По образу и подобию

В гримерке было тесно и накурено, а датчик пожарной тревоги на потолке ехидно подмигивал красным глазом. Еще немного, и разверзнутся хляби небесные, и за ложный вызов всем причастным впаяют штраф. Андрей задумчивым щелчком отправил полупустую зажигалку в центр стола. Беседин поморщился и приоткрыл окно. — Что на этот раз? Он вот на гастроли очки таскать начал, чтобы видеть страдания Андрея в ультравысоком качестве. Тот сделал глубокий вдох и осторожно выдохнул сквозь сжатые зубы, оценивая ситуацию. — Ребро защемило. — Повторяешься. — Это гвоздь программы, — Андрей упрямо наклонился, чтобы завязать шнурки. Осень, слякоть, сладкие сны об отопительном сезоне в сезон ОРВИ и прочих обострений. Кололо в груди как-то… странно. Как будто нервные окончания вылезли на коже шипами роз, а часть из них все еще свербила где-то в кости. — Ща на сквозняке посижу, и завтра начнется еще и насморк. Кажется, насморк начался еще вчера. Тур только-только перевалил за экватор. — А в целом как? — Температура комнатная, кардиограмма прямая, — вяло и несмешно отшутился Андрей. — Не ссы, выживу. Не впервой, действительно. С костылями, на обезболах и жаропонижающих, с похмелья и на отходах — было, все было. Огласите весь список. Шутки про «старость не радость» уже не прокатывали, потому что: во-первых, до юридической старости Андрею было еще далеко, а во-вторых, первопричина боли как будто крылась в настолько тонких материях, что дерни пальцем — и они разойдутся кругами по воде. Разойдутся, как швы на свежей ране. В-третьих, болел Андрей постоянно, и этим было уже никого не удивить. Оно так и норовило прорваться: то в твиттер, который потом приходилось скрупулезно чистить в четыре руки, то на рандомного фаната на митке — на жизнь хотелось жаловаться, потому что та не жаловала его совершенно. Вот и тут как-то не задалось. И без того постыдно низкий болевой порог точно влип в плинтус; стреляло в спину, отдавало в сердце, постоянно кололо в боку, и Андрей не знал, за что хвататься, и чувствовал себя разбитым и потерянным. Вместе с зубами ломило челюсть, а до последнего города в туре оставалось только дожить. И как будто не хватало кого-то, кто похлопал бы по плечу и сказал: «мы всех порвем», и как будто не хватало кого-то, кто бы потом годами хвастался, как он вывозил за двоих. Не хватало. Кого-то. Мысли делали только хуже. От концерта к концерту, от отеля к посуточной квартире, от вокзала к аэропорту Андрея преследовало темное облако, как воронка у Лукьяненко. Избранный или «сука, я проклят» — сам черт не разберет. Спасали только присланные подругой фото и видео Ра, который, кажется, не очень-то и скучал. В отличие от Андрея — ему котенок снился с завидной регулярностью и был маленьким рыжим островком среди в одночасье вернувшихся кошмаров. Нужно было как-то держаться на плаву, но спасательный круг весил целую тонну и колодкой тянул на дно, туда, где обитали морские чудища с фонариками на деформированных головах. Фонарик Андрея был неоновой вывеской «съешь меня», и коварная судьба за спиной уже вовсю точила на него клыки.

