного интереса и легкой зависти. Арес нахмурился, чувствуя исходящую от незнакомки опасность, не физическую, а какую-то иную. Гера смерила ее подозрительным, ревнивым взглядом. И тогда его заметил Зевс. Громовержец, уже изрядно подвыпивший, застыл с кубком в руке. Его взгляд, привыкший оценивать, скользнул по новой богине с ног до головы, надолго задержавшись на пышной груди и бедрах. В его глазах вспыхнул неподдельный, животный интерес. — Кто эта прекрасная гостья? — громко провозгласил он, поднимаясь. — Откуда явилось к нам это воплощение ночи и страсти? Подойди, не бойся. Аида подташнивало от ярости и отвращения, но на его прекрасном лице заиграла застенчивая, робкая улыбка. Он сделал несколько шагов вперед, нарочито покачивая бедрами. — Владыка Олимпа, — его голос прозвучал низко и мелодично, как шелест крыльев ночной бабочки. — Это великая честь. Зевс подошел ближе, его глаза блестели. —Честь — это для нас, что такое сокровище посетило наш скромный пир. Как зовут тебя, дитя мое? Аид опустил длинные ресницы, играя в стыдливость. —Имя мое... не важно. Я пришла из далеких земель, где правят тени. В этот момент его взгляд, скользя по залу, наткнулся на другого одинокого гиганта. Высокого, темноволосого мужчину в простой одежде, который смотрел на него с таким знакомым, таким острым выражением тоски и понимания, что у Аида внутри все перевернулось. Это был не просто взгляд. Это был взгляд Персефоны. Но не его Персефоны. А какой-то ее... мужской, могучей версии. Их глаза встретились через всю толпу. И в этой мгновенной, безмолвной вспышке пронеслось все: шок, непонимание, ужас — и внезапное, ослепительное осознание. Они оба изменились. Они оба стали отражением друг друга. Зевс, заметив, что взгляд «незнакомки» уперся в какого-то невзрачного великана, нахмурился. —Не обращай внимания на этого чужака, дорогая. Лучше расскажи мне... Но Аид его уже не слушал. Весь его план мести рассыпался в прах. Мир сузился до одного взгляда. До пары глаз, в которых он увидел ту же боль, те же вопросы и ту же безоговорочную любовь, что горела в его собственном, изменившемся сердце. Взгляд, полный немого понимания, длился лишь мгновение. Аид почувствовал, как яростное биение сердца в его новой, пышной груди смешалось с леденящим душу расчетом. Они оба. Не только он. Значит, это не просто нападение на него одного. Это было нападение на их союз, на саму их связь. Жгучее унижение от взгляда Зевса и ядовитое наслаждение от назревающей мести вдруг отступили, уступив место холодной, острой ярости. Кто-то посмел поиграть с ними, как с пешками. И этот кто-то, возможно, был здесь, в этом зале, и сейчас с наслаждением наблюдал за этим спектаклем. Он отвернулся от мужественной фигуры Персефоны, пряча вспышку узнавания. Теперь его план изменился. Месть брату могла подождать. Сейчас нужно было выкурить змею из норы. Его прекрасное, трагическое лицо сменило выражение с робкого на исполненное благородной скорби. Он поднял подбородок, и его низкий, мелодичный голос прозвучал так, что заглушил гул пира: — Владыка Олимпа, великие боги! Я пришла сюда не только для празднества. Я пришла с мольбой о помощи, ибо случилось нечто чудовищное! Зал затих. Ничто не любили на Олимпе больше, чем драму. Зевс, чье внимание было всецело приковано к «незнакомке», нахмурился, но с интересом. —Говори, дитя. Что за беда привела тебя в наш дом? Аид сделал паузу для усиления эффекта, искусно позволяя скупой слезе скатиться по щеке. Он видел, как Гера смотрит на него с подозрением, а Афродита — с живейшим участием. — В моих владениях, там, где тени сплетаются с забытыми снами, случилось нечто ужасное, — его голос дрожал с идеально сыгранным отчаянием. — Моя... моя дорогая дочь. Цветок моей жизни... — он сделал вид, что подбирает слова, сжимая изящные руки в кулаки. — За несколько дней она превратилась... в мужчину! Мою нежную девочку теперь невозможно узнать! Она стала сильной, высокой, ее черты огрубели! По залу прошел шепоток изумления и откровенного любопытства. — Я исходила все пределы известного, но не нашла ответа! — продолжал Аид, с мольбой глядя на собравшихся. — Знает ли