Баллада о печени

Усатый Папаша был в отпуске. И трезв. Это был удар по организму и психике. Мамаша, словно гопник из подворотни, поджидала его везде, куда бы он ни пошел, выскакивая из-за углов, как пробка из детского шампанского, слюнява его гордость, то есть усы. И как тиски схватывала его за клешню только с одной конкретной целью — показать «зрелисче». А именно — чертовы мелодрамы, в которых она ориентировалась по секундам. Канал, кнопка, экран. Канал, кнопка, экран. Бурча что-то неразборчивое, Усатый подчинялся, потому что боялся прежде всего беременных баб, но «Королеву Марго» и «Графиню де Монсоро» знал наизусть. — Ты че, мать? Королеву проперженного гаража хочешь на свет произвести? Наследницу грязных носок и повелительницу бычков от «Беломора»? — Ты же был романтиком, наша лялька не толкается, когда я это смотрю! — восклицала Усатая, отворачиваясь и хмуря бровки, переключая с России на Бразилию, а то есть «Секрет тропиканки» или «Моя вторая мама». Папаша хмурился и чесал репу. Поцеловать ее что ль? Ну, чтоб отвлеклась хоть немного. Не. Она планомерно выедала ему мозг. Папаша даже как-то специально банки взял и воду в них залил, чтоб Мамаша с трепетом опять начала заряжать воду, но та отозвалась: — Магнитные поля в козероге, потом. Усатый нифига не понял, но в тот день впервые наклюкался винища из ларька, а не алкогольного компота, который Усатая все равно выливала в унитаз. Как в тюрячке, словно попал как все те рецидивисты, которых он определял в комфортные камеры. Даже вечный собутыльник Андреич и то обходил их дом стороной. Тяжко. — Дай хоть на охоту сходить. Это тебе сидеть в хоромах бесконечно, а мой рапорт на отпуск всего на неделю, — шипел рассерженным котом Усатый. — Хочу назвать нашу лялку Даниэла или Диана, — мечтала Мамаша, игнорируя Папашу, а тот вздрагивал. С каждым днем он все больше пытался нарушить стройное изображение на телике магнитами, но Усатая это просекла и, словно буддийский монах, не обращала внимание, возвращая рожам на экране их первозданный вид, так же водя магнитом по экрану. Папаша, когда стали показывать «Санта-Барбару», клюкал все увереннее. А в один день все же с особой жесткостью разбил телевизор, заснув в собственных ссаках. Мамаша расплакалась, но все равно склонилась над мужем и спросила: — А у тебя есть идеи для имени ляльки? — Если будет мальчик, то назовем его… Картошкой… — предсказывая Беллку из будущего, произнес Усатый и захрапел раскидисто, терпя истерику Усатой без связи с реальностью. Хорошо.