***

— Ты опять за старое? Обещал же. Точно, и не раз, но единожды солгав — не единожды даже, счет шел на годы, включая високосные. И даже остепенился ведь, почувствовал двойной груз ответственности на сгорбленных плечах, а теперь на них снова давило коромысло очередного загула, и равновесие держать было очень и очень тяжело. А завтра свалит с ног еще и тегами в соцсетях, потому что его заметили нещадно бухающим в баре в городе N. прямо посреди тура. Но это будет завтра, а пока: — Концерт через два часа, совсем что ли ебн… Потянули за шкирку, со ставшего неудобным высокого стула; больше тегов, больше сплетен — ну молодец — а ведь кто-то уже подходил и просил сфоткаться, кто-то просто терся рядом, узнав. Репутация в очередной раз потонула в стакане с какой-то термоядерной бурдой, а Беседин сдерживался изо всех сил, чтобы прямо здесь не устроить сцену из низкобюджетного русского сериала. Цепляясь друг за друга, они добрели до туалета, где Андрей долго умывался холодной водой, наклонившись над раковиной, пока спину жгло от сурового взгляда и затаившейся между позвонков боли. — Объяснишь? Андрей разогнулся. В пояснице что-то щелкнуло. — Нет. Не потому что не хотел, а потому что сказать было нечего. Попросили не курить в гримерке или близ, и пришлось выйти через черный ход, а там… Или память отшибло от алкоголя, или не произошло ровным счетом ничего; а так, срывать концерт по собственной глупости — ну это непрофессионально и инфантильно, Андрей, сколько можно с тобой нянчиться, сколько можно, сколько… Мысленное самобичевание переплеталось с реальными словами; повысили голос, потому что Андрей не слышал. — …следят как под микроскопом, а ты опять хуйню творишь! Рядом с Андреем даже самые крепкие нервы лопались, как раздутый шарик. — Не ори на меня, — он отвернулся от зеркала к сушилке. Она не сработала ни на первый раз, ни на второй, и пришлось вытирать руки о штаны. — Не веди себя как… — Как мудак? — Как Федор. Что в принципе равноценно. Федор сказал бы так же. В голове гудело. Не было ни весело, ни хорошо, ни просто даже полегче — все та же серость осенних городов, свинцовые выхлопы туч и заунывная морось, лезущая за воротник. — Поехали, — Беседин устало подцепил его под локоть и понял что-то, известное ему одному. — Время есть еще, оклемаешься как-нибудь. Напиться, как в двадцать, когда тебе куда ближе к тридцатке, и от долгого воздержания и ежовых рукавиц организм едва вывозит и пару шотов, было тотальной ошибкой и, фактически, Андрей уже наказал себя сам. И всю команду заодно, потому что теперь он будет забывать текст, лажать мимо нот и нести всякую ересь между песнями, ронять микрофон и припадочно держаться за стойку, чтобы не упасть. Он чувствовал себя так, будто его душат подушкой, в голову напихали ваты, через которую почти не проходит звук. Беседин разговаривал по телефону, не скупясь на эпитеты, что это «код красный, у нас кандидат на премию Дарвина», а грудь сковывало от необъяснимой тоски и страха. Он не помнил, как добрался сюда. Он ничего не помнил, только как мимолетно кольнуло где-то в области солнечного сплетения. А дальше — эффект марионетки, стробоскоп в глаза и полный вперед, в черную дыру ностальгии о маргинальной юности. — Хорошо хоть нанюхаться не успел. Это было адресовано не Андрею напрямую, потому что соображал он один хрен плохо, и его мотало по салону такси как студента после защиты диплома. Тот уровень опьянения, когда становится невыносимо грустно и хочется на ком-нибудь повиснуть, уткнуться в плечо, и чтобы тебя стиснули в объятьях и шептали в макушку, что все будет хорошо, ты справишься, ты так долго держался. На эту роль идеально подходил Федор — сначала неохотно тот, а потом и другой, уже с недюжинным рвением — но он, какого ни возьми, находился в пасмурном Петербурге. Беседин втащил его в клуб через заднюю дверь, чтобы фанаты из толпы не приметили. Голову под ледяную воду и сразу же накинуть на волосы полотенце, не то простынет, крепкий черный чай с шипучими таблетками — опыт у Беседина был обширный и руки помнили. Пьяным выходить на сцену было смерти подобно. Андрею оставалось лишь надеяться, что желудок выдержит хотя бы до конца концерта, потому что прожигать горло его содержимым было тоже никак нельзя. Опять скажут — без голоса, с ангиной, невменяемый, да что ж такое. — Может, хватит уже пить из-за него? Андрей от этих слов как-то нехорошо протрезвел. — А? — Бухать, говорю, кончай, — мимолетно блеснув стеклами очков, Беседин вновь приложился к рации. — Начинай запуск. Митки после концерта, пусть не расходятся. А хули делать? Так и скажи: продлеваем аренду. И вот опять: все из-за Андрея, все испортил, сбил тайминги и заставил всех нервничать; и даже сказать не мог — почему, как по щелчку пальцев пришел в себя уже пьяным. Отпускало как-то мерзко, сразу до похмелья и тяжести в правом боку; до горечи на корне языка. Туман в черепе становился тягучим осадком, состоящим из вины и ненависти к себе. До разогрева они молчали, а потом Беседин ушел разведать обстановку и на ходу придумать слезливую байку о том, как Андрей лечит прилипшую к нему бациллу спиртовыми настойками. Андрей посмотрел в зеркало и натянул на лицо кривую улыбку.

