двести грамм маргарина

на лбу давно застыл незримый прицел.  ему за все отомстят.  отомстят, и актом мести станет его собственная смерть. смерть за то, чем он жил: как себя вел, чем и с кем занимался, кому набил морду, нагрубил, поругался, где сидел и как вышел, как начал новую жизнь, как похоронил отца, и сейчас живет в той же квартире, где когда-то прошло его детство и где вся его прошлая жизнь осталась. осталась в прошлом.  в прошлом остался тот турбо, который был когда-то, теперь есть только безликий валера туркин, образа которого надо придерживаться. надо, потому что хочется жить.  хотя пока его жизнь здесь — существование.  и не скрашивает его самобичевание даже соседка по квартире лена — он не сам ее позвал, навязал кто-то из знакомых свою сестру, которую на третьем курсе выселили из общаги, а тот, почему-то решив, что так будет лучше. согласился сдать ей комнату за небольшую сумму. нужно было на что-то жить, идти разнорабочим — не его выбор, но что еще делать? образования нет, на нормальную работу не возьмут, отец давно умер, ничего не оставив, за нелегал можно загреметь на второй срок, чего не хочется.  так и проходят дни в бесконечных раздумьях, иногда сменяющихся прогулками, где он стреляет сигареты у прохожих, курит, думает, пытается забыть о чем думал, приходит домой, где лена как всегда закрыла дверь в комнату и учит лекции, в то время как валера сидит на полу, на столе, за столом, на столешнице около плиты, у стены, у двери на балкон, и все думает.  с леной он разговаривает в лучшем случае два раза в день, да и не хочется ему, знает, поругается и либо навредит ей, либо не оставит выбора, кроме как уйти, но тогда потеряет и деньги, и какую-никакую связь с ее братом. а та, сколько живет с валерой в квартире, все пытается его на разговор вывести, но он не поддается.  сейчас валера смотрит в зеркало в ванной, желтый свет лампочки в которой, слегка моргая, окрашивает шрам на лице, делая его ярче, чем он на самом деле. «сколько бед наворотил ты, валера» — проносится в голове его, и мысль прерывается стуком в дверь.  — че надо? — с привычной агрессией выкинул валера в пустоту между ними, слова ударились об дверь и дошли в коридор тише, чем были выброшены им, но интонация и легкий презрительный тон были переданы даже с большей силой.  — помыться, — ответила лена безвинно и тихо, будто разглаживая своим ответом крупную зернистость вопроса, хотя, скорее, пытаясь это сделать.  туркин покидает ванную, чуть не сбив девушку дверью, не придав этому значения, и даже взглядом с ней не встретился. не нужно ему это. неинтересно. увидел только промелькнувшие перед ним черные волосы в хвосте, и как моментально сверкнула ее фигура в длинном объемном и теплом халате. он вернулся в зал на свой диван, даже не сняв домашней одежды, упал на подушку, подложив под голову руку, включил по привычке телевизор и смотрел долго в одной позе, пока рука под головой совсем не онемела, убрал ее от подушки и так и сразу заснул.  валера проснулся когда-то посреди ночи, потный, с горящими глазами, обслюнявленной щекой, которая неистово чесалась от долгого соприкосновения с неприятным колющим покрывалом-ковром дивана. телевизор давно выключен, пульт лежит рядом с ним, валера лежит на диване, накрытый одеялом. все, вроде бы, так, как должно быть. отойдя от сна в туркине вспыхнула непонятно откуда взявшаяся агрессия. кто ее просил, эту лену, о нем заботиться? они же договаривались еще давно, общаться, трогать как-либо друг друга по минимуму, только если это очень нужно, пусть лена сто раз нарушила этот запрет, ибо хотела пообщаться со своим соседом по квартире больше, узнать его лучше, послушать про его прошлую жизнь, а он делиться этим не хочет. валере неинтересно, его злит ее излишняя общительность. турбо никогда не любил слишком разговорчивых людей. от них обычно болит голова и хочется спрятаться, ибо они на каждый предмет в комнате вспомнят как минимум пять историй, с ним связанных. но, по правде