Синий тебе к лицу

— Зараза, — не хуже змея зашипел Эймонд, ворочаясь у него под боком. Люцерис коротко застонал, когда его вполне привычно, но ненамеренно пнули острым коленом в опасной близости от паха, и, не обращая внимания на агрессивную возню, притянул норовящего выбраться из-под одеяла дядю ближе к себе. Эта осень была особенно холодной: ветра завывали, грозя выбить ставни, ливень колотил по парапетам и крышам Высокого Прилива, а волны шумели так яростно, что не оставалось никаких сомнений в приближающемся шторме. Все знаменовало близость долгой зимы. Пятой в его, Люцериса, жизни и — предчувствие подсказывало — самой длинной и суровой из всех. Эймонд вновь недовольно заворочался, прошипел сквозь зубы что-то нецензурное и вдруг пнул его ледяной пяткой под коленной чашечкой. На этот раз специально. — Ай, больно ведь, — поморщился Люцерис и послушно разжал объятия, позволяя дяде вывернуться. Тот одарил его гневным взглядом исподлобья, потёр шрам над правой глазницей и сел, очевидно, намереваясь подняться с постели. Одеяло скользнуло с жилистых плечей, открывая взгляду голую, местами алеющую припухшими засосами и укусами кожу. Его, Люцериса, вчерашней работой. — Эймонд? — позвал Люк растерянно и приподнялся на локтях, садясь следом. Ему не ответили. Новый порыв ветра хлестнул по ставням. Те жалобно задребезжали, и оголившийся торс обдало холодом. Поёжившись, Люцерис попросил: — Хоть простыню накинь, околеешь, — и потянулся к задумавшемуся дяде, намереваясь укрыть того самостоятельно. Эймонд крупно вздрогнул всем телом, когда на плечи опустилось расшитое синей нитью покрывало, обернулся и хмыкнул. Люцерис улыбнулся: может, никто другой и не понял бы, но он-то давно выучил все оттенки хмыканья дяди и знал, что это конкретное — сухое, короткое — выражало благодарность. Приободрившись отсутствием раздражения в свою сторону, Люцерис сам потянулся к укрытым плечам и обнял поверх плотной ткани. Дядя никак не отреагировал, лишь хмыкнул снова: тише и ниже, определённо довольно. — Ну куда ты? — вкрадчиво поинтересовался Люцерис, погладил крепкие предплечья и, не встретив сопротивления, поцеловал под ухом. Коса, с которой тот ложился вчера, растрепалась после их пылкой близости и недолгого сна. Выбившиеся волосы притягательно серебрились спутанными прядями, и Люцерис не смог отказать себе в удовольствии зарыться в ближайшую лицом, втягивая родной запах. — Останься, прошу, — попросил он, сжимая Эймонда крепче в своих объятиях. — Что, прикажешь здесь отливать? — поинтересовался Эймонд так же мягко, почти интимно и, повернув голову, криво усмехнулся. Люцерис фыркнул в ответ и без лишних слов выпустил Таргариена из захвата. Тот сразу поднялся, запахнулся покрывалом на манер хитона и, едва заметно прихрамывая, зашагал в сторону. — Старая рана ноет или это я тебя так? — решил на всякий случай уточнить Люцерис. Вчера Эймонд изъявил желание лечь под него столь откровенно, что Люк сам испугался собственной страсти и теперь здраво опасался возможных повреждений, которые мог ненарочно нанести дяде в любовном порыве. Почти трёхмесячная разлука, что предшествовала близости, выдержке, разумеется, не способствовала. — Пекло, Веларион, ты кем себя возомнил? — хохотнул Эймонд из другого конца покоев. — Те пять минут, что ты во мне провёл… — И вовсе не пять! — перебил Люк, уязвлённо запыхтев. Впрочем, взять себя в руки удалось почти сразу. В конце концов, он являлся зрелым мужем, меняющим четвёртый десяток, а заодно и Лордом Приливов, так что не собирался припоминать, что до упомянутых пяти минут по меньшей мере пятнадцать он старательно и, между