кто-нибудь из вас о таком заклинании? О артефакте, способном на такую... чудовищную метаморфозу? Я умоляю вас! Помогите несчастной матери вернуть дочь! Он стоял, прекрасная и скорбящая, но внутри злорадно наблюдал за реакцией. Его взгляд, казалось бы, полный слез, на самом деле был острым как бритва. Он сканировал лица, выискивая малейший признак вины, удивления или страха. Кто-то должен был дрогнуть. Тот, кто знал правду об артефакте. И в глубине души он уже торжествовал. Он не просто искал виновного. Он публично, перед всем Олимпом, выставил их тайну напоказ, но под таким прикрытием, что никто не мог заподозрить его самого. Это была его месть — не грубая и прямая, а изящная и ядовитая. Он заставил невидимого врага стать свидетелем того, как его злой умысел превратился в публичный спектакль, где главную роль играла сама жертва. А где-то в толпе, могучий и растерянный, стоял его возлюбленный, слушая эту речь и понимая, что его владыка уже начал свою игру. И, возможно, впервые за эти ужасные дни, в душе Персефоны затеплилась надежда. Изумленный шепот в зале сменился возбужденным гомоном. История «несчастной матери» была слишком пикантной и странной, чтобы не вызвать ажиотаж. И тут из толпы богов выпорхнула сама Афродита. Ее глаза сияли не возмущением, а скорее гордым интересом. — О, дитя моё! — воскликнула она, подходя к Аиду с грацией лебедя. — Ты говоришь о моём «Сердце Афродиты Наизнанку»! Я узнаю его почерк! Зал замер, слушая с еще большим интересом. Аид внутри себя усмехнулся. Ее творение. Конечно. Кому еще, как не богине любви, пришла бы в голову такая извращенная идея? — Ты... ты знаешь, что это? — пролепетала он, делая глаза еще больше и влажнее. — Ты создала этот ужас? — Ужас? О, нет, милочка! — Афродита рассмеялась, легкомысленно взмахивая рукой. — Это игра! Игрушка для влюбленных! Чтобы мужчина мог на одну ночь почувствовать, каково это — быть желанной женщиной, а женщина — могучим мужчиной! Это должно было углузить взаимопонимание, разжечь страсть! — Она надула губки. — Я, конечно, не ожидала, что кто-то воспользуется им со злым умыслом. Это так... грубо. Аид с трудом сдержал язвительную улыбку. Углубить взаимопонимание? Он сейчас как никогда понимал свою жену, но вряд ли это был тот способ, о котором мечтала Афродита. — Благодарю тебя за правду, великая Афродита, — он склонил голову с показным почтением. — Но теперь, когда беда случилась... скажи, о лучезарная, как это проклятие можно снять? Моя бедная дочь не должна же всю жизнь оставаться в этом обличье! Афродита улыбнулась, сияя, как будто давала совет о новом методе соблазнения. —О, это просто, дорогая! Все дело в связи между влюбленными, которую исказил артефакт. Чтобы все вернулось на свои места... им нужно просто... переспать. В своих новых телах. Страсть, единение — это разорвет чары. Это так романтично, не правда ли? В голове Аида все встало на свои места. Ирония судьбы была поистине божественной. Чтобы вернуть себе свою форму, им предстояло принять новые. — Ты... ты даришь мне надежду! — воскликнул он, прижимая руки к своей пышной груди в немой благодарности. — Я должна немедленно вернуться домой и рассказать об этом моей дочери! Она должна узнать, что спасение возможно! Он сделал шаг назад, начиная свой уход, но тут вперед шагнул Зевс. Его взгляд, все еще пылающий вожделением, остановился на нем. — Постой, прекрасная незнакомка! — громовержец простер руку, как бы преграждая ей путь. — Зачем спешить? Пир только начался! Останься, раздели с нами веселье. Твоя скорбь тронула мое сердце, и я желал бы... утешить тебя. Аид посмотрел на него своими огромными, подведенными густыми ресницами глазами. Внутри все клокотало от смеси ярости и насмешки. Он видел в его взгляде ту самую похотливую снисходительность, которую всегда ненавидел. — Твои слова лестны, владыка Олимпа, — его голос прозвучал сладко и печально. — Но сердце матери не знает покоя, пока ее дитя страдает. Прошу, отпусти меня. Моя дочь ждет. Не дожидаясь дальнейших возражений, он повернулся и пошел прочь, его темные одежды развевались, как крылья ночной птицы. Он не оглядывался, чувствуя на себе