Неправильное время

             Марти МакФлай не из тех, кому везёт слишком часто.       Достаточно для того, чтобы удачно зацепиться за дверцу чужого автомобиля и добраться до школы почти без опоздания, не споткнувшись на хлипкой дощечке о бордюр обочины, не расцарапав лицо буйным кустарником на повороте и, под весёлыми взглядами одноклассников, не содрать коленки на ступеньках — репутация требует.       Достаточно и для того, чтобы окружающие не пробились сквозь панцирь уверенности, не добрались до истинной сущности, в которой езда на скейте — лишь повод сбежать как можно дальше из места, где стены смыкаются клеткой; а исковерканное имя — новая личность, не испещренная недостатком родительской любви: Марта — домашнее, всё в ранах от сдерживаемой злости и слёз обиды в подушку ночью; Марти — совсем иное, имя для публики, уникальное и не имеющее ничего общего с маленькой девочкой, которая прячется под кроватью от пьяной матери.       Для сумасшедшего, изначально обречённого на провал, плана — её везения слишком мало.       Невозможно взять нужный разгон в точный момент удара молнии — Марти знает, что у Дока на бумаге всё получилось: длинные столбцы с расчётами, формулы небрежным почерком, даже макет из обувных коробок, на котором машина пересекает указанную точку в нужную секунду, — и глаза у Брауна горят верой в собственные слова, потому что у них обязательно всё будет именно так, это же наука, а она требует только точности, давай же, Марти, ошибок быть не может.       И Марти тоже верит.       В реальности же — они чертовски опаздывают: молния бьёт в «ДеЛориан» на скорости всего в семьдесят шесть миль в час, — взять разгон не удаётся в нужную секунду, ведь человеческий фактор, учитываемый на бумаге изворотливой переменной, взять в окончательный расчёт не получается даже у самых гениальных изобретателей, так что всё, что может пойти не так — обязательно пойдёт не так, это закон бытия, стремящегося к хаосу, — корпус впитывает в себя бессмысленный заряд электричества и в прорезиненном салоне трясет немилосердно, проводка под капотом превращается в жжёный комок, и понятно становится только одно — они не успели. Совсем немного.       Марти ударяет по тормозам в последний момент, когда перед лобовым стеклом машины уже мелькают красные вывески — и тормозного пути, хоть и с трудом, но всё-таки хватает для того, чтобы успеть остановиться: только разбиты фары о кирпичный фасад, а неоновая подсветка погасла — и на этом её везение заканчивается окончательно.       А поздний вечер тысяча девятьсот пятьдесят пятого продолжается, — и воздух его, наполненный пылью дорог и свежестью скошенного сена, так не похож на далёкий от выхлопов и неонового сияния год, из которого она вернулась назад.       С точки зрения вселенной — в этом нет ничего страшного: её родители познакомились, на фотографии лица детей их неизменны, мир остаётся прежним, вмешиваться Марти больше не будет, так что всё просто — в том времени младшая дочь Джорджа и Лоррейн МакФлай исчезнет в один день и никогда больше не появится в том виде, в котором её помнили, — а затем найдёт их, будет жадно разглядывать сквозь витрины в супермаркете, неожиданно осознав, как же сильно соскучилась, — Марти тогда будет возраста их самих, возможно даже объяснит всё, подберёт за тридцать лет нужные слова, передаст привет брату и сестре и всё станет почти так же, как было, — так что сейчас Марти остаётся просто ждать.       И жить.       В любом случае: всё в конце концов вернётся к тому, чем было изначально, соберётся в одну единую точку и будет двигаться по реке времени — это единственное правило каждого путешествия в прошлое, изначально парадоксального, но всё же, как оказалось, осуществимого.       