***

— На бреющем прошло. Конечно же — и как так вышло — в этом городе у них с Бесединым была общая двушка; тот что-то чувствовал последние несколько дней и старался по максимуму не оставлять Андрея одного. Но и это не работало, раз он даже так умудрился вывернуться; теперь же ему на шею накинули ошейник, тянули, чтобы опять не перепил. — Мне извиняться? — Да вроде не надо. Беседин листал тик-токи со звуком и без наушников; Андрею почти удалось не палиться: он следовал сетлисту по пунктам, наработанно рассказывал одни и те же шутки, задохнулся всего несколько раз. Средней степени провальности концерт, ничего из ряда вон. Можно было выдохнуть, но под ребра будто засадили рыболовный крючок. Кто-то с пеной у рта будет утверждать, что «Пиро совсем скатился», кто-то в ответ выдаст: «на автомате нормально вытащил», и да начнется срач, в котором Андрея отметят раз десять. А теперь — два выходных. — Спать пойду, — Андрей зевнул и потер затекшую шею. — Иди, — разрешили ему. Андрею нужен был контроль. Находиться под присмотром, потому что себе он больше не доверял. Ни на сцене, ни в нехитром туровом быту — Беседин по телефону с Артемом прямо на ходу пытались решить, где им жить в следующем городе, и как туда добираться: поездом, в надежде урвать последнее купе, или найдут таки водителя на ночь. Андрей в эти детали не вникал уже давно, так что его мнение спрашивали редко. А после сегодняшнего — и подавно. Студия метр на метр или неожиданный люкс в высотке? После первой недели все смешивалось, и было в принципе без разницы, куда уползать после концерта спать и зализывать хронические болячки. Беседин то гремел посудой, то копошился в ванной и что-то бубнил себе под нос; будто специально создавал актив для Андрея, чтобы тот не чувствовал себя одиноко. Казалось, привык уже, но ночами в малознакомых районах иногда накатывало. Он лежал в кровати и отстраненно листал твич, потому что сон никак не шел, несмотря на постконцертную усталость. Стрим за стримом, в основном — игровые, но внимание на них не задерживалось дольше пары минут. Хотелось одновременно разгрузить голову и забить ее до отказа, чтобы не было места мыслям. — …за туром Пиро? Нет, за туром Пиро не слежу. А у него сейчас тур, что ли?.. Услышав до тошноты знакомый голос, Андрей чуть не выбросил телефон в самый темный угол спальни. Неудачи продолжали ходить за ним по пятам, и эта была хуже всех. Наткнуться вот так на стрим Федора — надо постараться, и Андрей решил твердо, что нет: смотреть его он не будет. Ему и без того слишком плохо, отовсюду давят хайлайты, нарезки и эдиты всего подряд, что Федор наговорил о нем за эти годы. Начиная от злосчастного «Главклуба», с концерта в котором едва ли сохранилось несколько компрометирующих Андрея видео, заканчивая «я не буду смотреть клип, у Андрея там слишком нежное ебло», и прочее, и прочее, и прочее, что Андрей и узнал-то не по своей воле. Иногда он думал, что справился и пережил, а потом очередной перл со стрима или подкаста настигал его отрезвляющей оплеухой. — Сегодня бухой выступал, говоришь? — Федор усмехнулся, читая чей-то комментарий. — Ну это же Андрей. И вот опять: «ну это же Андрей», что значило: «ну вы знали, на чей концерт идете». Время шло, но Федор все так же радостно поддакивал любому, кто писал в чат о том, «как тяжко было турить с Пиро», а Андрей хранил молчание, потому что не был пострадавшей стороной. Общепринято: в их богатой на приключения истории сотрудничества была только одна жертва — Федор Стед Ди. Андрей хотел было перелистнуть стрим, но услышал что-то, что заставило его напрячься всем телом под одеялом. — Где твоя игольница в виде Пиро? — Федор прищурился, читая мелькающие сообщения. — Да тут лежит, — он нагнулся, видимо, чтобы пошариться в ящиках стола. — Игольница?.. — Андрей с недоумением уставился на экран. Это было что-то новое. Это ему в нарезках не попадалось. — Вот, — Федор нырнул обратно в кадр, держа в руках сувенирную куклу-брелок из грязно-розового фетра — 2д, по фигуре напоминающую бесполого пряничного человечка, грубо сшитого по контуру толстыми стежками. Голубой и зеленый глаза пуговиц смотрели в никуда, а голову венчал пучок спутанных волос из желтой пряжи. — Валяется, проблем не доставляет, служит верой и правдой, — он покрутил куклу перед камерой. В нее было воткнуто несколько иголок — в торс, в основном, и одна из них торчала аккурат из-под правого подреберья, где так неудачно «защемило» у Андрея. Еще пара булавок была вколота в спину, плоско, двойным проколом перпендикулярно позвоночнику. У Андрея пересохло во рту. — Как появилась у меня? — Федор отвлекся на очередной донат. — В аэропорту в Красноярске купил. С Андреем хотел поржать, потому что волосами и глазами похожа на него была, а он потом в Новосибе хуйни наворотил, и мы сильно разосрались. Так ему и не показал, но она у меня осталась с тех пор. С тех пор. Андрей устал бы загибать пальцы, считая, сколько воды утекло. Федор всегда был… злопамятным. А как будто и не создал ничего стоящего с момента их последнего совместного тура, попытавшись «взрастить» Андрею замену. А он вот возьми и не откинься