жгучий взгляд Зевса и, возможно, чей-то другой — полный понимания и трепетной надежды. У него был ответ. И теперь ему предстояло самое сложное — найти свою жену, которая была где-то здесь, в облике могучего незнакомца, и объяснить ей, каким именно образом им предстоит «разорвать чары». Эта встреча обещала быть куда более неловкой, чем любая битва с титанами. Полчаса. Целая вечность. Персефона стояла в тени колоннады, ее мощная фигура была напряжена, а взгляд беспокойно скользил по прибывающим гостям. С каждым новым богом, каждой богиней надежда таяла, словно утренний иней под солнцем. Может, он не пришел? Может, с ним случилось что-то худшее, чем она могла предположить? И тогда двери распахнулись. И он вошел. Вся воздушная легкость Олимпа померкла перед его явлением. Он был воплощенной ночью — бархатной, глубокой, манящей. Его женская форма была настолько совершенна, что у Персефоны перехватило дыхание. Плавные, полные достоинства движения, бледная, сияющая кожа, черные волны волос... и это лицо. Лицо, в котором она узнала черты своего владыки, но преображенные в нечто столь прекрасное, что любая богиня, включая ее саму, померкла бы рядом. Их взгляды встретились. Всего на миг. Но в этом мгновении она увидела не только новую, ослепительную оболочку. Она увидела его. Ту же стальную волю, ту же бездонную глубину в глазах, ту же знакомую ярость, приправленную теперь острой горечью. Это был ее Аид. Но затем он отвел взгляд. Холодная волна отчаяния накатила на нее. Он ее не узнал? Или... не захотел узнавать? Она смотрела, как он подходит к Зевсу, и ее сердце, большое и могучее, забилось с такой силой, что стало больно. Она видела, как Зевс смотрит на него — этот властный, похотливый взгляд, полный собственнического интереса. Горячая, слепая ревность, острая как нож, вонзилась ей в грудь. «Не смей, — яростно бушевало у нее внутри. — Не смей смотреть на него! Не смей прикасаться! Он мой!» А потом начался спектакль. Слушая его историю о «дочери», превращенной в мужчину, она едва не выдала себя. Удивление, гордость за его изобретательность и новая волна ярости — на того, кто осмелился так над ними подшутить — смешались в ней в клубящийся хаос. И тогда прозвучало «лекарство» от Афродиты. Переспать. В новых телах. Воздух вокруг нее сгустился, стало душно и жарко. Кровь прилила к лицу, а внизу живота, в этом новом, незнакомом органе, она почувствовала тот же предательский, мощный толчок, что и утром. Мысль об этом — обнять его, прикоснуться к этой новой, ослепительной форме, чувствуя его ответную реакцию в своем собственном, изменившемся теле — была одновременно шокирующей, нелепой и... пьяняще желанной. Она не могла больше здесь оставаться. Разрываясь между ревностью, яростью и вспыхнувшим странным, новым влечением, она развернулась и большими, резкими шагами направилась прочь из зала, в сторону безмолвных, прохладных садов Олимпа. Аид, грациозно удалившись с пира, не покинул Олимп. Едва скрывшись от глаз толпы, он растворился в тенях, став частью самой темноты, которую так любил. Его женственная форма не лишила его врожденной связи с мраком. Он должен был найти ее. Сейчас. Он знал ее как себя. В смятении, в гневе, в растерянности она всегда искала уединения среди зелени. Олимпийские сады были единственным местом, куда она могла податься. Как призрак, он скользил меж серебристых деревьев и невиданных цветов, его темные глаза впивались в каждую тень. И тогда, в глубине рощи, у фонтана, он увидел его. Высокую, одинокую фигуру, стоявшую спиной к нему. Мощные плечи были напряжены, а крупные, сильные руки сжаты в кулаки. Даже в этом облике, даже не видя лица, он узнал бы ее из миллиона. Он вышел из тени, и его шаг, несмотря на новую грацию, был твердым и уверенным. — Персефона, — его голос, низкий и мелодичный, прозвучал в тишине сада. Фигура резко обернулась. И в глазах этого могучего незнакомца он увидел то же смятение, ту же боль и ту же бесконечную любовь, что жили в его собственном, преображенном сердце. Они стояли друг напротив друга — Царь Мертвых, ставший царицей ночи, и Царица Весны, ставшая богом-воителем. И между ними висело знание