прочим, весьма успешно ублажал дядю руками. — Да что ты? — раздалось прямо из-за спины после непродолжительной паузы. Люцерис сощурился, прежде чем резко обернуться и повалить подкравшегося сзади дядю на перины. Эймонд в ответ хмыкнул, и Люк знал: этот звук — глухой и протяжный — означал лишь одно. Вызов принят. После непродолжительной борьбы, в которой — оба знали — не могло быть ни победителя, ни проигравшего, Эймонду удалось оказаться сверху, оседлав его голые бёдра и прижав обе руки к постели. — Теряешь хватку, племянник? — поинтересовался Таргариен довольно и на слабую, игривую попытку вырваться глухо рыкнул, сцепил пальцы на запястьях сильнее. От нового телодвижения покрывало окончательно спало с бледных плеч, но Эймонд не обратил внимания, лишь повёл тазом, не то стремясь избавиться от упавшей ткани, не то просто пытаясь потереться пахом о пах. Люцерис трактовал поведение партнёра однозначно: тут же подался бёдрами навстречу и, добившись довольного шипения, повторил движение. Наградой стал тихий стон. Закусив губу по-очаровательному порочно, Эймонд завозился, устраиваясь почти лёжа так, чтобы уже вставший член Люка ткнулся ему в зад, а собственное возбуждение оказалось зажато между их животами. Не толкнуться между раскрывшимися в откровенной позе ягодицами, усиливая трение, было выше всяких возможностей. Эймонд отозвался новым полустоном, волнительным и предвкушаюшим. На этот раз Люцерис дёрнулся в хватке всерьёз, но его ожидаемо не пустили — Таргариен держал крепко. — Позволь мне, Эймонд, позволь, — зашептал Люк, лишённый возможности освободиться. Гипотетическая возможность, конечно, была, но ему не хотелось устраивать из чувственного противостояния настоящую борьбу. — Позволь сделать тебе приятно. — Я и сам неплохо справляюсь, — парировал Таргариен, притираясь к его животу активнее. — Пожалуйста, дай мне освободиться, — попробовал снова Люцерис, губами пытаясь найти рот, щёки или шею дяди, но тот ловко уворачивался от поцелуев. — Чтобы ты сразу мне вставил? — протянул Эймонд вкрадчиво, попав в самую точку. — А ты разве не хочешь? — Хм. Сразу стало ясно — желанием оказаться в принимающей роли повторно Эймонд не горел, хотя и не выказывал явного протеста: оставлял возможность поуговаривать или просто хотел помучить надеждой. Впрочем, Люцерис и не собирался настаивать — навредить наверняка уязвимому после вчерашнего дяде своей страстью ему хотелось в последнюю очередь. — Хочешь вставить сам? — споро нашёлся с альтернативой Люцерис: в конце концов, сам он принимать любил не меньше, чем брать. — Хм-м… На губах заиграла улыбка. Эймонд ответил довольным прищуром и прижался теснее, отираясь всем телом, словно огромный кот. «Уже теплее». — А хочешь, я возьму в рот? — предложил Люцерис вариант, который почти всегда оказывался беспроигрышным. — Хм-м-м? — брови Эймонда заинтересованно поползли вверх. Люцерис низко рассмеялся и нашёл-таки своими губами чужие: Эймонд всегда становился восхитительно растерянным, когда словом или действием Люк изъявлял такое желание. Порою даже заливался слабым румянцем, словно получал подобное предложение за проведённые вместе годы впервые. Эймонд коротко застонал ему в рот, на мгновение стиснул запястья до боли и так же резко отпустил, давая свободу. Его ладони — покрытые застарелыми, незаживающими мозолями от постоянных тренировок с мечом и контакта с драконьим седлом — обхватили заросшие щёки почти нежно. Сразу стало как-то совестно: Люк ведь знал, что дядя прилетит со дня на день, он получил ворона, и сто раз мог побриться, но всё было не до того. — Замолчи, — велел Эймонд, оторвавшись от его рта. — