Судьба свела нас вместе

Эта ночь была холодной. Хотя, если подумать, в Нод-Крае не бывает "тёплых" ночей как таковых. В воздухе всегда витает морось из-за влажного климата, а морской воздух, холодный, почти ледяной, пронизывает насквозь, свистя меж рёбрами, оголяя их и обгладывая, точно хищник. Едва ли местным жителям был не безразличен противный, для приезжих, климат. Многие здесь, особенно те, кто рождён, давно смирились с этим, привыкая к температуре и совершенно не заботясь о том, что стоит надеть, чтобы не продрогнуть. Но эта ночь была другой. Не похожей на те, предшествующие ей ранее. Дикая Охота всегда больше активничала ночью, распаляя местные байки и страшилки, что когда-то были написаны чужой кровью. Флинс знал это, потому что это было известно ратникам. Не быть их частью - не уважать всех живых, что становятся мишенью в тот самый миг, когда очаг разрезает почву и материю, вылезая из недр Бездны, омрачая мир своей скверной. Но в этот раз, к большому сожалению всех, кто остался в живых, Дикая Охота примет новую форму, отличную от тех, что когда-либо красовались в чужих нашампурованных телах. Изо рта шел горячий пар - несвойственно для того, кто не умеет дышать. Кончики пальцев покалывал приятный холод сквозь чёрные перчатки, обволакивающие его ладони. Фонарь отнюдь не грел. Он не умеет греть. Как и огонь. Его и их. Это синее пламя давно перестало давать тепло другим, несмотря на все желание помочь. Что-то надломилось. Не срослось. И до сих пор болит, просто ощущения ушли на второй план, заполняя разум более важными вещами: долгом, ответственностью, разными камушками... И он чувствовал. Чувствовал тишину вокруг, ощущал её всеми фибрами души, что трепетно тлела в серебряной клетке. Чувствовал пульсацию и агонию земли, которая ревела и дрожала от чего-то. И он знал, что сегодня ему придется раскрыть тайны, разогнать завесу, пролить свет... Перед его затуманенными медовыми глазами предстало нечто. Обезумевшее жаждой мести и беспорядочной резни. Он состоял полностью из всего и ничего одновременно: мечты, грезы, души, личность, качества, ценности, принципы, чувства, желания, цивилизации, время... Скверна была его оболочкой, телом, а по выступающим венам, будто раскаты грома, текла куувяки - гналась за чем-то, но тут же угасала, перевариваясь во что-то мерзкое, до ужаса противное. Но тела как такового и не было. Эта текучая чёрная жидкость, смердящая патока, пачкала собою мертвую землю, и без того изуродованную всеми, кто зарился на эти места. — от...да...й, - неразборчиво прохрипело что-то, пришедшее только за ним одним. Флинс понимал его, но не хотел идти на контакт. Ему было ни к чему притворство с тем, что он увидел впервые и забудет об этом тоже впервые. Не собирался манерничать, с тварями можно забыть о себе, вспоминая себя. Он поднял сияющее пламя выше, а в свободной руке материализовал древко, крепко обхватывая тощими фалангами. И огонь стал спусковым крючком. Резко встрепенувшись, Дикая Охота накинулась на ратника чёрной волной, казавшейся выше гор. Галлюцинации. Его техника была как и прежде точна. Он парировал, вновь и вновь, отражая атаки и нападая самостоятельно. Из синего света, к которому хотелось тянуться, полымя стало ярко красным с оттисками бордового и чего-то человеческого. Крови. Цвет крови опьянял, заставляя забыться в омуте собственных ошибок и внутренних конфликтов. Доставать ту подноготную, от которой хотелось бы избавиться навсегда, но которая снова и снова возвращалась с каждой битвой. Сумасшествие. Его собственное клеймо, избавиться от которого он хотел, но не пытался, обращаясь к себе в особых случаях. Таких случаях. Лезвие по обе стороны рукояти дробили собой истерзанное халтурное тело и почву, на которой уже никогда ничего не взойдет. Алый свет, пылающими лучами пробивали мглу Бездны, оставляя хаотичные дыры, гнойники, которые вязко стекались воедино, склеиваясь