о единственном, невероятном и смущающем пути к спасению. Голос, произнесший ее имя, был подобен шелесту бархата в безмолвии ночи. Низкий, мелодичный, и до боли знакомый. Персефона резко обернулась, и ее огромное, мускулистое тело вздрогнуло. Перед ней стоял он. Его женственная версия была еще прекраснее вблизи. Лунный свет выхватывал из полумрака идеальные черты лица, бледное сияние кожи. Но в глубине этих огромных темных глаз горел все тот же неугасимый огонь — огонь ее Аида. Невероятное облегчение, смешанное с острой радостью, волной накатило на нее. Он искал ее. Он нашел ее. Не в силах вымолвить и слова, она, движимая единым порывом, опустилась на одно колено. Разница в их росте была теперь столь велика, что, стоя, она бы возвышалась над ним, как титан над смертной. Это было непривычно и странно, но в этом жесте не было унижения — лишь потребность быть с ним на одном уровне, прикоснуться, убедиться, что это не сон. Она широко раскинула свои мощные руки, приглашая в объятия. Ее взгляд молил: «Узнай меня. Прими меня. Это все еще я». Аид не колеблясь ни секунды. Он шагнул вперед и погрузился в ее объятия. Его изящные руки обвили ее могучую шею, а его лицо уткнулось в угол ее плеча. Он пах теперь иначе — не дымом и холодным металлом, а ночными цветами и чем-то сладким, что свело с ума Зевса. Но под этим новым ароматом все еще жил его родной, единственный запах — запах влажной земли после дождя, вечности и дома. Персефона, в свою очередь, осторожно, с почти болезненной нежностью, обвила его руками. Она боялась прикоснуться с привычной силой, боялась сжать это хрупкое, прекрасное тело. Она чувствовала, как ее собственные мышцы напряжены, как новая, грубая сила пульсирует в ее жилах, требуя выхода, и ей приходилось сдерживать ее, чтобы не причинить ему вреда. И тогда радость, чистая и всепоглощающая, переполнила ее. Она не могла сдержать свою божественную суть. Вокруг них, по всему саду, с тихим шелестом распустились миллионы цветов, невиданных ранее. Деревья, кусты, даже мхи внезапно покрылись спелыми, благоухающими ягодами и фруктами. Жизнь била ключом, подчиняясь безудержному счастью богини весны, даже заточенной в тело бога-воина. Но ее подсознание, ее самая глубинная, неконтролируемая часть, отреагировала иначе. Из земли, прямо у ног Аида, выскользнула темно-зеленая, упругая лоза. Она мягко обвила его лодыжку, словно боясь, что он уйдет. — Прости, — прошептала Персефона, ее новый, низкий голос дрожал. — Я... я не контролирую... Но лоза, подпитываемая ее силой и желанием удержать его рядом, не слушалась. Она ползла вверх, обвивая его икры, бедра, нежно, но неумолимо сжимая. Она скользнула выше, обвила его талию и, наконец, добралась до его пышной груди. Усики лены нежно обвили ее, слегка сжимая, подчеркивая новые, чувственные формы. Аид вздрогнул от неожиданности. Он попытался освободиться, но его новая форма была слаба. Мускулы, некогда способные сокрушать титанов, теперь были мягкими, а кости — хрупкими. Он был пленником в объятиях собственной жены, скован порождением ее силы. — Персефона... — произнес он, и в его голосе звучала не ярость, а странная смесь удивления, уязвимости и... смущения. Он был беспомощен. И он был весь твой. Он прекратил борьбу, позволив лозе удерживать его. Его темные глаза встретились с ее взглядом, полным вины и обожания. — Кажется, — тихо сказал он, и уголок его губ дрогнул в едва уловимой улыбке, — твоя сила... стала несколько... властной. В этом абсурдном положении — могучий воин, стоящий на колене перед прекрасной пленницей, опутанной ее же лозами, — вся нелепость их ситуации внезапно стала кристально ясной. И тишину сада нарушил сначала сдавленный смешок Персефоны, а затем — низкий, бархатный смех Аида. Они смеялись над своим ужасным, невероятным, невозможным положением. И в этом смехе, среди буйства цветов и цепких лоз, таял страх и рождалось что-то новое. Неловкое, смущающее, но бесконечно дорогое. Они нашли друг друга. А все остальное... все остальное можно было пережить. Вместе.