Белочки

— Вытягиваете руку и цокаете языком. — Голос был спокойный, говорил медленно и расслабленно. — Если она вдалеке, то подходите чуть ближе. Если на земле, то садитесь на корточки и руку опускаете к самому низу, ладонь обязательно раскрыта... — Старческий маразм. — Шелленберг фыркнул. Он не стремился проникнуться любовью к своим братьям меньшим. — Бригадефюрер СС, взрослый человек... Цокает языком? — Именно что цокает. — Штирлиц улыбнулся. Все эти так называемые "взрослые люди" ведут себя так до своей первой белки. Когда оказалось, что Шелленберг никогда в жизни не подкармливал белок с рук, он тут же решил отвести его в лес, к своему знакомому беличьему семейству: Штирлиц знал уже третье поколение этих белок. И пусть не мог дать им имен, не различая достаточно, но узнавал некоторых по характеру, да и они к нему бежали, не боясь залезать на брюки и спрыгивать на голову за орехами. — А вот и они. — Он разглядел движение в листве. — Где?! — Шелленберг вдруг дернулся всем телом, будто ребенок, крепко сжав в руке орехи и встав на изготовку — точь в точь, как Севка в детстве, когда папа водил его кормить бельчат... Движение шарахнулись в сторону и взлетело вверх по стволу. — Ну что ж вы. — Штирлиц не спрятал улыбку. — С ними медленно нужно, они резких движений и звуков боятся... Давайте чуть ближе. Воон к тому дереву. — И показал ладонью. То, как Шелленберг крался к белке, было достойно картины — он пока что не понимал, где грань, когда они перестают бояться, и, забыв о маразме, шел на цыпочках в своих блестящих городских туфлях. Белка с любопытством выглянула из-за ствола дерева и подвигала ртом, словно что-то пережевывая. Шелленберг медленно, словно обезвреживая бомбу, сел на корточки. — Нет, нет. Она не на земле, видите? Подойдите к дереву и прислоните руку ладонью к стволу. Разумеется, как только Шелленберг подошел ближе, Гриша — а это был он, один из самых смелых и отходящий обычно дальше всех от основного белчьего места жительства, из помета этого года — взлетел вверх по стволу и яростно зачирикал, резко взмахивая хвостиком. Мужчина беспомощно обернулся на Штирлица. Тот не мог не улыбаться. — Давайте, давайте. Руку высоко вверх и прижмите к стволу. И, несмотря на свои прошлые слова, без подсказки Шелленберг зацокал языком, встав почти что на мыски. Неумело, медленно — но с такой надеждой и старанием, что невозможно не засмеяться про себя. Старческий маразм, да... Штирлиц подошел ближе и быстро-быстро защебетал: если с детства знаешь, как звать белку, к сорока годам, слава богу, осваиваешь навык в совершенстве. Глупо за тридцать пять лет не освоить... — Грегор. Грегор, или сюда. — Он снова защебетал. — Да, незнакомец... Это Вальтер. Грегор, мальчик, или сюда... — И снова. — Вы их еще и по именам знаете? — Шелленберг сам не смог не улыбнуться. — И как у вас в сердце хватает места на всех?... Штирлиц заметил краем глаза другую белку. — Кажется, не знаю. Грегор пришел слева, услышав, что его зовут, и спрыгнул четко Штирлицу на голову. Сбежал по пальто вниз, к карману, и влез в него: вмешался малыш едва-едва, но с детства привык, что места ему там предостаточно. Помимо этого, в кармане всегда были дорогие и редкие сейчас кедровые орехи. Шелленберг фыркнул. — Вы им нравитесь только как источник еды. — Не ревнуйте, шеф. Вам это не идет... Поверните голову. Шелленберг вздрогнул, но очень медленно, чтобы не спугнуть никого, обернулся на ствол дерева, где держал руку все это время... Чтобы нос к носу столкнуться с бельчонком, тут же снова удравшим. — Да черт бы вас побрал! — Не двигайтесь! И Шелленберг замер, наблюдая краем глаза за тем, как на продолжающееся чириканье Штирлица между деревьев начала мелькать еще одна белка, и одновременно следя, как медленно к нему спускается та, доверие которой он стремился завоевать все это время... — Смотрите! — С надрывом, пытаясь не закричать, сквозь крепко сжатые зубы. Белочка взяла ладонь Вальтера, подтащила повыше к себе обеими лапками, схватила ртом орех, подвигала челюстями, надёжно вгрызаясь... И снова взлетела вверх от щелчка фотокамеры. — Штирлиц! — Шелленберг дернулся к нему, Гришка вылетел из кармана пробкой, удрав на дерево. — Вы ее спугнули! — Простите, не мог не запечатлить момент. — Штирлиц обезоруживающе улыбнулся. — Не волнуйтесь, сейчас вернется. На укрощение белок уходит добрых сорок пять минут, но к концу Шелленберг, счастливый, сидит по-турецки прямо на осенних листьях, а на каждом из его колен и на плече по белке — и все уминают орешки и семечки из карманов. Штирлиц делает еще много фотографий — ему мешает лезущий в лицо хвост уместившейся на его голове Матильды — но никто больше не пугается щелчков. Как только зверята смекнули, что Шелленберг не представляет угрозы, весь страх исчез. И бригадефюрер СС, как он сам заверял, взрослый мужчина, сидел на земле и старательно цокал языком, показывая малышам, что он им не враг. И Штирлиц мог только радоваться сейчас такому человеческому счастью в чужих глазах и улыбке. И думать о том, как люди на самом деле жаждут, чтобы им доверяли невинные создания — и как становятся счастливы, когда те верят им.