и хлюпая, будто грязь смешали с дёгтем. Размашистые хаотичные удары разрезали воздух и материю, как раскаленным лезвием ножа по маслу. Его длинные острые когти рушили близлежащие камни, раскалывая на мелкие кусочки; швыряли все, что попадалось под вытянутую клешню, иначе не назовешь, в разные стороны, впечатывая в истошно стонущий остров, желая расчленить заживо, перепачкаться несуществующей кровью, слиться с недосягаемым синим пламенем, забрать то, что по праву принадлежит ему, разорвать и осквернить чужую душу. Взять от этой битвы все подчистую, не отдавая взамен ничего, кроме вездесущего хаоса. Но Флинс противился. Извивался под натиском тяжёлых ударов, слепящих блёклые радужки искр, отказывался, но считал необходимым показать. Раскрыть свою сущность. Хотя бы в этот раз не убегать от себя настоящего и принять сумасшествие таким, каким оно должно быть. И ему пришлось уйти на второй план. Пришлось позволить завладеть собой всепоглощающему безумству, отключающего разум и тело, полностью сжигая все идеализированные отблески мирского облика, становясь нечто тем, чем он был когда-то давно и тем, от чего не мог отречься до сих пор. Холодный огонь, сокрытый под толщей прозрачного льда, в глубине ледяных океанов, опалял намного сильнее, нежели что-то ещё. Бездна и то, что было создано чем-то извне когда-то, соприкоснулись, тут же отторгая друг друга, оплетенные невнятными проклятиями низов и, неизвестными доселе лишь одному, - яростью альвийских воплей, дергающих натянутые струны переплетённых судеб и сердец. Острота и беспощадность откликались безрассудством, ныне почившего, некогда человеческого сознания, убивая всевозможную милость, раздражая набухшие гноем язвы и шрамы, простирающиеся по всему его телу, затрагивая даже то, что у него отсутствовало априори, но когда-то взволнованно билось в костяном заточении. — я отпущу... Если отдашь мне... Его, - слова, несущие неизвестный смысл, терялись за шумом рассекающих ударов, обесценивались и забывались. Но ему было безразлично это. Для выполнения своего плана, чья необходимость встала поперек горла, несущего начало ещё за долгие пятьсот лет страданий, он не отступиться, пока вновь не завладеет всем необходимым для собственного воскрешения. Зализать, поглотить, исполнить свою мечту и обязанность, въевшуюся под кору червивого мозга, обретая оболочку, нечто сродни с парадоксом обманчивых чувств, умноженных на уравнение цикличности, становясь неотъемлемой его частью. Поглотить. Поглотить их "невинность" и "правосудие", оправданное заботой о собственной шкуре. Трусливые сошки, не сведущие в желаниях других, заботящиеся только о себе твари... Как эти слова сильно напоминали его "друзей". Таких же мелочных, одержимых и жалких, как он сам. И эта эпопея не завершится до тех пор, пока он не отпустит, не простит, не охладеет к ним, к себе и к ней. Но этого не будет. Слишком прочно привязанный в свою сансару, проживая один и тот же день, ставший итерацией неизменных действий, он мучился, убивался и страдал, загоняя себя в ещё большие узкие рамки, откуда прорвался он лишь огненной, всеобъемлющей яростью. Ненавистью к миру, к ней. К себе. Все накопленные переживания, страхи, недосказанности, обиды, разочарования, отторженные чувства, похороненные где-то очень глубоко внутри, переплелись в огромный клубок, - распутать который было, увы, невозможно. И ему приходилось отыгрываться на ком-то. На, падком до мелочевки, наглом воре, притворявшимся дураком. Его морозный всевышний свет, беспорядочно колыхавшийся, поглощал тьму и затухал, становясь поглощённым. Волны энергии бушевали за километры, взволновывая ветер и срывая листву. Жухлую, мертвую листву. Этот цвет... Алый цвет беспокойного огня... Он до боли знаком. Это цвет хаоса и фрагмента, теплящегося в языках пламени, не позволяя приблизиться даже на миллиметр. Потому ему казалось, что нечисть хотела