Конечно! Эта сцена становится все более напряженной и интимной. Давайте опишем эту сложную борьбу между долгом и желанием. Их смех стих, уступив место напряженной, звенящей тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Аида. Нежность и нелепость ситуации начали отступать перед физическим дискомфортом и трезвым расчетом. — Персефона... милая, — его голос прозвучал сдавленно, пока лена нежно, но настойчиво сжимала его грудь. — Тебя нужно... отпустить. Нам надо закончить тот спектакль. Он пытался говорить властно, как подобало Владыке, но новый, мелодичный голос и одышка придавали его словам оттенок беспомощной мольбы. — Тот, кто это сделал... должен быть наказан. Артефакт нужно изъять и передать под стражу, пока он не натворил еще больших бед. Персефона слушала, и ее сердце бешено колотилось в мощной груди. Разумом она понимала его правоту. Но ее тело, ее инстинкты, пробужденные этой новой, грубой силой, восставали против этого. — Я... я не могу ее контролировать, — прошептала она, и в ее низком голосе звучало искреннее отчаяние. Она смотрела на свои большие руки, все еще бережно лежавшие на его спине. — Это... это исходит из самых глубин. Из моих новых... чертогов. И это была правда. Желание обладать им, удержать, прикоснуться, исследовать эту новую, ослепительную форму пылало в ней с незнакомой доселе интенсивностью. И лоза, будучи прямым продолжением ее воли, подчинялась именно этому желанию. Она чувствовала каждое движение усиков. Чувствовала через них упругость его бедер, тонкость талии под тканью, и... пышную мягкость его груди. Лена ритмично сжимала ее, и это странное, опосредованное прикосновение посылало волны горячих искр по ее собственному телу. Ей было неловко, смутно стыдно, но и бесконечно любопытно. Это была она, трогавшая его, но в то же время — и нет. Аид замер, чувствуя, как лена ползет выше, к его шее, все туже обвивая торс. Неудобство сменялось легкой паникой. Он был абсолютно беспомощен перед ее силой. И самое ужасное — он видел в ее глазах не злой умысел, а растерянность, голод и ту самую всепоглощающую любовь, что всегда связывала их, но теперь выраженную в новой, доминирующей форме. — Персефона, — снова произнес он, и в его голосе уже не было приказа, лишь тихая, отчаянная просьба. — Пожалуйста. Сосредоточься. Дыши. Он понимал, что бороться бесполезно. Единственный способ освободиться — помочь ей обрести контроль. Он смотрел в ее глаза, пытаясь дотянуться до той части ее, что все еще была его нежной, сдержанной королевой, а не могущественным титаном, опьяненным своей силой и своим желанием. Им обоим нужно было научиться заново не только любить, но и доверять — в этих новых, перевернутых ролях. И урок начинался сейчас, в олимпийских садах, где один был пленником объятий другого.Конечно! Эта сцена приобретает удивительно нежное и в то же время комичное звучание. Давайте опишем эту новую фазу их странного плена. Мысль пронеслась в голове Аида молнией, холодной и ясной. Бороться с ее силой в ее нынешнем состоянии — все равно что пытаться остановить лавину голыми руками. Но он был Владыкой не только мертвых, но и всего, что скрыто в тени, в покое, в забытьи. Его сила, хоть и заключенная в хрупкую оболочку, все еще была силой вечного успокоения. Он встретился взглядом с Персефоной, в его темных глазах вспыхнула крошечная искра подземного света. —Прости меня, моя любовь, — тихо прошептал он. — Но нам нужна передышка. Легкое, невидимое облако дремы, тончайшая паутина самого безмятежного сна, коснулось сознания Персефоны. Ее мощное тело вздрогнуло, напряжение в мышцах начало таять. Ее объятия ослабели, тяжелые веки медленно сомкнулись. С последним вздохом ее воля отпустила лозы, и они безвольно отпрянули, скользнув с тела Аида, как живые змеи, лишившиеся цели. Свобода! Сделав шаг назад, Аид перевел дух, потирая онемевшие от сдавления места. Перед ним, все еще стоя на колене, застыла могучая фигура его мужа, погруженная в сон, с выражением детского покоя на мужественном лице. «Хорошо, — подумал Аид с облегчением. — Теперь нужно ее разбудить, но осторожно, чтобы не спровоцировать новую бурю». Он осторожно приблизился и присел на корточки рядом, его изящное платье цвета ночи распласталось по траве. Он бережно