why you?

      дыши.       дыши, хёнджуни.       всё хорошо.       я люблю тебя.       хёнджун едва разлепляет глаза, ослепляемые ярким светом непонятно, где находящегося солнца, и силится встать. рука сломана и неестественно выгнута. висок пронзает острая боль, роняя тело обратно на пол. в груди дыра, которая совсем не даёт о себе знать. это кажется странным. почему же тогда что-то внутри неё так горит и болит, если болеть нечему?       вставай, милый.       дышать становится сложнее.       у тебя получится.       пульс учащается.       хёнджун потерянно оглядывается по сторонам, желая найти того, кому принадлежит до боли родной голос, щекочущий нос и становящийся непробиваемым комом в горле.       — с… сынмин? — хёнджун обращает внимание на каждый незначительный шорох, до тремора рук надеясь на то, что сейчас он обернётся ещё раз и увидит его.       я рядом, родной. как и всегда. вставай, давай, иди ко мне.        глаза наполняются жгучими слезами, а боль в груди становится крайне нестерпимой. здоровой рукой хёнджун опирается на серый холодный пол, сжимает зубы и дрожит — тело всё никак не слушается. дыхание срывается на всхлипывания. пустая грудь гулко соприкасается с полом снова.       — сынмин… помоги мне, прошу. мне… мне так больно… — хёнджун поднимает глаза не то к потолку, не то к небу, взывая будто бы к богу. но никакой бог ему сейчас не нужен, ему нужен лишь тот, кто мучительно дразнит его своим далёким голосом.       хорошо. я сделаю всё для тебя.       тело становится необъяснимо лёгким, и хёнджун снова поднимается, в этот раз уже успешно. рука ложится на то место, где должно было быть то самое ноющее сердце. что же ноет, если всё, что наполняет дыру в груди — безмолвная пустота.       он делает шаркающий шаг, затем второй, третий и идёт, идёт к чему-то светящемуся в конце, осматриваясь. место его нахождения вызывает множество вопросов: оно похоже на комнату с абсолютно серыми стенами, однако без пола и потолка. пол заменяет чёрная пустота, в которую совсем не хочется падать. потолок — небо с жидкими облаками, застывшими на одном месте.       хёнджун не сразу осознаёт, что плачет — только когда воздух разрезает первый громкий всхлип. так плохо и больно ему было лишь однажды.       когда сынмин…       грудь сводит. несуществующее сердце делает особенно громкий удар. хёнджун хватает ртом воздух, стараясь не потерять равновесие и не нырнуть в чернь внизу.       тише, тише, джуни.       всё хорошо.       успокойся, дыши глубже. вот так.       хёнджун отрывисто вдыхает, обнимая себя здоровой рукой. объятия всегда были тем, что успокаивало его даже в самых ужасных ситуациях. в них он чувствовал себя спокойно, тепло и уютно. казалось, что он в хорошо защищённой крепости, а все беды и невзгоды остались за её стенами и плещутся там, сминая друг друга, как волны.       на ноги падает тень, и хёнджун поднимает голову, вздрагивая от увиденного.       перед глазами стоит абсолютно чёрная фигура.       обними его. тебе станет легче.       хёнджун неуверенно всматривается в человека напротив и тот внезапно раскидывает сложенные до этого на груди руки для объятий. из его груди вырывается стая голосов, которые шепчут что-то едва разборчивое, нарастая с каждой секундой и превращаясь в истошный крик. фигура дёргает руками, призывая скорее обнять её, и хёнджун порывается вперёд.       голоса утихают. фигура успокаивается, а дыхание хёнджуна замедляется, становясь глубже. лишь только чёрные мысли о сынмине отпускают голову, уступая место светлым, он хочет было отстраниться от фигуры, но вместо неё видит в своих руках лишь горстку пепла.       идти становится куда легче. свет в конце становится ярче и больше — видимо, хёнджун уже близок. он делает ещё несколько широких шагов и оказывается перед ярким дверным проёмом.       войди, милый, не бойся.       хёнджун верит сынмину, как не верил ещё никому. поэтому, осторожно делая шаг, он оказывается в уютной и просторной комнате. сквозь полупрозрачные шторы льются нежные солнечные лучи, что будто бы гладят лицо несуществующими ладонями. на полу лежит пушистый ковёр, а большая двухместная кровать так и манит в свои мягкие объятия.       в голове просыпается осознание: он был здесь лишь однажды.       сердце падает куда-то в желудок, увеличивая частоту своих ударов. воспоминания бьют в разум, как священник в церковные колокола. звон разливается по всему телу, пробирая до кончиков пальцев на ногах.       открытая со скрипом дверь впускает в помещение ку гониля.       он совсем не изменился с их последнего видеозвонка, оставшись всё таким же небесно красивым и с первого взгляда вселяющим доверие. он приземляется на кровать, отшвыривая сумку в сторону подобно школьнику — эта привычка осталась с ним с самых младших классов. стягивает с себя белый свитер, бросает его куда-то к окну и остаётся в одной тонкой майке, через которую отчётливо видны очертания его крепких мышц.       — ты так и не познакомился с ним, — шепчет хёнджун, надеясь на то, что сынмин сейчас с ним, слышит каждое слово. — я думал, вы станете хорошими друзьями.       когда в ответ хан получает лишь едва уловимое дыхание гониля, он осознаёт, что его слова стали не ожидаемым сожалением, а упрёком.       я приходил к нему во снах пару раз.       — и что говорил?       просил тебя беречь.       в горле встаёт мертвецкий ком, режущий чувствительные стенки острыми углами. хёнджун чувствует, что сейчас расплачется от переполняющих голову мыслей.       — когда я тебя увижу? — сейчас больше всего хочется обнять сынмина, уткнуться носом в его мощную грудь, переплести пальцы и тысячу раз сказать «люблю». или может больше.       всему своё время, милый. гониль сейчас тоже достоин твоего внимания.       хёнджун переводит помокревшие глаза на гониля и внезапно слышит громогласную вибрацию. на губах появляется лёгкая ухмылка — эта его привычка отключать звук на телефоне всегда раздражала, особенно когда нужно было срочно до него дозвониться.       гониль вглядывается в экран и резко оживает, едва увидев над двумя дрожащими трубками родное имя.       «джуни»       только вместо ожидаемого голоса оба слышат в трубке сдержанный, тихий голос женщины.       хёнджун присаживается на край кровати, рассматривая каждую складку на лице гониля, пытаясь выловить его эмоции и одновременно понять, почему он, точнее, кто-то другой звонит ему с его телефона.       — что это значит?       смотри внимательно.       женщина говорит много и долго, спрашивает, кем гониль приходится хёнджуну, где он живёт и хорошо ли его знает. томное ожидание чего-то определённо плохого раздирает души маленькими булавками — медленно, мелкими шагами, но мучительно больно. по лицу гониля видно, что он хочет прервать звонок, спросить, что случилось конкретно, попросить к телефону хёнджуна, но только он хочет воплотить желанное, как в трубке наступает пауза.       — мне… очень жаль, господин ку, но хан хёнджун сегодня попал под автомобиль.       удар.       — сейчас мы боремся за его жизнь, но вероятность положительного исхода очень мала.       ещё один.       — мы ещё не знаем, при каких конкретно обстоятельствах это произошло, но очевидцы сказали, что это был акт самоубийства.       и в самое сердце.       — я… я могу приехать? — голос гониля дрожит, разум едва может собрать мысли в кучу, а округлённые от ужаса глаза стекленеют.       женщина в трубке даёт согласие.       гониль засовывает телефон в сумку, начинает бегать по комнате в попытках найти свитер, который он так небрежно бросил куда-то. его дыхание быстро сбивается, руки беспорядочно дрожат, а на глазах блестят слёзы.       — зачем… зачем, хёнджун? — слова неразборчивые, повторяющиеся, отчаянные — гониль выкрикивает их, наверное, чтобы просто не сойти с ума в эту же секунду.       горло хёнджуна царапают громадные иглы, пропитанные ядом. в районе желудка завязывается узел, поднимающийся к голове с невероятной стремительностью. кажется, его сейчас вывернет наизнанку. ноги подкашиваются в попытке сделать шаг ближе к гонилю, который обессиленно упал на колени в попытке взять с пола свитер. его лицо закрыто руками с пульсирующими венами, слышатся неразборчивые звуки — что-то между всхлипываниями и звериным завыванием.       — гониль… гониль, прости меня, — отрывисто шепчет хёнджун, приземляясь рядом с ним.       сейчас так хочется его обнять.       и хёнджун на секунду ловит себя на мысли, что это ему хочется сделать больше, чем увидеть сынмина.       — зачем ты это сделал? почему ты… ты не рассказал мне всё, что тревожит тебя? почему ты решил оставить меня одного? хёнджун… хёнджуни… х…       гониль заходится в сильнейшем плаче, сгибаясь пополам и касаясь лбом пола.       несуществующее сердце плюётся кровью и взрывается, размазываясь по ещё оставшимся внутренностям — может от этого в груди так нестерпимо жжёт. хёнджун чувствует, что сейчас рассыпется в пепел. сломанная рука вновь даёт о себе знать. она ноет, ревёт, тянет тело вниз. всё вокруг становится пыльным.       хёнджун умирает.       он жалко тянет руки к будто бы застывшему гонилю, но обессиленно падает на бок.       откуда-то слышится всё нарастающий писк кардиограммы, от которого пульсируют барабанные перепонки, грозясь разорваться.       — сынмин… — последнее, что слетает с растрескавшихся губ перед тем, как разум погружается в ненавистную черноту.       хёнджун.       джуни.       вставай.       тебе ещё рано, слышишь?       вставай, родной.       