где-нибудь в рехабе или под забором, по крупицам пытался собрать себя заново. Сегодня все помножилось на ноль. Андрей не мог оторвать взгляда от куклы — вуду? да ну, бред какой-то; просто безделушка из ларька — зажатой между пальцев Федора. Тот задумчиво достал одну иголку из правого бока куклы и вонзил в левый. — Веришь в вуду? Нет, не верю. Андрей тоже не верил и искренне ждал, что ничего не произойдет, а потом чуть не взвыл от внезапной рези где-то в районе поджелудочной. Телефон выпал из потной руки, и он, свернувшись калачиком, слышал, как Федор в сотый раз пережевывает Тот Самый концерт в Новосибирске, потом попутно припоминая еще и начало карьеры и Иркутск, но нет — это личное, ребят, это пусть Андрей за свое поведение оправдывается. По версии Федора Андрей должен был посыпать голову пеплом до конца жизни и чуть дольше, но и это бы его не удовлетворило. — Куда вколол? Хуй знает. Нет, не кололся. Кажется, Федор или достал иголку, или чуть вытянул ее из тела куклы, потому что Андрея вдруг перестало слепить от боли, и он даже смог дотянуться до телефона; свернув стрим, открыл чаты в телеграме, пролистал внушительно вниз и по зову сердца напечатал: «храбрый портняжка ты что охуел?» Это было лучшее, что он смог придумать. Кажется, он попал в прайм-тайм, потому что Федор на вновь развернутом приложении твича трижды переменился в лице. — Ебать, что? — он с силой потер глаза, будто опасаясь, что бредит. — Мне в телеге пишет Пирокинезис. Андрей. Бля, что ответить, — с Федора мигом слетел весь налет ехидства и патетики, как будто его застукали за чем-то непотребным. Андрей и не думал, что тот так стушуется. — Не прочитаю вслух, — пробормотал он кому-то. Кукла по образу и подобию Андрея пропала из кадра. «у меня выходные и я первым рейсом вылетаю в спб только попробуй загаситься» — Еще написал, — Федор через камеру будто пытался взглядом высверлить Андрею душу. — Так, ну. Потом отвечу, — а сам уже под столом набирал текст с телефона: «Ты правда прилетишь в Питер из тура бить мне морду из-за ебучей игольницы?» — Андрей Пирокинезис, иди нахуй, пожалуйста. «да» И потом: «сам иди нахуй федор» А тот все пытался держать марку, потому что ну — это же всего-навсего Андрей, которого он так усердно любил полоскать за спиной и через третьи руки, а поговорить тет-а-тет все что-то не хватало духу. И желания, потому что сам же и разнес часть слухов, как пыльцу для аллергика: с Андреем нет смысла разговаривать, он словил звезду и считает себя лучше других, и вообще мудила по дефолту, и так же по дефолту и неправ. А я — вот он, страдаю так громко, пожалейте. — Когда новый коллаб с Андреем? Не ебу. Мы не то чтобы общаемся… И та же волынка: не общались, не дружили, нет-нет, что вы, с Андреем вообще невозможно было иметь дело. Да Боже упаси, чтобы я когда-то назвал себя хотя бы его коллегой. Как же стало хорошо жить после нашего «полураспада»!.. Андрей от этой заученной тягомотины только устало закатил глаза. А потом стрим пришлось выключить, чтобы как следует промониторить рейсы.

***

— Владислав! — Чего? — сонно отозвались из соседней комнаты за картонной перегородкой. — Я лечу в Питер на два дня! — А не орать можно? — шаги были уже не сонные, но достаточно сердитые, чтобы Андрею захотелось подумать о своем поведении в три часа ночи. Самолет был в шесть. Рюкзак в туре всегда лежал процентов на девяносто собранным, чтобы не брать и не терять ничего лишнего. Беседин стоял перед ним, уперев руки в бока, будто собирался читать нотацию; даже так, взлохмаченный и без очков заприметил маниакальный блеск у Андрея в глазах. — Зачем тебе в Питер? — Нужно переговорить с Федором. Лично, — Андрей поднялся с кровати и начал быстро переодеваться из домашних шорт и футболки в джинсы и худи. Беседин деликатно отвернулся, но решимости в голосе это не убавило: — А две недели не терпит? — Две с половиной, — поправил его Андрей, затягивая ремень. — Нет, не терпит. Думать о том, что Федор сейчас свалит к родне под Иркутск или попросту его проигнорит не хотелось. Слишком уж тот пересрал, когда Андрей внезапно объявился на стриме. — Андрей. — Я взял обратный билет до следующего города в туре, — сказал он. — Утром в аэропорту встретите меня в день концерта. Или сам приеду, если вам настолько, блядь, не хочется со мной общаться. Этого никто не говорил. Это в Андрее говорил совершенно глупый максимализм, который никак не унимался. — Встретим, — Беседин присел на край кровати, пока Андрей ушел в ванную приводить себя в порядок и забирать оттуда зубную щетку. — Но что происходит-то, мать твою? И Андрей честно сказал: — Я не знаю. Но очень хочу разобраться. В левом боку все еще болело, кидалось от ключицы под лопатку, кололо как-то извне. Именно так, как если бы Федор Стед Ди из третьего измерения всадил ему «розочку» в живот. Андрей не был ни суеверным, ни особо ипохондриком, и терпеть старался до последнего, пока не становилось слишком поздно. И он уже приближался к черте, когда снова готов был разочароваться в обезболах, но провалы в памяти начались как-то рановато. Все дороги вели в Петербург, будто этот город и был ключом ко всем ответам.