протянул руку, чтобы коснуться ее плеча. — Персефона? Проснись, милая... И тут случилось то, чего он никак не мог предвидеть. В полудреме, чувствуя знакомое, дорогое присутствие, Персефона издала тихий, довольный звук, похожий на воркование огромной птицы. Ее рука, сильная и быстрая, как удар змеи, обвила его талию и легко притянула к себе. Прежде чем он успел понять что происходит, он уже сидел на земле, а его голова лежала на ее... на ее мощных, мускулистых бедрах. Она устроилась поудобнее, положив свою крупную голову ему на колени, словно он был подушкой. И словно по мановению волшебной палочки, лозы, только что отпустившие его, снова ожили. Они обвили его талию, уже не сжимая, а просто удерживая на месте. Другая лена нежно обвила его грудь, легкое давление которой напоминало ему о его новой уязвимости. Теперь он не мог пошевелиться, сидя в плену у спящей жены. Аид замер, его прекрасное лицо выражало полное недоумение и легкую панику. Он был пойман. Снова. И на этот раз — в позе, одновременно нелепой и до странности интимной. Он посмотрел вниз на ее лицо. Сон смягчил резкие мужские черты, и в них он снова увидел ту самую девушку, которую полюбил. Длинные ресницы отбрасывали тени на щеки, губы были приоткрыты в безмятежной улыбке. Вздохнув с поражением, в котором таилась капля нежности, Аид понял, что борьба бесполезна. Он медленно, почти нерешительно, поднял руку и погрузил пальцы в ее короткие, густые волосы. Они были такими же мягкими, как и прежде. Он начал медленно, ритмично расчесывать их пальцами, как часто делал это в их подземных покоях, когда она засыпала у него на груди. Это был странный, перевернутый мир: Царица Подземного Царства, нежная и могущественная, убаюкивала своего могучего, спящего супруга, сама будучи его пленницей в этих нежных объятиях. И пока его пальцы перебирали ее волосы, а лены мягко держали его, Аид понял, что, возможно, капитуляция — не такое уж и поражение. Иногда это просто другая форма близости.Конечно! Это идеальный финальный аккорд для этой сцены — явление братьев и срыв всех масок. Давайте напишем это. Тишину олимпийского сада, нарушаемую лишь ровным дыханием спящего гиганта и шелестом пальцев Аида в его волосах, внезапно взорвал громкий, пьяный хохот. Из-за деревьев появились Зевс и Посейдон, едва держась на ногах. — Брат, ты видишь то же, что и я? — Зевс толкнул Посейдона локтем в бок, с трудом фокусируя взгляд. — Или нектар сегодня был с дурманом? Посейдон, чья борода была забрызгана вином, уставился на сцену перед ними: незнакомая прекрасная богиня в ночных одеждах сидела на земле, а на ее коленях, уютно устроившись, спал могучий мужчина, опутанный лозами, словно виноградной гроздью. — Вижу, — хрипло прорычал Посейдон. — Но понять не могу. Что это за новые забавы на Олимпе? Аид не вздрогнул. Он даже не убрал руку с волос Персефоны. Он медленно поднял голову, и его огромные, подведенные глаза встретились с изумленными взглядами братьев. Но сейчас в них не было ни капли притворной робости или скорби. Там была та самая холодная, бездонная мощь, которую они знали и втайне побаивались. Его губы, алые и совершенные, тронула ледяная, язвительная улыбка. — Зевс. Посейдон, — его низкий, бархатный голос прозвучал с убийственной вежливостью. — Как любезно с вашей стороны присоединиться к нашему... семейному уединению. Зевс замер, его пьяное веселье мгновенно испарилось. Он вгляделся в лицо незнакомки, и сквозь дымку хмеля и совершенные женские черты он наконец увидел это. Тот же пронзительный взгляд. Ту же насмешку в уголках губ. Ту же непоколебимую власть. — Аид?.. — имя вырвалось у него шепотом, полным неподдельного ужаса и неверия. Посейдон отшатнулся, словно от призрака. — Не может быть... — О, может, — парировал Аид, не меняя позы. Его пальцы все так же нежно перебирали короткие волосы Персефоны. — Признаю, представление удалось. Жаль, вы не видели начала. Ваш покорный слуга в роли несчастной матери... это было поистине вдохновенно, не правда ли? Он говорил ровным, спокойным тоном, но каждое слово било точно в цель, обнажая всю глубину их унижения. Они, могучие Громовержец и