хёнджун с трудом открывает воспалённые глаза и осторожно оглядывается, не вставая. тело болит и ломит.       — сынмин… когда это закончится? — глаза слезятся. может от воспаления, а может от переизбытка эмоций. — мне… мне очень плохо.       он шагнул под автомобиль для того, чтобы прекратить свои мучения, а не удвоить их. чтобы обрести покой, а не умолять о нём. чтобы быть счастливым, а не вспоминать эти дни с разъедающей болью в груди.       чтобы воссоединиться с сынмином, а не просить его прийти и побыть с ним в видимом состоянии хотя бы немного.       я понимаю, джуни. потерпи немного, ты почти у цели.       — нет… нет, хватит с меня.       хёнджун опирается на здоровую руку, прикладывая все усилия, чтобы встать. ноги дрожат, как после долгого бега. голова кружится.       он стоит неустойчиво, изо всех сил стараясь не упасть, и взирает к небу, выискивая в облаках лицо сынмина. но его нет, никогда не было и, вероятно не будет.       значит, снова придётся говорить в пустоту.       — зачем ты мне всё это показываешь? почему не даёшь себя увидеть? — голос срывается, зубы стучат от холода, пронзающего тело. — ты же знаешь, на что я пошёл ради того, чтобы увидеть тебя! я добровольно забрал у себя жизнь, оставил дорогого человека одного… и всё только для того, чтобы снова быть с тобой, касаться тебя, говорить слышимые слова любви, обнимать, целовать, быть рядом… я хотел, чтобы всё было как раньше. почему же ты меня отталкиваешь? — откуда-то берутся силы, и хёнджун сходит на крик. — зачем винишь меня, даёшь мне все эти испытания? мне было достаточно их при жизни, я думал, что убежал от них, поэтому и пошёл к тебе, несмотря на искалеченное тело. а ты что? ты, кажется, меня просто гонишь. я не нужен тебе?       в ответ лишь тишина. по щекам хёнджуна ручьём бегут слёзы, и он, зажмурив глаза, медленно опускается на пол, подобно гонилю в том видении. горло жжёт.       — ты даже представить себе не можешь, насколько нужен.       хёнджун резко поднимает голову и застывает с широко распахнутыми глазами.       перед ним стоит он.       сынмин.       внутренности будто бы проваливаются куда-то — хёнджун может поклясться, что слышал, как что-то склизкое шлёпнулось об пол.       — сынмин?.. — он не знает, к чему задал этот вопрос. может, просто не готов поверить глазам.       сынмин садится на корточки рядом с ним, вглядывается в растерянные и измученные глаза. в его собственных читается дикое отчаяние и сожаление, и хёнджун сейчас готов просить прощения за всё то, что наговорил только что, за то, что в таком состоянии, за то, что вообще оказался здесь.       — я не думал, что увижу тебя так скоро, джуни.       и хёнджун по-настоящему срывается.       сынмин действует моментально, как и всегда, обнимая его так тепло, так особенно нежно, что только это может стать причиной безустанных слёз.       хёнджун бьётся в объятиях, как птица в тесной клетке. он не хочет вырваться, ни в коем случае. каждый раз, когда лоб бьётся об острую ключицу, разум всё яснее понимает, что всё реально.       — я так скучал по тебе, джуни, — голос сынмина дрожит. у хёнджуна всё по швам трещит — больно. вдох не поддаётся осуществлению, да это и без надобности. воздух не нужен, сейчас нужен только сынмин.       — я… и я скучал.       сынмин немного отстраняется, кладёт горячие ладони на обжигающе холодные щёки хёнджуна и заглядывает в глаза.       — спасибо… спасибо, что пришёл, сынмин, спасибо, — лепечет хёнджун, слегка поворачивая голову и расцеловывая сынминовы руки.       — прости меня.       — за что?       у хёнджуна только сейчас получается разглядеть его как следует. сынмин выглядит прямо как в тот последний вечер: чёрные, аккуратно подстриженные волосы, широкие брюки, подпоясанные широкой блестящей лентой, ажурная блузка, излучающая будто бы ангельское свечение, хотя, возможно, так и есть — сынмин бы никогда не попал в ад, это была бы высшая степень несправедливости.       — за то, что оставил тебя одного.       сынмин слегка ёжится, опуская виноватый взгляд.       и хёнджун обнимает его снова.       — никогда больше не извиняйся за это. ты не виноват, слышишь? — слеза звонко разбивается об пол, разбрызгиваясь во все стороны сияющей росой. сынмин быстро кивает в объятиях, сжимая его тело в руках всё сильнее.       они лежат прямо на полу, обнимая друг друга так крепко, будто один из них в любую секунду может взять и побежать куда-то, откуда нет возврата.       — как ты? — тихим шёпотом интересуется сынмин, поглаживая копну сырых волос, успевшую слегка просохнуть, и путаясь пальцами в запутанных прядях.       — уже намного лучше.       хёнджун воскрес из горстки бесформенного пепла, расцвёл, политый нежностью вернувшегося к нему сынмина. он снова счастлив — ему больше и не нужно.       