коснуться сокровенного. Чего-то интимного. Хотя, справедливости ради, хотел, но цель изначально была другой. Его фонарь. Когти вонзились в ядро пожара, заключая в тёмную клетку, что неистово обжигала и разрушала его временную оболочку, превращаясь в чужие шрамы, резкие, как раскаты грома. Болезненные, как взрывающиеся вены. Что-то треснуло. А затем разлетелось, портя собою земляной, расыпчатый, дряблый крой и сгорая вблизи соженных принципов и масок, подливая керосин. Лезвие - острое, холодное - упиралось прямо в грудную клетку. В то место, где сейчас ничего нет. Лишь гнетущая пустота. — эта жертва... Хаос не чужд и неказистым отродьям? - вопрос его не был лишен смысла, хоть и звучал, как бред сумасшедшего, желающего скорой смерти. Его голос, звучавший эхом, ударяясь о барабанные перепонки, вытесняя имитированную кровь, выедая остатки мутировавшего сумбурного сознания, поливая месиво хаотичными, бессвязными буквами, чья ясность берет начало извне, откуда родом его мать. Создательница, автор сей негароманичной красоты: слабой, нежной, трогательно хрупкой, но такой ужасной, что хотелось вырвать глазные яблоки из глазниц. Она та, кто испортила жизнь и подарила её, принуждая ненавидеть и гореть.  — безобразность была моим ненавистным сходством с ними... - последнее. Последнее, чем удалось вывести окончательно. Светоносец раздербанил ветхое, трухлявое тело, оставляя крестовидный, пышный след, вглядываясь в зрелище, наблюдая, как лопаются эмпиемы, вгрызаясь в смертоносное копьё, овядая точно также скоро, как и принимая свою печальную судьбу, они воспалились на изуродованном, полом теле. Сознание, дряблое, рассыпчатое, ровно песок времени или же могильная земля, которое вернулось в ту запечатанную глубь непроглядной темени и пелены, откуда родом первоначально. Он наблюдал, как крестом испорченное маниакальное уродство растворялось на глазах, а воткнутное древко в рыхлую землю, - служило отправной точкой в пучину созидания, откуда нет пути обратно. Похоронена была та честь, то существо, та гордость, та личность, что сегодня умерла ежесекундно, пылая, обращаясь в едкий дым, пахнущий ложью и могильными цветами. Инеем. Изо рта шел горячий пар - несвойственно для того, кто не умеет дышать. Кончики пальцев покалывал приятный холод сквозь чёрные перчатки, обволакивающие его ладони. Он не опалял, не возбуждал, не грел, не сплочал... Но затхлое умалишенным гневом марево вздымалось над ним под неприступный купол серых туч, что, опечаленные чем-то, проливали горючие слезы, оплакивая принесенную для всех жертву. Или только для себя... Спутанные волосы, цвета позднего зимнего заката, когда границу за горизонтом делят сразу два светила, ложились на плечи и спину разрозненными реками, витиевато уклоняясь от неровностей, вырисовывая усталость хозяина и его скорбь. Костлявая ладонь обхватила тонкую, продолговатую часть копья, опираясь на неё и стараясь перевести дух. Все тело стягивала исступленная боль, наматывая струны его нервов, встраивая в изящный музыкальный инструмент, начиная нещадно перебирать их, играя какофонию нервных высоких нот, вынуждая принять безотлагательные меры - вырвать себе уши. И этот рокот отбивал бешенный ритм, голова набухала и готова была вмиг взорваться, хотя Флинс не испытывал никакой боли. От того эти фантомные ощущения становились ещё более противными. Настолько, что хотелось взять дозволенную свободу, честь, доверие и уважение в свои руки и... — господин Флинс! - безжизненный бесцветный омут в его глазах тут же остекленел, пугливо обращаясь в сторону источника звука. — какая неожиданная встреча. — магистр... - собрав все оставшиеся силы в кулак, он выпрямился во весь рост, убирая с глаз копьё. Ни к чему ненужное внимание. — прошу простить за неподобающий вид. Потрепанный, немного грязный от взбаламутившейся пыли, что своими клубнями скрывала их разгоряченный поединок, смертельный