***

Чат с Федором молчал. Андрей скинул ему время прилета, но, как и следовало ожидать, его никто не встретил, кроме мелких снежинок, и он в своей легкой не по сезону одежде продрог моментально. Можно было заскочить домой за теплой курткой, можно было заскочить к подруге и навестить Ра. Андрей решил, что так и сделает, если с Федором не сложится. С Федором никогда не складывалось. Андрей понял это спустя годы и через физическую — и не только — боль, ведь Федор всегда знал «как лучше», ведь у него «такой опыт», ведь он «просто хотел, чтобы Андрей нормально звучал»; воспитать под себя, выдрессировать, и чтобы «ты повзрослел уже, наконец». И — ни одной четкой инструкции. Федор так и кичился своим благородством, что не выносит сор из избы, а Андрей самоустранился от конфликта. Его словам, что он «не держит на Федора обиды» никто не верил. Еще бы тебе обижаться на святого человека, который читал твои парты на концертах, пока ты или рыдал в порыве чувств в гримерке или в ней же напивался до беспамятства. Андрей забросил аск, потому что не мог выдавить из себя столько негатива, сколько бы хотелось. Хотелось бы, чтобы другой — верный и надежный — Федор не писал «давай без хуйни», ведь недоверие от него переносить было особенно тяжело. Выгораживать себя за прошлые грехи казалось позорным малодушием. Но закопайся хоть по пояс, хоть по шею — тоже не сработает, потому что сделанного не воротишь. Да еще нужно было разобраться с чертовой куклой, пока Федор со злости не придумал воткнуть иголку куда поинтереснее и лишить Андрея последних удовольствий в жизни. Федор жил все там же. Кажется, при сокращении расстояния действие проклятия усилилось — выйдя из лифта, по лестничной клетке Андрей брел уже согнувшись, не понимая, где именно у него болит. Он собрался с духом и позвонил в дверь. Его трясло от нервов, потому что их с Федором последнее появление в медиаполе привело к мини-скандалу среди общих и раздельных фанатов, где все предсказуемо свелось к: «Стед вытянул» и «Пиро накосячил». Андрей на предложение выступить вместе согласился первым. Они не репетировали. Подарили общественности пару сторис с улыбкой сквозь зубы и разошлись, чтобы Федор потом как бы невзначай припоминал ему еще и это. — А я думал, ты не прилетишь, — через щель открытой двери поприветствовал его Федор. — А я думал, ты меня не впустишь, — Андрей уцепился пальцами за косяк, что если дверь решат захлопнуть перед носом — переломают к херам. Технически, его и не впускали, так что он протиснулся сам. Федор мялся в прихожей, будто был в гостях у себя дома. С темными кругами под глазами и, если сравнивать со вчерашним стримом, выглядел не лучше, чем Андрей после трехчасового перелета. — Ты серьезно? — Совершенно. Кукла-игольница лежала теперь на полке возле зеркала, и на нее смотрели они оба. Федор будто бы нехотя взял ее в руки, повертел и достал одну из иголок. — Правда веришь? Андрей кивнул, теряя остатки гордости. Федор вздохнул. — То есть, во всем этом виноват не твой образ жизни, а какая-то тупая игрушка, — он так же лениво провел иголкой по кукольной шее. У Андрея там же пробежали мурашки, от плеча рассыпаясь искрами. — Как удобно перекладывать ответственность, а? И он без предупреждения вогнал острие кукле в грудь. Андрей готов был поклясться, что почувствовал, как лопаются альвеолы в его легких; в глазах потемнело, и он упал на паркет. Никак не мог прокашляться или сделать вдох, а все под ребрами превратилось в хлюпающее месиво. Он впился ногтями себе в кадык и с трудом перевернулся на бок; в двух шагах от него Федор будто окаменел, все так же сжимая в ладони куклу. — Андрей? — он опустился на колени. Думал ведь, что притворяется, ну как тогда — актерское мастерство. Но и тогда Андрею было искренне больно, и он тоже не знал, как с этим справляться. Или — приперся опять в отходах, грозясь помереть прямо здесь. — Вызвать тебе скорую? На паркет красными лепестками брызнула кровь. Федор ахнул с неподдельным страхом в интонации. — Иголку… убери… — через спазм прохрипел Андрей. Федор был закоренелым скептиком, но тут как-то сдал. Потянулся к