однако сынмин не разделяет того ярко трепещущего чувства, которое пробирает хёнджуна с ног до головы. в голове копошится рой чёрных мыслей.       — милый, что-то не так? — хёнджун привстаёт на локтях, слегка морщась от отголосков боли в повреждённой руке.       — я так не могу. всё должно быть иначе.       он садится, направляя потерянный взгляд куда-то вдаль. хёнджун обеспокоенно смотрит на его прелестный профиль, в сотый раз отмечая, что скучал по нему. буквально до смерти скучал.       — о чём ты?       — я не должен так поступать с тобой.       хёнджун затихает, вслушиваясь в каждое слово.       — когда я очнулся после смерти, я первым делом подумал о тебе. и всё то время, пока ты был жив, я наблюдал за тобой. мне было больно, безумно. иногда я покидал тебя, не в силах смотреть на то, как ты мучаешься. я так хотел спуститься, прийти по-настоящему, побыть рядом, чтобы ты хоть немного успокоился. я так жалел о том, что не попросил у тебя прощения, и просто уехал. лучше бы я тогда остался дома, перетерпел обиду в другой комнате. а так я просто оставил тебя. с непосильным грузом на душе, виной и желанием снова меня увидеть. когда я видел твои страдания, я плакал, уверял себя в том, что ты сильный, ты выстоишь, ты справишься. но, увидев тебя в луже собственной крови на асфальте, я распрощался со всеми надеждами. позже я узнал, что ты… ты в тяжёлом состоянии, едва дышишь, весь переломанный, но живой. место, в котором мы с тобой находимся — пограничье, лиминальное пространство — называй как угодно, но это не то место, где очнулся я. сюда попадают все, кто находится на грани смерти, и они сами решают, выйти отсюда обратно в жизнь или умереть, воссоединившись с теми, по кому скучали. и когда я осознал, что ты выберешь быть со мной, я не на шутку испугался, потому что не смог бы вынести тот факт, что буквально унёс тебя за собой, и начал думать, что бы тебе такого показать, чтобы ты поменял решение. поэтому ты столько перенёс здесь, поэтому так мучился, поэтому так больно было. мне показалось, что это поможет, но ты ещё больше захотел остаться со мной. я совсем не хотел этого.       хёнджун снова умирает, но в этот раз уже медленнее и мучительнее. каждое слово сынмина дерёт грудь, разрывает все надежды на лучшее и топчет душу, вгоняя её в ту землю, из которой она вылезла. хёнджун не в силах даже пошевелиться — только хлопать остекленевшими глазами и по сто раз пропускать через голову слова.       — я хотел, чтобы ты жил счастливой жизнью, чтобы тебе встретился кто-то, кто смог бы меня заменить, чтобы ты чаще виделся с гонилем. чтобы ты лишь изредка вспоминал меня с солёной радостью и рассказывал своему новому избраннику смешные истории, происходившие с нами. я хотел, чтобы ты жил, хёнджун.       — но я не смогу жить без тебя… ты же… ты же это знаешь, — сипит хёнджун, глотая скатывающиеся по щекам слёзы. — разве… разве ты не хочешь быть счастливым со мной?       — я хочу, джуни, я очень этого хочу. я даже обрадовался в тот момент, когда понял, что смогу увидеть тебя, обнять, сказать то, что не успел. но затем меня накрыло пугающее осознание того, что это всё случится слишком рано, и эта встреча разрушит твою жизнь в буквальном смысле.       — ты же тоже у… — хёнджун сглатывает шероховатый камень в горле; он никогда не ставил сынмина и смерть в одном предложении, даже после того, как родство этих слов подтвердил официальный документ. — умер. почему не думаешь о себе?       — я смогу перенести всё, что произойдёт со мной, что угодно: когда я понял, что умираю, я плакал не от жалости к себе — мне было страшно за то, что будет с тобой. твою такую раннюю смерть, к тому же случившуюся из-за меня, я никогда не смогу принять.       хёнджун отводит взгляд в пол, сгибает худые колени и касается их лбом. а сынмин всё не прекращает, будто бы желая убить его во второй раз.       — что… что должно случиться сейчас? — утробно спрашивает хан, впервые заставляя сынмина оборвать свой рассказ.       — сейчас тебя должно ждать ещё одно испытание. последнее и решающее. оно точно должно помочь тебе.       сынмин отталкивается от пола, встаёт на ноги и поправляет волосы. хёнджун встаёт следом. липкая тошнота подкатывает к горлу, а дрожащие ноги чуть не роняют хрупкое тело обратно.       — я хочу, чтобы ты пообещал мне одну вещь, — устало произносит он, и сынмин оборачивается, внимая. — будь со мной на испытании.       — только если ты пообещаешь, что когда вернёшься обратно, ты не будешь накладывать на себя руки, и станешь жить счастливо.       хёнджун никогда не разбрасывается словами и не лжёт, но сейчас кивает, давая обещание.       через пару дней после того, как он очнётся, он повесится прямо на спинке больничной койки.       