говоря, раздражение это в нем в последнее время появляется крайне редко, стал, что ли, привыкать к лене и ее характеру и манерам. стал привыкать к тому, что на ее полке в холодильнике всегда есть еда, к тому, что кухня чистая и находиться там теперь приятнее, чем когда-то было. к тому, что она каждое воскресенье гладит себе вещи под звук телевизора, пока валера лежит в одной позе, свесив с него ногу, и она всегда предлагает погладить его одежду, но он отнекивается, говоря, что все равно никуда не ходит. стал привыкать к иногда появляющимся волосам в сливе ванны, к нескольким новым баночкам на полке там же. стал ко всему привыкать и даже находил лену хорошей соседкой, может, он сможет еще с ней построить хоть какой-то контакт. сейчас, разозленный, он хочет выкинуть это одеяло в окно, а лучше сжечь, но тут же успокаивается и поворачивается набок. лена давно спит, очевидно, ей завтра опять на учебу, откуда она как обычно придет уставшая и будет сидеть у себя в комнате и учить, учить, учить.  не спится.  туркин ворочается, комкает одеяло ногами, руками, умудряется даже лечь на живот, все равно неудобно. поворачивается опять на спину, диван уже скрипит непозволительно громко, и, поменяв позу, в проходе видит ее. тусклым синеватым светом с улицы подсвечивается ее бледная кожа, словно излучая собственное свечение.  как будто праведник, святой дух, спустившийся с небес к нему, грешнику, пришел спасти давно заблудшую душу раба Божьего валерия. святой дух, одетый в тонкую ночнушку чуть выше колена, поверх которой привычный теплый халат торопливо накинут на плечи. по деревянному прохладному полу перемещаются с незаметным шорохом пальцы ее коротеньких ног, волосы падают на лицо, черные глаза ее смотрят внимательно, но рассеянно. валера поднимает голову, встречает взглядом лену и сначала не понимает, что происходит и кто перед ним стоит.  — ты чего ворочаешься? — вполголоса мягко спросила она, демонстрируя заботливый тон.  — просто, не спится. а че такое? громко? — спокойно ответил ей турбо.  — громко, — повторила она убедительным голосом. — я аж проснулась, думаю, может, случилось что-то.  — ничего не случилось, иди спи. заснуть не могу, да и все. — уже начиная раздражаться, то ли успокоил, то ли таким образом решил избавить себя от дальнейших вопросов он.  — может, тогда на кровать мою переляжешь? там перина, ковер около стены, от него тепло. хочешь? — предложение странноватое, но туркин соглашается одним кивком и с ним уже оказывается лежащим на кровати в комнате, где обычно спит лена, в то время, как она ложится на диван.  в комнате обстановка весьма типична, просто и уютно, коричневый высокий шкаф стоит около стены и рядом с ним того же цвета деревянные стол и стул, где лена обычно учится. изголовьем упираясь в стену, напротив шкафа  стоит кровать с периной — то ли полуторка, то ли двуспальная, что-то между. помнится, на ней валера когда-то до появления в квартире соседки спал. а над кроватью висит дорогой ковер, который папе когда-то подарили на заводе, когда валера был еще ребенком. на полу лежит другой ковер попроще. другая стена украшена часами золотого цвета с круглым циферблатом дизайна наручных. эти часы — самая новая в комнате вещь, под ритмичное биение которых туркин засыпает. засыпает здесь очень быстро, а просыпается, ожидаемо, уже когда лены нет.  часы показывают за десять утра. голова снова полнится мыслями сразу после пробуждения, он поворачивается на спину и, водя глазами по ковру на стене, снова думает. надо что-то менять. надо что-то делать. цены с каждым днем сильнее растут, денег скоро не будет хватать даже на какую-никакую еду. выбора не остается, только завод или стройка. надо походить по району и посмотреть какие-нибудь объявления.  поднявшись резко с кровати, валера не стал ее застилать, быстро прошел на кухню, поставил чайник, и пока он грелся, покурил, не выходя на балкон. он знал, лене не нравится эта его привычка, но сейчас ее нет и у валеры карт-бланш, а до ее прихода плотный сигаретный запах выветрится. кофе закончился, поэтому турбо попил одинокий чай, оставил кружку на столе и покинул кухню. вернувшись в свою комнату, туркин оделся и пошел на поиски работы на улицу.  кажется, он целый день потратил на поиск, доехал до металл-бетон завода и уже с кем-то там познакомился, после встретился и переговорил, договорился, что с понедельника пойдет работать там электриком. мама была права, образование даже уровня профтехучилища валере пригодится, и пригодилось же. мама… она была бы не рада, если бы узнала, как сейчас живет ее сын. хотя бы работу нашел, вроде как. но сейчас ему не хочется туда идти, пусть и условия труда его, вроде как, устроили. притрется, думает.  на улице тем временем уже потемнело, в животе появилось неприятное ощущение связывающегося узла голода, хочется отдохнуть. он возвращается домой, где с порога видит и ощущает присутствие дыма, запах которого выедает глаза, как будто что-то сгорело. обеспокоившись и за состояние лены, и за состояние квартиры, только сняв кроссовки, валера крикнул: — лен, ты где? — смотрит в никуда. — все нормально? — да! — послышалось из кухни, после чего полилась вода в раковине.  валера прошел в комнату и переоделся, игнорируя все, что происходит вокруг него, прошел в ванную, там вымыл руки и тогда уже повернул на кухню.  на плите грелся чайник, лена стояла перед раковиной и мыла посуду. ее черные волосы были завязаны в высокий хвост, длинные рукава кофты подняты к локтям, она обернулась на звук шагов и мягко улыбнулась туркину.  — ты чем занималась? что за война в крыму, все в дыму? хоть глаз коли! или тебе скучно? — снова его заводит с полоборота. ему стыдно, но злость эту уже невозможно отпустить из зубов и выплюнуть куда-нибудь. в глазах уже горит пожар, в то время, как лена подкатывает глаза, шумно выдыхает через нос, выключает воду и резким движением отряхивает руки, продолжая смотреть на валеру.  — на стол посмотри. — с раздражением и легким приказным тоном ответила ему лена. это, кажется, первый случай, когда она отвечает туркину практически тем же тоном, каким разговаривает он.  турбо смотрит на стол, где стоит тарелка с печеньем. таким, как готовила мама в его детстве. трапециевидная форма идеально ровных довольно маленьких печенек размером с большой палец руки в маленьких углубленях овальной формы, которые, если их сопоставить, образуют круг. некоторые печеньки слегка подгорели, но это точно никак не повлияет на их вкус. туркина как подменили. неморгающий взгляд устремился на тарелку — единственное напоминание о беззаботной поре, когда каждый день был счастьем — о детстве; дыхание сперло и губы растянулись в глупой улыбке, которую он стыдливо прикрыл рукой.  — ты чего? — удивившись такой реакции, спросила лена.  — ты… ты где нашла… — не может слов подобрать. ноги становятся ватными, не слушаются. он садится на табуретку за стол, ставя локти на его поверхность.  — рецепт? тут, в шкафу где-то. — отводит взгляд на кухню, потом снова переводит на валеру. она никогда не видела его таким. таким растерянным и переполненным радостью одновременно, когда в голове ничего, кроме стойкого воспоминания. она, конечно, предполагала, что получит эмоциональный отклик, но чтобы такой — точно нет.  — в шкафу, говоришь. он на листе был? — кивает. — дай мне его. — как только пожелтевший тетрадный лист со следами сгибов оказался в руках валеры, он смял его края от какого-то волнения, вглядываясь в рецепт. написанный маминой рукой, рецепт печенья на маргарине был настолько простым, что представить сложно. глаза задержались на первой строчке и дальше нее не уходили. — двести грамм маргарина. — вслух прочитал валера. — двести грамм маргарина. двести грамм. маргарина. двести. грамм. — смотрит снова в лист и моргает глазами, будто отбивая ритм.  — что такое, валер? — лена подходит к нему и заглядывает в лицо аккуратно, касаясь пальцами руки плеча, и видит две маленькие скупые слезы на щеках туркина. убирает их легким прикосновением, и едва успевает убрать руку, как оказывается схваченной им в крепком объятии. от неожиданности ахает, но сама тоже обнимает его, вжимается ухом в крепкую грудь, чувствует, как колотится его сердце, как он мелко дрожит. турбо медленно склоняет голову, то ли чтобы как-бы ненароком приблизиться к ней еще сильнее, щекой прижимаясь к ее волосам, вот и разница в росте сыграла роль. от этих черных, как смоль, слегка растрепанных наскоро завязанных в неаккуратный хвост пахнет маслом и чем-то приторно-сладким, и хочется задохнуться в этом запахе. от турбо пахнет холодом и сигаретами, отдалено чем-то домашним и чистым, и композицию закрывает легкий запах хозяйственного мыла.  — лен… лена, — тихо зовет он. — ты… — дыхание сбивается еще сильнее, чем до этого. голос дрожит, как у подростка. ее рука, до этого сжимающая тонкую ткань домашней майки, надетой на него, невесомо коснулась рельефной лопатки, погладила, отчего туркин вздрогнул. — необыкновенная. я не чувствовал ни к кому того, что к тебе, а сейчас… так особенно.  она выбрала ничего не отвечать. руки ее переместились на плечи напротив и силой заставили валеру опуститься к ней. по шее скользнув к уже горящим то ли от смущения, то ли от стыда, щекам, девушка привстала на носочках и прижалась к его губам своими. коротко, мало, турбо захотелось еще: сильнее, больше, глубже, мокрее, пошлее, непозволительнее. боится спугнуть. лена отстраняется, смотрит в глаза напротив. в них только усилился огонь. щеки красные, горят, а голова пустая.  — я тебя поняла. — улыбается обезоруживающе, хотя у той в голове все еще осталось какое-то раздражение, будто погладили против шерсти. — я тоже.  — и давно? — глупая улыбка украшает его лицо, не спросить это сейчас он не мог.  — не знаю, недели три как. чай пить будем? — кивок. пусть, это был уход от ответа, но довольно оправданный.  и вот, чай уже налит, пару печеньев валера уже съел, чай его еще стоит нетронутый, ибо не пьет он горячий, пока лена, наоборот, полчашки горячего чая оставив, печенья почти не трогала. все это время они сидели молча, в один момент турбо задержал взгляд на девушке, любуясь ей.  — лен… как тебя по отчеству? — сергеевна. — с интересом в голосе отвечает она.  — елена сергеевна, соседка по квартире, — обращается он, глядя на лену, с шумом мешая ложкой чай. —сядем, побеседуем вдвоем? знаешь, будем говорить о мире. о желанном мире, о своем. вот мы прожили почти треть года, уже больше суток длится бой. — делая акцент на «больше суток», продолжает он. — со мной бой, я имею ввиду. я же противный, да? — поясняет. —тяжелы страдания народа — наши, лена сергеевна, с тобой. могу дальше, если хочешь. — отводит глаза, стесняясь, улыбается, чем ее убивает.  — любишь поэзию? — интерес у нее только усилился, пока он, отпивая чай, продолжал на нее смотреть.  — ну, так. что видел, что запомнил, что прочитал, а так, я неуч. — пожимает плечами.  — да ну нет, — имеет смелость она возразить. — почему неуч? у неучей даже речь скудная. с ними скучно и от них хочется побыстрее отвязаться.  — я никогда не учился. для мамы, да, для себя — нахрен. а, кстати, — тянет он, кончиками пальцев касаясь пальцев лены. — я на работу выхожу с понедельника. электриком на металлобетонку. неожиданно, да? да, я знаю.  — мы с тобой уже как будто в браке несколько лет. — смеется она.  — а, может к черту, пойдем, полежим? — поднимает глаза валера и изгибает вопросительно бровь.  — пойдем. — согласилась лена.  сегодня они заснули только под утро. не могли оставить друг друга, разговаривали, пока утренний свет не начал проникать в квартиру. считать ли этот день началом их отношений, непонятно. зато понятно, что это явно надолго. пока смерть не разлучит их. с того момента квартира наполнилась теплом, любовью и запахом еды, бюджет стал общим, жизнь стала легче, а первая совместная встреча нового года их сблизила еще сильнее.  