бой, налипла на строгий образ, в котором он всегда представал, очерчивая неряшливые контуры и собранную в неаккуратрые складки плотную ткань статного пальто. Слегка промокший, ратник натянул на бледное лицо сдержанную улыбку, надеясь лишь на негласность тех пучин, что ему пришлось поднять со дна. На мягком рассветном свету, его кожа казалась фарфоровой, по-невинному жемчужной, нетронутой. Она слегка сияла в тусклых лучах, обрамленных влажными слезами неумолимой погоды и мокрыми, сливовыми, лёгкими кудрями, что лезли на стеклянные глаза. Всегда стеклянные. — не думал, что встречу вас здесь в такую рань, - продолжил он, подходя ближе. — рань? Разве... - Флинс обернулся, смотря на восток, откуда стремительно били багровые лучи. — оу... — неожиданно, что такой собранный человек, как вы, потерял счёт времени, - усмехнулся блондин, лучезарно улыбаясь. И от этой его улыбки в полом пространстве, где не было ничего, а лишь омраченная одинокая пустота, что давила на то, чего априори не существовало, стало невероятно спокойнее. Словно... Словно морской бриз окатил босые ноги, зарытые в чёрный песок, лаская нежными волнами, целомудренно целуя и расцветая белыми ласковыми цветами. Может, даже ромашками. — сверхурочные, - кратко парировал брюнет. — но, что более интересно, что делаете здесь вы? — а ты думал, я в баре просыхаю круглые сутки? - его блакитные глаза окинули собеседника с ехидным прищуром, а хитрый блеск в них заставил врасплох. — не стану скрывать, - сдался он под никчемным давлением. — я думал над этим. Гортанный, искренний смех Рыцаря окинул периметр, отражаясь эхом о прибрежные скалы, овеяв их возростной хрипотцой мужского, по обычному простого, голоса. Казалось, что эта его радость - была причиной восхода солнца. И той заоблачной чертой, что так манила невыразительной заботой. Притягательный. В хорошем смысле слова. — ну что за начало дня... - еле выдавил сквозь смех Варка, скрывая лицо в массивной ладони. — решил осмотреть окрестности с утра пораньше. Ну и заодно прогуляться! Давненько я не разгуливал свои суставы... — неужели рыцарям так тяжело приходится? - по-особому наигранно спросил Флинс, через тон которого слышно звучание откровенного сарказма. — ну что вы! Только я работаю в поте лица, как истинный лидер веду всех за собой и подаю пример, - вероятно, не поняв открытой усмешки, или же поняв, но интерпретировав ту под себя, стал он хвастаться. — кстати, в честь нашей встречи и моих больных суставов, может, сходим в бар? Надежда. Как и в прошлый раз сияла та по-детски в глазах напротив, насилуя чужое изувеченное сердце, пронзая острым ножом, после чего кровь будет бить фонтаном, всасывая в винный водоворот, перепутывая между собой артерии, создавая что-то аналогично каше из пережеванных органов. — разумеется, если у господина светоносца есть возможность составить компанию старому рыцарю. — как и прежде: разве что за ваш счёт, - он показательно скрестил руки на груди, четко обозначая мутную позицию. Опять найдя его слова забавными, Рыцарь Борея был не в состоянии устоять перед вырывающимся желанием расхохотаться во все горло. Во второй раз за несколько минут. — забавная шутка, господин ратник. Как и всегда, - тот одобрительно похлопал приятеля по плечу, создавая ощутимый перевес и жар от мозолистой руки. Было грехом не заразиться его лучистым приподнятым настроением, чьи эмоции приглаживали вставшую дыбом шерсть кота, что жил сам по себе. Приручал то, чего не следовало в принципе, позволяя себе нечто сверхъдозволенное - коснуться слабостей. — но разве у вас нет важных дел, магистр Варка? Я слышал, вы сказали что-то про важные дела... - брюнет артистично задумался. — все потом! Потом... Варка как-то нелепо прислонил к затылку пятерню, пристыженно начиная его чесать, уводя взгляд в сторону. Все-таки, врать он не умел. — хорошо, - сквозь тихую усмешку промурлыкал светоносец. — я согласен.