кукле и рывком вытащил иглу из груди. А следом за ней и остальные, складируя их в спичечный коробок. Андрей все так же отлеживался на полу, занемевшими пальцами оттягивая ворот худи; только сейчас дошло, какой груз он волочил на себе с начала тура. Во рту все еще отдавало железом, оно размазывалось по зубам, стекало в горло. Дышать было пока еще трудно, и Андрей закрыл глаза. От уголка века к виску ползла капля пота или слеза, он уже не понимал. — Эй, — Федор ткнул его в плечо. — Не вырубайся. Андрей снова посмотрел в потолок. Все вокруг плыло и качалось, и от лежания на холодном полу заныла поясница, но вуду здесь было уже ни при чем. Он рукавом вытер кровь с паркета и поднялся, держась за стену. Федор все так же не приглашал его пройти официально, но отвел в комнату, где Андрей забился в угол дивана; он помнил и эту комнату, и этот диван, потому что ночевал здесь десятки раз. — Так значит… — в нем взыграла какая-то совершенно детская жалость к самому себе. — Когда меня в двадцать первом с ногой скрутило, и я на костылях тур катал, это тоже ты был? На него посмотрели со смесью глубочайшего осуждения и сожаления. — Да побойся Бога, придурок, я ногу твою пальцем не трогал. Ну да. У Федора ведь психотравма. Рюкзак Андрея так и остался стоять у двери. — И что делать теперь? — от пережитого колотило ознобом, а воздух в легкие никак не набирался. И вот, опять — «Федор, помоги, реши мои проблемы, я сам не могу». К чести Андрея, он в эту передрягу не влезал, в кои-то веки. — Забирай, — Федор кинул куклу ему в руки; Андрей как-то не вовремя вспомнил свое школьно-баскетбольное прошлое и поймал. Ладонь опалило чуть ли не до волдырей. Андрей инстинктивно разжал пальцы и долго тряс рукой в воздухе. — Ай-й, с-сука, — он со злости пнул упавшую куклу через всю комнату. Та затормозила возле стола Федора, где располагалась его домашняя студия. Ситуация выходила из-под контроля с завидной скоростью. — Так, — Федор почесал в затылке и сел рядом. Краем глаза посмотрел на розовеющий ожог на ладони Андрея. — Отдать ее тебе, я так понимаю, я тоже не могу, — а голос-то дрогнул, с нескрываемым злорадством отметил Андрей. Понял, что стрелочка поворачивается стрелой подъемного крана и бьет крюком по башке? — А я тебе доверяю, Федор, — грустно и торжественно сказал Андрей. — Можешь оставить тогда уж. — Правда? — Нет. Андрей не хотел жить так. Постоянно бояться, что потеряет свой вуду-образок, пряча его в зайце-утке-яйце, как Кащей, и тем более — чтобы кукла хранилась у Федора, у которого фляга подсвистывала флейтой. — Так я ведь… — Федор поерзал на диване. — Когда на тебя в туре злился, там об стену куклу эту кидал, душил, иголкой тыкал. Клянусь, тебе было кристально до пизды, и вдруг, — он боязливо покосился на куклу возле ножки стола. — Подействовало. — Спасибо, что не выебал. Андрей не хотел подробностей и не знал уже, смеяться ему или плакать, но это было так похоже на Федора — вымещать злость за кадром и казаться всем тем самым «душечкой», которого он ненавидел. Андрей бесил его своим языком без костей, умением найти проблемы на все чакры единовременно. Федора тоже немного прорвало. — Ты расческу мою брал постоянно, и в ней оставался этот твой ебучий желтый пух, — а нет бы сразу на месте сказать было, что свою надо иметь. — Да еще и кукла эта сбоку порвалась. Ну я собрал волосню твою и внутрь запихнул, и затянул нитками, — уже тише добавил Федор. — Но блядь, даже после этого тебя так не корежило! — Ебать у тебя антистресс, — Андрей потер саднящую ладонь. Это ж еще когда было, и правда — ничего странного он не чувствовал вплоть до приступа на московском концерте, о котором до сих пор ходят легенды. Но там были другие обстоятельства, что потом вписали в его медкарту. На нем точно лежало проклятье. Его волосы были внутри несчастного фетрового болванчика, который годы терпел иглоукалывания и избиения. — Я не думал, что… так будет, — и вот уже был черед Федора оправдываться, и не только за вуду, а еще и за периодические вбросы и показательное сравнение Андрея — не в его пользу — со своим протеже. Потому что без «протеже» Федор