однако сынмин верит ему, улыбается настолько тепло, что хёнджуну моментально становится стыдно за свои мысли и желания. он виновато смотрит на сынмина, впиваясь ногтями в ладонь.       однако иначе никак. сколько сынмин будет отталкивать его и возвращать к жизни, столько раз он будет возвращаться.       сынмин протягивает руку, приглашая пойти за собой, и хёнджун осторожно касается его ладони узловатыми пальцами. всё тело будто бы пронизывает током.       они идут совсем недолго, и всё это время молчат. странно. хёнджун готовил себя к тому, что, когда увидит сынмина, скажет ему всё-всё, что накопилось в голове, что желало выплеснуться наружу долгое время, что не могло пролиться на других, даже на гониля — только на сынмина.       а сейчас он молчит, не в силах вымолвить ни слова.       лучше бы он не встречал его здесь.       пробившаяся мысль внушает страх, и хёнджун резко останавливается.       — нет. — вслух произносит он, одёргивает оплетённую пальцами сынмина ладонь и прижимает её к лицу. — нет-нет-нет-нет.       — джуни, что с тобой? — сынммн рывком оборачивается к нему, подходит почти вплотную. — что случилось?       — пожалуйста, хватит испытаний. я не выдержу это.       чем больше сынминовых испытаний он проходит, тем кардинальнее меняется его позиция. в начале пути им владела мысль о встрече с сынмином. она перерастала в манию, нездоровое желание, расстройство — к сынмину хотелось сбежать от всего, что навалилось.       а сейчас этого хочется всё меньше.       почему-то снова хочется жить.       и сердце всячески отгоняет эти мысли, бьёт мозг о несуществующую стену, распутывая и размазывая извилины. так нельзя думать.       он же любит сынмина.       он не оставит его одного.       или придётся?       хёнджуну кажется, что всё это обман. сынмин никогда не оставит его здесь, он сам это сказал.       он будет вечно блуждать здесь один, периодически заглядывая в гости к хёнджуну, радуясь его успехам и сопереживая неудачам. он побывает на его свадьбе, увидит его детей, будет ликовать, когда они сделают свой первый шаг, смаргивать слёзы, когда они впервые скроются в школьный дверях, ругать за запах сигарет и с улыбкой слушать шаблонные оправдания про друзей, которые курили рядом с ним. он будет наблюдать за тем, как сам хёнджун взрослеет и стареет, он побывает у его больничной койки и сойдёт на истерику от последних слов.       жаль только, что хёнджун его не увидит, не обнимет и не услышит.       он останется совсем один.       он не хочет.       ему больно.       ему страшно.       он хочет остаться с сынмином.       он не сдержит обещание.       — джуни! ты слышишь меня?       хёнджун широко распахивает глаза, смаргивая влагу с ресниц. он сидит на гудящих коленях на холодном полу, прижимая руки к груди. прямо перед ним сидит сынмин, смотрит на него глазами, в которых застыла давящая плёнка слёз.       — что со мной было? — хёнджун потерянно оглядывается. в потоке мыслей он даже не почувствовал изменений, случившихся с его телом.       — ты что-то неразборчиво говорил, потом… — сынмин сглатывает вязкую слюну, нервно пытаясь пригладить выбившиеся пряди волос, но растрёпывая их ещё сильнее. — потом начал задыхаться, упал на колени, начал плакать и просить меня не уходить.       сынмину заметно плохо. его руки не просто дрожат — они ходят ходуном. он постоянно сглатывает, будто бы ещё немного, и его вырвет прямо на пол. он пытается задать ритм неровному дыханию, но оно сбивается ещё сильнее.       хёнджун сложный.       отпускать его — ещё сложнее.       — сынмин, прости меня.       сынмин что-то невнятно мычит.       — прости. мне… мне нужно побыть одному, — немного помолчав, шепчет он. встаёт, вытирая ажурным рукавом слёзы, отворачивается, даже не бросает взгляд на разбитого хёнджуна.       и исчезает.       хан чувствует, как в его грудь входит нож.       подбородок вздрагивает, нос краснеет и морщится, а глаза неверяще поднимаются к небу.       это он во всём виноват.       скулу пронзает острая боль — хёнджун с размаху бьёт себя кулаком, затем ещё раз, и ещё. он впивается ногтями в кожу на сломанной руке, встаёт и нарочно падает именно на неё, доламывая окончательно. из груди рвётся крик — смесь отчаяния и адской боли. хёнджун рвёт на себе волосы, швыряя их куда-то в воздух, зубами вырывает ногти с корнем и вгрызается в больную руку, оставляя на коже кровавые следы укусов.       почему так?       почему?       почему???       хёнджун бьётся головой об пол, нанося себе максимальный урон. вот бы можно было умереть во второй раз, попасть куда-то, где нет ни сынмина, ни других заблудших душонок, сойти там с ума и пойти прахом по миру.       там ему не будет спокойнее, ни на грамм.       но так он не навредит никому.       