Землитель, позволили себе быть одураченными, позволили вожделеть собственного брата. — Кто... Кто посмел? — просипел Зевс, его лицо побагровело от ярости и стыда. — Это, — Аид медленно провел рукой по лозе, все еще обвивавшей его талию, и его взгляд стал острым, как лезвие адаманта, — мы еще выясним. А пока... — он кивнул на спящую Персефону, — моему супругу требуется отдых. И мне кажется, вам обоим стоит удалиться. Пока вы можете сделать это на своих ногах. В его голосе прозвучала такая недвусмысленная угроза, что даже пьяный Посейдон инстинктивно сделал шаг назад. Зевс сжал кулаки, но встретился взглядом с Аидом — и дрогнул. В этих женских глазах горел огонь самой Тартарской бездны. Не сказав больше ни слова, поверженные братья, пятясь, как сумерки перед рассветом, ретировались из сада, оставив Аида одного с его спящим стражем. Аид снова посмотрел на лицо Персефоны и тихо вздохнул. Спектакль для посторонних закончился. Теперь начиналась их собственная, куда более сложная и интимная пьеса. И ему все еще нужно было как-то выбраться из этих объятий, не разбудив могучего супруга и не спровоцировав новый виток растительного плена.Конечно! Эта сцена пробуждения идеально завершает эту главу их странных злоключений. Давайте опишем смятение Персефоны. Сон Персефоны был глубоким и безмятежным, словно ее могучее тело наконец-то смирилось с новыми формами. Первым, что она ощутила, придя в себя, была необычайная мягкость под щекой. Что-то теплое, упругое и благоухающее ночными цветами. Она лениво повернула голову, и ее нос уткнулся во что-то шелковистое — в ткань платья. Медленно открыв глаза, ее взгляд уперся в близко, слишком близко расположенную пышную грудь, которая почти полностью закрывала ей обзор. Легкое, ритмичное движение под ней подсказало, что это кто-то дышит. И тогда память вернулась к ней обжигающей волной. Сад. Аид. Его женственная форма. Лозы... Ее собственный голос, низкий и полный ужаса, сорвался с губ, когда она резко отшатнулась и вскочила на ноги. Ее огромное тело, неповоротливое от сна, чуть не потеряло равновесие. Глаза бегали по ситуации: она стоит, а Аид сидит на земле, его прекрасное платье слегка помято, а по его телу, на бедрах и груди, все еще лежат темно-зеленые петли лозы, как немые свидетели ее потери контроля. — Аид! Я... Прости! Мне так жаль! — ее мужской голос звучал глухо, полный искреннего ужаса. Она сжала свои крупные руки в кулаки, пытаясь взять себя в руки, сконцентрировать свою дикую, непокорную силу. И словно почувствовав ее панику и раскаяние, лены мгновенно ослабили хватку и, с тихим шелестом, скользнули с тела Аида, скрываясь в трещинах почвы, будто их и не было. Аид не спеша поднялся, отряхивая с одежды несуществующую пыль. Его движение было исполнено прежней, ледяной грации, но на его прекрасном лице не было ни гнева, ни упрека. Он смотрел на нее, на этого могучего, растерянного великана, который стоял перед ним, словно провинившийся олимпийский юноша. — Успокойся, Персефона, — произнес он, и его голос был удивительно мягким. — Ничего непоправимого не случилось. Если не считать визита наших дорогих братьев. Он видел, как ее глаза расширились от нового ужаса, и поспешил добавить: —Не волнуйся. Я с ними... поговорил. В его словах прозвучала такая уверенность, что тревога Персефоны немного утихла. Она все еще не могла смотреть ему в глаза, ее взгляд блуждал где-то в области его плеч. —Но эти лозы... я... я не хотела... Я не контролировала это. — Знаю, — просто сказал Аид. Он подошел ближе, его хрупкая на вид фигура казалась еще меньше на фоне ее мощи. Он поднял руку и осторожно, почти невесомо, положил свою изящную ладонь на ее мускулистое предплечье. Прикосновение было прохладным и успокаивающим. — Мы оба оказались в ситуации, к которой не были готовы. Но теперь у нас есть ответ. И мы вернем себе наши тела. Его слова, произнесенные с непоколебимой верой, подействовали на нее лучше любого успокоительного. Она медленно выдохнула, и напряжение начало покидать ее плечи. — Как? — спросила она тихо, наконец посмотрев ему в глаза. Аид выдержал паузу, и легкая, смущенная краска тронула его бледные щеки. —Афродита была... весьма откровенна. Для снятия чар требуется... близость. В наших нынешних обличьях. Персефона почувствовала, как горячая волна приливает к ее лицу. Мысль, которая раньше вызывала смятение, теперь, под его спокойным взглядом, казалась уже не такой пугающей. Смущающей — да. Нелепой — безусловно. Но и... неизбежной. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — Но сначала, — Аид улыбнулся, и в его глазах блеснул знакомый огонек решимости, — нам нужно найти того, кто устроил этот карнавал. И устроить ему... приватный прием в наших чертогах. В его тоне снова зазвучали нотки Владыки Подземного Царства. И впервые за эти долгие, странные дни Персефона почувствовала не просто надежду, а уверенность. Какой бы ни была форма, он все равно оставался ее Аидом. А вместе они справятся с чем угодно. Даже с необходимостью переспать друг с другом, будучи запертыми в телах друг друга. Слухи, как и полагается слухам на Олимпе, расползлись мгновенно. Весть о том, что таинственная прекрасная незнакомка — на самом деле Аид, и что он пребывает в образе женщины, повергла божественное сообщество в шок. Но настоящий спектакль был еще впереди. Аид, не теряя времени на притворство, действовал с безжалостной эффективностью. Его женственная форма, казалось, лишь подчеркивала его леденящую душу ярость. Он нашел Морфея, когда тот, бледный и дрожащий, пытался затеряться среди толпы мелких божеств, надеясь, что буря пройдет мимо. Но буря сама нашла его. Аид, не удостоив его ни словом, ни взглядом, шагнул вперед. Его изящная, бледная рука с неожиданной силой впилась в шиворот трепещущего божка. Морфей, который был выше и, казалось бы, сильнее, взвизгнул и беспомощно затрепетал, как мышь в когтях совы. И тогда Аид поволок его. Он шел по сияющим залам Олимпа, не обращая внимания на ошеломленные взгляды, его платье цвета ночи развевалось за ним, как мрачное знамя. За ним, волочась по сверкающему полу, болтался и хныкал Морфей. Зрелище было одновременно пугающим и нелепым: хрупкая с виду богиня, влачащая за собой крупного мужчину с абсолютной, неоспоримой властью. Боги столпились, наблюдая за этим шествием в гробовой тишине. Только теперь, глядя на это ледяное, прекрасное лицо, исполненное нечеловеческого гнева, они увидели в нем того самого Аида, которого всегда боялись. И все кусочки пазла сложились: «несчастная мать», «дочь, превращенная в мужчину»... Все это был он. — Так вот она, правда... — прошептал кто-то из богов. — Это он и был той «матерью». А тот великан... это, выходит, Персефона? И пока до них доходил весь ужасающий и комичный масштаб произошедшего, Аид, не оборачиваясь, дотащил Морфея до зияющего порога, который сам собой открылся в стене олимпийского зала. Оттуда потянуло влажным, холодным ветром и запахом земли. Врата в Подземное Царство. Афродита, наблюдая за этой сценой, стояла как громом пораженная. Ее прекрасное лицо исказила не просто ярость, а оскорбленное творческое самолюбие. —Морфей! — ее голос, обычно сладкий, прорезал тишину, как стекло. — Ты посмел?! Использовать мое творение, рожденное для любовных утех, для такой низкой, подлой выходки?! Осквернить саму суть любви?! Ее возмущение было столь искренним и громким, что на мгновение затмило даже грозную фигуру Аида. Она чувствовала себя оскверненной — ее искусство, ее магия была извращена. Аид на секунду остановился на пороге. Он обернулся, и его взгляд скользнул по Афродите, а затем по собравшимся богам. — Развлечения окончены, — произнес он своим низким, мелодичным голосом, в котором теперь не было и тени притворства, лишь безраздельная власть. — У меня есть... гость. И долгий разговор о последствиях. И с этими словами он шагнул в провал, увлекая за собой вопящего Морфея. Врата захлопнулись, оставив после себя лишь тишину и запах холодного камня. На Олимпе воцарилась гробовая тишина. Боги переглядывались, понимая, что только что стали свидетелями не просто наказания, а беспрецедентного унижения. И все они, до единого, были рады, что не они оказались на месте того несчастного божка, которого хрупкая с виду Владычица Аид потащила в свои чертоги для "разговора".