жить не мог, ему хотелось, чтобы его мастерством саундинженера восхищались нон-стопом. Но вот беда: никто не умел восхищаться им так, как это делал Андрей. В юности особенно, неумело и непосредственно, на грани флирта. А теперь, словно в награду или в благодарность его жизнь и здоровье снова находились в руках Федора. — Что-то поменялось за эти дни, — Андрей потер свежий отпечаток крови на рукаве худи. Застирать бы сразу, пока не въелось. — Вспоминай. Федор в своей позе приличного мальчика крепко задумался, и осенило его достаточно скоро, стоило только взглянуть на окровавленную манжету. — Бля. — Что? — Погоди, — он почти ползком кинулся поднимать куклу с пола. Вернулся и сунул ее Андрею под нос. — Видишь? С обратной стороны на тряпичной шее темнело побуревшее пятнышко. — Кровь? — Андрей, забыв о чувстве самосохранения, наклонился поближе. Федор кивнул. — Я стакан разбил, ну и, — он потер затянувшуюся уже ранку возле большого пальца. — Порезался. Пока в ящике все перебирал в поиске пластыря, куклу как-то заляпал, и… пиздец, — у него даже голос сел от волнения. — Я чуть тебя не угробил к хуям. И Андрей сказал просто: — Больше так не делай. Федор было улыбнулся, но порыву поддаваться не стал. — Наверное, ее надо разрезать, чтобы волосы твои достать? — предположил он. Андрей на диване аж подскочил: — Ты мне так кишки выпустишь! — Точно, — извиняющимся тоном произнес Федор. — Не подумал. — Надо как-то… мирным путем ее нейтрализовать, — Андрей на пробу еще раз попытался потрогать куклу, но палец обожгло, будто раскаленным утюгом. Фигурка слушалась только хозяина. — Я почти сорвал тебе концерт, — признал вдруг Федор. — Когда пил с ней. — Можешь сказать, что это ты меня напоил, — усмехнулся Андрей. Конечно же, выпивал в компании вуду-Андрея Федор тоже регулярно, топил в стакане с пойлом, потому что всегда от души желал ему захлебнуться и перестать портить всем жизнь. Андрей понимал, что с ним было нелегко, но поэтому они и разбежались — чтобы не тянуть за собой груз недоразумений и творческих разногласий. Но если подумать, то их всегда слишком много всего связывало, да так, что не оборвать. Первые попытки Андрея в лирический рэп, закосы под Федора и не только, так, что тот все еще натирал эту медаль до блеска. «А вы помните истоки Пирокинезиса? А я, а я…» — как красная нить, идущая через обе их жизни. А теперь нити удерживали лишь зло в маленьком фетровом тельце. Из сувенира — в ритуал. Федор включил телевизор, чтобы замолчать паузы, и как назло на ТВ-3 показывали «Гадалку», и как назло — про вуду, только магия была сосредоточена на куске платка, повязанного вокруг шеи пластмассового пупса. Андрей никогда особо не смотрел эту второсортную дребедень, а теперь как-то искренне сопереживал героине. Соперница прокляла, чтобы с мужем ее замутить, вот стерва! Федор завис в телефоне; наверное, гуглил «как обратить вспять магию вуду, которую я случайно наложил на бывшего коллегу с тире или без», пока Андрей завидовал хэппи-энду на экране. — Слушай, — окликнул он Федора. — Давай попробуем, а? — Что? Федор поспешно отвернулся, чтобы Андрей не мог разглядеть на экране посты с паранормального форума. Федор, сука, действительно отправил туда что-то типа: «смастерил куклу вуду друга, что делать», и кто-то посоветовал честное: «подрочи ему». Андрей совершенно неиронично заржал. В воздухе повисла комичная неловкость. — А покраснел чего? — допытывался Андрей. — Ты ведь через куклу мне только боль причинял, а стоило подумать об эксперименте… Федор подавился воздухом и словами. — Что… попробуем? — пришибленно спросил он. — Ритуал провести, — Андрей кивнул на телевизор. Там уже началась следующая программа. — Не слушал, что ли? Героям помогло все полить кровью и сжечь к херам. Звучало соблазнительно. Федор помотал головой, и будто снова стал тем самым Федей, которому можно было поныть, просто и от чистого сердца: про трудное детство сначала во Львове, а потом и в Краснодаре, про постоянные проблемы со съемными квартирами, про творческий затык. И он слушал бы, подкидывал что-то свое, соглашался с тем, какие все вокруг мрази. Все, а