хёнджун затихает на полу, крупно дрожа и истекая кровью. его сбитое дыхание отдаётся эхом — интересно, сынмин слышит это? если слышит, почему не возвращается?       он бросил его?       только возможность существования этого факта заставляет истерику накатить вновь, и хёнджун хочет было заплакать с новой силой, рассыпаясь в извинениях, но внезапно слышит тихое, почти невесомое:       — хан хёнджун?       он вымученно поднимает голову и встречается взглядом с парнем в красно-белой рубашке и тёмно-синих джинсах. его аккуратное, словно выточенное из чистейшего мрамора лицо обрамлено мягкими чёрными волосами с молочными прядями. он улыбается. улыбается так тепло и нежно, будто бы знает хёнджуна всю жизнь.       парень садится на пол, разводя согнутые в коленях ноги в стороны, кладёт ладонь на мокрые волосы хёнджуна. последний настолько выбился из сил, что не может толком вздрогнуть от неожиданного прикосновения, поэтому лишь вяло ведёт головой. парень не убирает руку — даже начинает поглаживать место, которого коснулся.       и хёнджун внезапно чувствует прилив спокойствия и некой сонливости, как после бессонной ночи, во время которой спать совсем не хотелось.       — хёнджун, — соглашается он, и улыбка парня становится ещё шире.       — я рад познакомиться с тобой, хёнджун. меня зовут чонсу.       хёнджун не спрашивает, откуда чонсу его знает. сейчас его больше волнует то, почему рядом с ним ему так спокойно.       даже с сынмином было не так.       от мыслей о сынмине он морщится. грудь сводит боль, поперёк горла встаёт мерзкий ком.       кажется, он снова задыхается.       и чонсу сразу же это замечает.       — эй, эй, тише, хёнджуни. всё хорошо, я здесь, с тобой, — и крепко обнимает, но не сжимая, а удерживая. хёнджун бы и рад ответить, но он не в силах даже пошевелиться. — чего ты?       — мне больно. очень больно, — хрипло отвечает хёнджун, бегая взглядом то по плечам чонсу, то по грулди, и лишь изредка бросается на обеспокоенное лицо.       — я понимаю и хочу помочь. только ты сначала успокойся, а потом расскажи мне, что случилось.       доверять совершенно незнакомому человеку — один из способов самоубийства, но сейчас хёнджун чувствует, что этому человеку доверять можно.       он сидит в объятиях чонсу довольно долго, изредка всхлипывая или срываясь на слёзы, вспоминая что-то. тогда ким начинает свои успокоительные техники: поглаживание по плечу, лёгкое вырисовывание кругов на щеке, перебирание волос и даже эфемерные поцелуи в висок — хёнджун отдаётся ему полностью.       но всё проходит, слёзы отступают и хёнджун осторожно выползает из объятий чонсу. он пытается сесть, но из-за ломящей боли во всём теле, у него не получается даже поднять своё тело.       — не нужно, ты слишком измучился.       чонсу вмиг меняет положение и ложится на бок рядом с хёнджуном. он подпирает голову рукой, готовясь к тому, что сейчас услышит, по всей видимости, что-то очень тяжёлое.       и хёнджун начинает говорить. тихо, едва ворочая языком, но чонсу всё отчётливо слышит.       он рассказывает, что сынмин — первый человек, который показал ему любовь, заботу и ласку. они были счастливы, кажется, даже слишком. всё счастье испортила их первая крупная ссора, хёнджун даже не помнит, из-за чего она произошла. тогда они оба задели друг друга за всё живое, и сынмин ушёл. поехал куда-то — он всегда ездил кататься на своём автомобиле, когда ему нужно было поразмышлять над чем-то. однако в этот раз он не вернулся. наутро хёнджун узнал, что произошла крупная авария, и его сынмина не стало. после этого наступил месяц, полный мучений и боли, который хёнджун перенести не смог — бросился под автомобиль первого июня, прямо в начале лета.       хёнджун устремляет глаза в незамысловатый рисунок на футболке чонсу, не в силах смотреть ему в глаза. сейчас он ожидает всего, но больше того, что чонсу встанет и уйдёт с теми же словами, с которыми ушёл сынмин.       — джуни… сколько же ты натерпелся.       и чонсу прижимается к нему, обнимая и утыкаясь носом в плечо. он совершенно не знает, что ответить на услышанное.       но он надеется, что сможет помочь хотя бы своим присутствием.       — почему он ушёл сейчас, чонсу? — внезапно спрашивает хёнджун, его голос снова начинает подрагивать.       — ушёл? — ким не посвящён в то, что произошло после первого июня. он догадывается, что сынмин здесь, но его отсутствие становится загадкой даже для него.       — он со мной здесь, чтобы помочь мне выбрать между тем, чтобы жить дальше, и между тем, чтобы пойти с ним и умереть. он даёт мне испытания, которые должны подтолкнуть меня к правильному выбору, но я от них только ещё сильнее страдаю. я хочу быть с ним, а он хочет, чтобы я жил. я его совсем не понимаю. что бы выбрал ты, если бы у тебя появилась возможность воссоединиться с любимым человеком? — хёнджун потерянно смотрит куда-то вверх, и только на последних словах переводит взгляд на задумавшегося чонсу.       — я бы отпустил его жить, — спустя несколько минут молчания произносит он.       — почему?       — со мной же уже всё ясно — я же умер, жизнь сама распорядилась таким образом. а он умер ради меня. сам лишил себя жизни, в которой, возможно, нет, точно ещё было бы что-то, ради чего сердцу стоит биться, а лёгким принимать воздух. понимаешь же меня? понимаешь… сынмина?       хёнджун задумчиво мычит, соглашаясь.       — да и к тому же, сынмин не звал тебя к себе. ты разве ко всем в гости приходишь без приглашения? — чонсу горько усмехается.       ему по-настоящему жаль хёнджуна.       он не заслужил всего того, что на него навалилось. он хотел любви, а она разбилась вдребезги и огромными осколками впилась в невинное сердце.       чонсу так хочется сделать хёнджуна счастливым, обнять вновь, успокоить и оградить его от всего того, чем шутит жестокая жизнь.       — ты как? — чонсу приподнимается на локтях и оглядывается, будто пытаясь что-то рассмотреть вдали. — мне кажется, пора идти на испытание.       — да, может. мы долго лежали.       — сможешь идти сам?       — да, всё нормально.       чонсу смотрит на безуспешные попытки хёнджуна встать ровно пять секунд — после этого он оказывается рядом и перекидывает его здоровую руку через плечи, поднимая его на ноги. однако он оказывается настолько слаб, что его буквально приходится нести на себе.       чонсу ни капли не против.       они идут медленно, иногда делая необходимые хёнджуну остановки, но с каждым шагом становясь всё ближе к чему-то, после чего их пути точно разойдутся. на горизонте виднеется что-то яркое, видимо, дверь в новое испытание.       интересно, что сынмин приготовил на этот раз?       и где же он?       хёнджуна снова пугает его длительное отсутствие. он настолько сильно надавил на ещё не зажившую кровоточащую рану?       из раздумий его выводит остановка перед блёклой дверью, покрытой царапинами и трещинами. хёнджун на неё даже не смотрит — его взгляд прикован к чонсу, что внимательно и с какой-то долей печали во взгляде изучает её.       — а ты… кто ты? — внезапно шепчет хёнджун, будто бы опомнившись и решив, что напоследок нужно узнать важное важное. ким, до этого погружённый в какие-то свои мысли, вздрагивает, словно опалённый пламенем.       — кто я?       чонсу хмыкает, отводя пылающий странностью взгляд в сторону. хёнджун преданно смотрит на него, уже чувствуя подвох, но теплит в груди луч надежды на то, что он скажет что-то хорошее.       — ты сам позвал меня, хёнджун.       — что?       — тебе было настолько больно, настолько плохо, ты так хотел, чтобы тебя обняли, сказали, как сильно любят, успокоили, подарили надежду, — у чонсу искрятся глаза. — надежду на счастливое будущее. так и появился я. пусть временное, но лекарство от твоей боли.       — но почему именно ты? я же… я же даже тебя не знаю, как я мог тебя позвать?       — я был поблизости.       чонсу выправляет край своей футболки из джинсов, приподнимает его и хёнджун вздрагивает, всхлипывая.       живот выглядит прямо как его собственная грудь. он наполнен дырами — чёрными, прямо как его глубокие и понимающие. из некоторых продолжает струиться что-то блестящее.       — что с тобой случилось? — хёнджун осторожно касается его солнечного сплетения, проводя худыми пальцами прямо по краю дыры и оставляя за собой лёгкий кровавый след.       — ничего особенного, вечером шёл по тёмной улице.       чонсу улыбается, словно ему никогда не наносили трёх ножевых ранений и сейчас он не находится на грани смерти.       — ты… умираешь? — хёнджун чуть не плачет. ему настолько хочется снова его обнять, что только это желание скребёт душу, раздирая её в кровь.       он бы с радостью обменялся с чонсу жизнями и умер вместо него.       — нет, что ты. мне оказывают помощь, сейчас я лежу в той же больнице, где и ты. представляешь, мы даже можем встретиться.       — было очень больно?       — не больнее, чем когда я впервые увидел тебя здесь.       хёнджун осторожно прижимается к нему, стараясь отдать хотя бы часть своей жизненной энергии ему, хоть она и плещется сейчас где-то на самом дне в виде одной жалкой капли. ему правда становится легче с ним. увечья болят меньше, мысли гложут менее интенсивно, в груди не так болит.       — ты же найдёшь меня? — тихо спрашивает чонсу, поглаживая волосы хёнджуна, и получает в ответ судорожное мотание головы вверх-вниз. — я очень рад, что смог тебе хоть слегка помочь.       — спасибо тебе, чонсу.       — не за что. можешь стоять? — чонсу осторожно отпускает его, проверяя, достаточно ли устойчиво его держат ноги.       — могу, — хёнджун не сводит глаз с него. в груди что-то бушует, чешет глаза слезами и горло острым комом. — ты… уходишь?       — мгм. береги себя, хёнджуни. живи, поверь, твоя жизнь значит многое для тех, кому ты дорог.       и обнимает его в последний раз, растворяясь прямо в руках, как бесформенный дым.       хёнджун прячет лицо в ладонях, давя всхлип и размазывая сорвавшиеся слёзы по щекам. но сейчас это не слёзы той безумной опустошённости.       чонсу правда повлиял на него.       — ты дошёл, джуни.       хёнджун по-звериному вздрагивает, оборачиваясь на любимый голос. у двери стоит сынмин, растрёпанный и разбитый. его глаза и кончик носа покраснели — он плакал. много и долго. в лице читается решимость, будто бы он что-то понял, принял такое решение, что сделает ему больно, но станет единственным из всех возможных.       сынмин подходит первым, заключая хёнджуна в крепкие объятия и заставляя его облегчённо вздохнуть. он мокро расцеловывает его висок — прямо то место, куда совсем недавно приземлялось мягкое касание чонсу, переходя на щёку и накрывая губы.       у хёнджуна подкашиваются ноги. он уже и забыл, как ощущается поцелуй с сынмином, лишь хранил в измученной памяти те времена, когда они были обыденностью. его руки оплетают талию сынмина, глаза вновь слезятся и не закрываются — так он видит такое родное и прекрасное лицо.       о слегка напряжён, кисти рук бьёт нещадный тремор, щекоча щёку и плечо хёнджуна. он вот-вот расплачется снова, хоть совсем недавно и успокоился.       он отстраняется, не сводя взгляда с хёнджуна, прижимающегося к его ладони щекой. принятое решение бьёт в живот, вспарывает грудь, достаёт сердце и изрисовывает его ножевыми поцелуями.       — ты… ты решил, что будешь делать? остаёшься здесь или возвращаешься? — у сынмина заплетается язык, он не в силах связать пары слов. хёнджун на секунду опускает взгляд, и он понимает, что ничего не изменилось.       он пойдёт за ним.       сынмин в ещё оставшейся на дне его разума надежде распахивает дверь, озаряя себя и хёнджуна ярким, будто бы солнечным светом, но последний осторожно останавливает его за руку.       — я останусь с тобой, сынмин. я тебя слишком сильно люблю, чтобы просто так покинуть.       сынмин сглатывает.       придётся подыграть.       — я… я счастлив, что ты сделал такой выбор, — и снова заключает его в объятия, ловя довольные выдохи за своей спиной.       сынмин слегка разворачивается таким образом, чтобы ничего не подозревающий хёнджун оказался спиной к двери.       — милый, почему ты плачешь? — коротко спрашивает хёнджун. а сынмин даже не смотрит.       — джуни…       — а?       — я тебя очень сильно люблю.       и отрывает от себя, толкая хёнджуна прямо в открывшийся свет, и сразу же захлопывает дверь, сползая по ней в душераздирающих рыданиях.       хёнджун кричит, простирает руки к всё отдаляющемуся образу сынмина, чувствует, как горит тело, свистит в ушах ветер и сушит горло. он зовёт его, надрывает голос.       лёгкие пронзает боль.       хёнджун просыпается в больничной палате под срывающиеся на слёзы возгласы сидевшего рядом с ним гониля, абсолютно обессиленный и разбитый.       а в голове — только лишь образ плачущего сынмина.

***

      хёнджун сидит возле входа в больницу, устало наблюдая за медленно протекающей в пределах больницы жизни. он провёл здесь уже два месяца, и совсем недавно ему разрешили выйти на прогулку. только гониль настоял на инвалидном кресле, поэтому сейчас он в ещё более неловком положении, чего не скажешь о светящемся от счастья ку.       конечно, хёнджун тяжело переносил случившееся. он правда почти покончил с собой во второй раз — гониль помешал и после этого больше не покидал его на долгое время. и хана настолько задевало его вечное беспокойство, что он решил жить хотя бы для его счастья. со временем мысли о повторном суициде ушли на второй план, на первый вышли мысли о том самом чонсу.       реален ли он?       правда ли они могут встретиться?       наверное, хёнджун хотел этого больше, чем чего-либо ещё. и сейчас, сидя и слушая какой-то очередной рассказ гониля, он думал именно об этом парне с чёрно-белыми волосами, милой улыбкой и тремя ножевыми.       — хан хёнджун.       он резко поднимает голову и что-то внутри него ухает вниз, утаскивая с собой и дар речи.       у измученного парня в таком же инвалидном кресле чёрные волосы с молочно-белыми прядями, глубочайшие глаза-бусины, пухлые губы и милая, слегка смущённая улыбка.       хёнджун протирает глаза, смотрит на гониля, убеждаясь, что это — не выдумка мутного разума, и чуть приоткрывает рот, в попытке выдавить из себя хоть слово.       это был правда он.       ким чонсу.