Первая ночь

«Иногда тишина страшнее крика. Потому что в ней слышно всё, что мы пытаемся забыть.»

      В комнате было тихо, но не спокойно. Воздух казался тяжёлым, густым от усталости и смятения — как смог после пожара: он лип к коже, заполнял лёгкие, сбивал дыхание. Очертания незнакомых стен давили со всех сторон, словно шевелясь в мерцающем свете. И хотя Глэйдеры теперь спали на настоящих кроватях — мягких, чистых, безопасных — они всё равно чувствовали себя запертыми в клетке. Лабиринт остался позади, но никто из них по-настоящему в это не верил. Ещё нет. Его тень лежала на них невидимым, но невыносимо тяжким саваном.       Комната, в которую их привели, была тускло освещена и пахла химией; вдоль стен стояли двухъярусные кровати. Большинство ребят рухнули без сил, едва коснувшись жёстких матрасов. Усталость сделала то, чего не смогло бы никакое удобство.       Но не для Томаса.       Он лежал на нижнем ярусе, уставившись в металлические планки верхней кровати, и прислушивался к тишине: ни завывания ветра, ни потрескивания костра, к которому он уже успел привыкнуть за то недолгое время в Глэйде, ни отдалённого лязга Гриверов, ни скрипа и скрежета меняющихся в ночи каменных стен Лабиринта. Только временами сбитое дыхание тех, кто, возможно, лишь делал вид, что спит — единственное, что делало это место хоть сколько-то живым.       А в голове вновь и вновь прокручивалось всё случившееся, как заезженная пластинка, мелькали кадры прошедшего дня: крики, кровь, Алби, Чак. Последние секунды перед побегом. Всё это казалось слишком огромным, слишком живым, чтобы просто уместиться внутри и стать воспоминаниями. Даже слово «побег» казалось нереальным. Стоило Томасу лишь на миг закрыть глаза, как образы становились острее, вгрызаясь клыками в края такого нужного, но такого недостижимого сна.       Руки слегка дрожали. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и снова перевернулся, тихо вздохнув. Одеяло обвилось вокруг него, будто лианы самого Лабиринта.       Сверху раздался лёгкий шорох:       — Томас?       Томас вздрогнул, на мгновение выдернутый из водоворота своих мыслей:       — Ньют?       — Да, — голос Ньюта звучал глухо и устало. — Ты ворочаешься, как чёртов уж на сковородке.       Томас хотел что-то ответить, отшутиться, но смог выдохнуть лишь короткое «извини».       — Не спишь? — спросил Ньют, хотя ответ был очевиден. Его кровать скрипнула — он слегка свесился с края, вглядываясь в темноту внизу.       — Не могу. — Томас сжал одеяло. — Всё… слишком тихо.       Ньют усмехнулся, но без радости:       — Странно, да? Мы хотели тишины, а теперь от неё мурашки.       — Да, — просто выдохнул Томас. — Не верится.       Некоторое время они просто молчали. Где-то шевельнулась чья-то кровать, проскрежетали пружины — и снова тишина.       — Я думал, — сказал вдруг Томас, — что, главное — выбраться. Что лишь выберемся, и всё станет проще. Что дальше всё образуется само собой, но теперь… я не знаю, что делать.       — Мы сделаем то, что нужно, — сказал Ньют тихо, но в его голосе не было уверенности. — Главное, что мы живы.       — Живы, — повторил Томас, словно пробуя слово на вкус. — А что дальше?       Вдруг раздался тихий звук — Ньют мягко спрыгнул с верхнего яруса, осторожно, стараясь никого не разбудить. Матрас слегка прогнулся, когда он сел рядом с Томасом.       В полумраке Ньют выглядел иначе: его обычное спокойствие омрачила та же тревога, которая нарастала и внутри Томаса. Их взгляды встретились в темноте — лишь на миг, но на достаточный, чтобы понять друг друга без слов. Молчание не было неловким — тяжёлым, да, но общим. Они оба были слишком вымотаны для пустых разговоров.       — Слишком тихо, да? — первым начал Ньют.       Томас вздохнул. Эти короткие, словно брошенные фразы для них — для всех них — значили очень многое.       — Да, но всё словно продолжается. Где-то рядом. Словно из одной тюрьмы мы просто попали в другую, почище и покрасивее. Словно всё вот-вот начнётся вновь. Словно…       — Страшно, — просто констатировал Ньют.       Томас сперва не ответил — долго смотрел перед собой, на полоску света у двери, на чёрную щель под ней — не хотел смотреть Ньюту в глаза. В груди всё сжалось, но потом он почти незаметно кивнул:       — Да. Наверное, да.       Выражение лица Ньюта смягчилось:       — А ты всё равно пытаешься выглядеть так, будто знаешь, что делать.       — Кто-то должен.       — Даже если этот кто-то ничего не знает? — Ньют откинулся к холодной стене, плечом слегка коснувшись Томаса.       — Особенно тогда.       Ньют тихо фыркнул, и Томас наконец повернул голову. В присутствии Ньюта было что-то невероятно успокаивающее — что-то, что заставляло оглушительный шум в его голове стихать. Не задумываясь, он позволил своей голове опуститься на плечо Ньюта. Тот удивлённо чуть вздрогнул, но затем расслабился.       — Ты не думаешь, что всё кончилось, да? — тихо спросил Томас.       — Не знаю, — признался Ньют. Его рука слегка шевельнулась — тихий, обнадёживающий жест. — Сомневаюсь, что это вообще когда-нибудь кончится. Такое никогда не кончается. Но… может лишь на эту ночь лучше поверить. Ведь нельзя бежать вечно.       Томас вздохнул, и комната снова погрузилась в тишину, нарушаемую только их дыханием, — но она больше не давила, а словно обволакивала. Слова были не нужны, оба и так всё понимали — только вместе они могли чувствовать себя в безопасности. Хаос Лабиринта теперь отдалился, а страх притупился в тепле и едва уловимом, но ровном ритме сердца рядом. В голове последний раз мелькнули образы — каменные стены, кровь на руках, тьма. Потом — лицо Ньюта, спокойное, уставшее, но живое. И откуда-то пришла слабая, но настоящая мысль: может, мы всё-таки выжили.       Томас что-то пробормотал, слишком тихо, чтобы разобрать, и Ньют взглянул вниз как раз в тот момент, когда его дыхание замедлилось, став наконец-то ровным, наконец-то спокойным. Ньют тихо выдохнул и откинул голову, полуприкрыв глаза.       — Спи, Томми, — прошептал он. — Ты сделал достаточно.       Снаружи, за дверью, ветер пробирался сквозь пустые коридоры комплекса, унося с собой едва слышное эхо Лабиринта. Где-то в углу кто-то тихо всхлипнул во сне. Кто-то пробормотал чьё-то имя. Кто-то перевернулся, укутался плотнее. А в центре этой зыбкой, хрупкой тишины два мальчика — выжившие, измученные, чужие в новом мире — в этом мимолетном покое сидели рядом, наконец погружаясь в долгожданный сон. И впервые за долгое время им не нужно было бежать.       Да, покой не вечен, никто из них на это и не надеялся. Завтра снова придется быть сильными. Завтра снова начнется борьба.       Но пока…       Пока — была ночь.       Их первая настоящая ночь за пределами Лабиринта.

***

      А что было утром — знает лишь рассветное солнце (ну, или скорее электрическая лампочка).