в один из выходных, утром валера как обычно смотрел телевизор, отдыхал после ночной смены перед тем, как захрапеть в той же позе, лена сидела в той же комнате с книгой и в один момент просто исчезла из комнаты. ее не было около двадцати минут, что уже насторожило. валера встал с дивана и вышел из комнаты, посмотрел кухню, балкон, и уже собирался выйти в подъезд, вдруг лена там, услышал, как из-за слегка открытой двери ванной доносятся тихие всхлипы. почему она плачет? туркин заходит в ванную, где на полу напротив двери сидит его лена, поджав колени к груди и на ее нежных раскрасневшихся щеках блестят слезы.  — лена, — мягко зовет он. — сладкая, ты чего? — подает ей руку, она встает, валера вытирает слезы с ее лица пальцами.  — как так вышло, я… я не знаю. — она тяжело вздыхает, виновато опуская взгляд.  — что вышло? — молчит. — скажи, что вышло? — туркин волнуется, берет девушку мягко за плечи, боясь сделать больно. — тебя кто-то обидел? или я виноват?  — валер… — она поднимает полные слез глаза на него. остается только моргнуть, и на щеки упадут граненые остро алмазы слез. — я беременна от тебя. — поджимает губу, сдерживая слезы. слова эти валеру обездвижили, но в тот же момент вернули к жизни. он — будущий отец. представить себя в такой роли, конечно, сложно, но он очень постарается.  — так. — он, конечно, рад, но, видя реакцию своей любимой, не может поступить по-эгоистски и не брать во внимание ее чувства. — пойдем, сначала сядем. — берет лену за запястье и ведет за собой. они садятся на диван, так, что девушка почти что сидит на нем, его рука покоится на ее талии, прижимает к себе, другая гладит щеку. взгляд мягкий, и радость в нем залило волнение. — это слезы радости или нет?  — да какой радости? — спрашивает она. ее дыхание прерывисто опаляет его, но доходит очень слабо. — чтоб до замужества! как я родителям скажу? и что люди скажут? да как мне, моей маме, им потом в глаза смореть? — милая, послушай. до замужества — не проблема. хоть завтра, пойдем с тобой, распишемся. а люди… да что им, тем-то людям. если не ничего не рассказывать, что до свадьбы, никто и не узнает. правда ведь? а если скажут что-то— я разберусь, ты знаешь. — голос мягкий, от одного только его звучания спокойно. а от руки, которая гладит щеки, еще более. какой-то этот момент особенный. особенно нежный, близкий, теплый и объединяющий. — я работаю, а ты выучишься, пойдешь работать. деньги будут, я тебе обещаю. не будет хватать — на вторую работу пойду. буду все делать. все, что нужно. мы вырастим ребенка. вырастим, лен. просто, подумай. ты — юная, красивая. а я… ну просто я, а мне скоро тридцать лет, я старый. — посмеивается, вызывая улыбку у нее. — ты сейчас скажешь, время не то, в стране не пойми что. а когда было то? когда я только вышел и ничего не имел или до отсидки? сейчас— вот оно, время. ну если так сложилось, мы же не будем убивать ребенка? нашего ребенка. вот, знаешь, говорят, тюрьма ничему хорошему не учит. нет, она учит. учит ценить и любить семью, если она у тебя осталась. она отворачивается от тебя, и, выйдя, ты остаешься один. или ее изначально нет. а потом, когда все обо всем знают, тебя все шугаются, говорят про тебя за спиной… лена, я хочу семью. с тобой хочу. семью. я знаю, что я — не подарок. по-русски говоря, я — скотина. но я буду очень стараться. ради тебя и нашего ребенка, чтобы у него было хорошее детство. я не хочу, чтобы он рос как я. я не буду таким, как мой отец. я пить вообще не буду. даже одеколоном не буду пользоваться. я не обещаю, я тебе клянусь. — с мягкого успокаивающего тона голос турбо стал серьезнее, впечатывая слова, делая их убедительнее. слезы с лица девушки пропали, и да, ей все таки стало спокойнее. спокойнее от того, что в этот момент разум озарился единственной мыслью. она выбрала нужного человека. такого, какой был нужен всегда. и пусть раньше туркин казался лене вредным, противным и очень грубым, сейчас он другой. и изменился он в первую очередь благодаря ей. — я люблю тебя, валер.  — я тебя тоже. ты даже не представляешь насколько.