значит и Андрей тоже. Все, а значит и сам Федор. — Нужны будут мои волосы и твоя кровь, — Андрей оглядывал комнату в поиске ножниц. Они обнаружились на тумбочке. Дома у Федора, вообще-то, царил тот еще бардак. — То есть, мы должны повторить ритуал еще раз, но уже на мне, чтобы передать мне силу куклы. Федор потянулся за булавками. — Поверить не могу, что после всего, что было, мы с тобой занимаемся… этим, — но возражать не стал. Видимо, в глубине души он никогда не хотел видеть, как Андрей харкает кровью на пол. Темнело рано, и Андрею было бы тошно и муторно возвращаться в холодную пустую квартиру после очередной неудачи. Эгоистично забрать к себе Ра на эти пару дней он тоже не мог, чтобы не причинять коту лишний стресс. Решил принять весь удар на себя, только бы сработало. Он отрезал прядь с обесцвеченной ломкой челки, положил на горящую ладонь и протянул ее Федору, чтобы тот выдавил из подушечки пальца каплю крови. — А как мы узнаем, что магия снята? — задал резонный вопрос Федор. — Придется снова вогнать иголку в куклу, чтобы проверить. Андрей сжал окровавленные волосы в кулак и сосредоточился. Заговора как такового не было, но он просто изо всех сил старался поверить в то, что проклятия на крови — самые сильные, и что он сейчас отматывает время до отметки «до». Он и так искупил свои грехи всецело, куда уж дальше? Он старался оттянуть момент, когда нужно будет удостовериться, что ритуал из телевизора сработал. Пальцы сводило, хотелось с силой похрустеть суставами. — Пора?.. — Федор держал куклу и чистую булавку наготове. — Давай. В плечо, что ли, — Андрей пытался выбрать место, куда магия отдавала меньше всего. — Только… поосторожнее. Там ведь артерии. Ему и так последствия залечивать до окончания тура. Он даже закрыл лицо свободной рукой, чтобы не видеть, куда целится Федор, но даже так услышал, как острие прорывает ткань. И — ничего. На удивление; Андрей уже смотрел, как Федор тычет куклу иголкой в живот, в голову, в шею, но на нем это никак больше не отражалось. На Федоре тоже, а значит, он не получил откат, потому что в его действиях не было злого умысла изначально. Ну подумаешь, расслаблялся так. Уже не боясь навредить, Федор ножиком для бумаги разрезал бок куклы и достал оттуда скатанный шарик желтых волос. Как-то виновато протянул и то, и другое Андрею; он помедлил, но от прикосновений кожу больше не жгло. Кукла вуду потеряла свою силу. — А я уж думал, — Федор возвел глаза к потолку и с облегчением выдохнул. — Мы справились, — ладонь Андрея тоже перестала болеть. Да и в целом — состояние возвращалось на привычный уровень «средней паршивости», но уж точно не хуже. Если удастся отоспаться завтра, то будет вообще шикарно. — Теперь нужно сжечь… это все. Федор без лишних прелюдий пошел за курткой.

***

Андрей и не заметил, как из юных и уставших от несправедливости мира они с Федором стали взрослыми и уставшими просто от того, что живут. Они стояли за периметром ЖК, разведя мини-костерок возле мусорных баков. Канонично ехать в лес не было ни моральных, ни физических сил. Свидетелей, вроде бы, на горизонте не маячило. — Как чувствуешь себя? — обеспокоенно спросил Федор. Андрей не самовоспламенился, не превратился в угли для мангала. — Вдохновляюще пиздец. Они курили, смотря, как тлеет кукла, кровь Федора и два комплекта волос Андрея. Горело, на удивление, споро — минут за пять от сбрызнутого каплей бензина из зажигалки фетра остались лишь легкие хлопья пепла, которые тут же начал трепать сырой ветер. Развеять, будто ничего и не было. Андрей обещал две вещи: что следующий день проведет в квартире у Федора, и что перед тем, как отправиться в аэропорт, заскочит в гости к Ра — поцеловать в нос, чтобы котик удивился так внезапно пропадающему и появляющемуся хозяину. Ответил на сообщения Федора, который не устраивал ему охоту на ведьм, Беседина и Серафима. «Запустите совместную трансу, что время терять», — предложили ему. Андрей не стал говорить об этом Федору. На следующий вопрос «а где твоя игольница-Пиро?» он ответит: «проебал где-то», но Андрей этот стрим смотреть уже не будет. Может быть.