У Дока на руках ожоги, оставшиеся от высоковольтного разряда, прошедшего сквозь него, которые Марти перевязывает найденным марлевым лоскутом в аптечке из «ДеЛориан», пока Браун качает головой, обрамленной шапкой волос, вставших дыбом, топорщащихся смешно, словно проволока, — но в голосе его твердо звенит тот самый неприкрытый азарт, что всегда вспыхивал в нём при виде упрямой задачи:       — Ничего, ничего. Мы попробуем снова. Завтра же! Пара генераторов из старых хламовников, конденсатор, вырванный из недр древнего радиоприёмника… всё это сойдёт, Марти, мы были так близко, всего на волосок от триумфа, и это лишь пауза, а не конец!       А Марти только кивает и улыбается, — возможно, он действительно ещё что-то придумает, возможно, они даже найдут нужные компоненты и восстановят машину, — это же верная «ДеЛориан», упрямый зверь из металла и мечтаний, — но суть остаётся неизменной: всё это — очередное напоминание о тех бесчисленных «почти», которыми, как осколками стекла под скейтом, усеяна её жизнь: в ней родители, когда-то такие юные и влюблённые, сдались под гнётом серой усталости, развалившей их союз; а брат и сестра — стали чужими друг для друга так же, как и для неё, — для Марты МакФлай, застрявшей в прошлом, словно муха в янтарной капле времени.       Здесь, — в тысяча девятьсот пятьдесят пятом, — всё такое неторопливое, тусклое, настоящее, тихое, нормальное и ненормальное одновременно, и Марти, внезапно вырванная из привычного вихря событий родного Хилл-Вэлли, ощущает себя инородным телом, слишком ярким, громким и неосторожным, — и, каким бы парадоксальным это ни являлось, но только в доме Эмметта Брауна ей находится подходящее место, — в этих сумрачных комнатах громоздятся горы книг, сломанные приборы соседствуют с аккуратно расставленными пробирками, — осторожно, Марти, там нестабилизированный диметилртуть! — а на чертежах, по столешницам беспорядочно разбросанных, умелой рукой отрисованы изобретения, которые иным сложно даже вообразить.       Марти слушает объяснения Дока, сидя на его кухне, уложив голову на ладони, вглядываясь в его размытый образ сквозь мерную мензурку, — время это вовсе не река, текущая в одну сторону, это паутина, переплетённая парадоксами, и мы в ней, пауки, Марти, а не мухи! мы сами плетём узор! — и отвлечённо мурлычет под нос рок-н-ролльные мотивы, о которых здесь пока никто не знает, — она скучает по музыке, и Док находит для неё гитару, оправдывая это тем, что под её звучание какая-то химическая реакция с органическими веществами происходит быстрее, — Марти же объясняет это той удивительно точной заботой, которая всегда находила себе место в сложном характере этого человека.       Она, сама ему незнакомка, словно изучает Брауна заново — в тысяча девятьсот восемьдесят пятом он был наставником и старшим товарищем, заполнявшим пустоту, зияющую в ней из-за недостатка родительской заботы, — но здесь, в просторной тесноте прошлого, его присутствие ощущается иначе, заставляя Марти хмуриться порой задумчиво, когда она вглядывалась в Дока внимательно — суть его осталась прежней, привычной и родной, но подобное ощущение испытываешь, когда смотришь на старые фотографии людей давно изменившихся — из глубин сущности поднимаются любопытство и интерес, желание перенестись в то время, узнать человека тогдашним.       Что же — у неё это получилось.       И они сближаются, края и стыки их соприкасаются под действием того необъяснимого притяжения, которое познакомило их когда-то, связало друг с другом, таких разных, — здесь, в этом времени, оно словно усиливается многократно, заставляя их в работе над по-настоящему общим делом, — в роли партнёров одинаково заинтересованных в результате, — изучать границы, ранее остававшиеся нетронутыми из-за недостатка времени и пропасти лет, которая с нынешней разницей несопоставима.       Позже, в далёком будущем ситуация повторится, зеркально отраженная — Док Эмметт Браун будет знать Марту МакФлай, юную и чужую ему, как давнего друга, — и круг замкнётся.       А пока — они вместе склоняются над чертежами, изрисованными символами и формулами, и Марти, забывшись, опирается плечом на его плечо, и пальцы их случайно соприкасаются на бумаге, — и это единственное, что в неправильном времени кажется правильным.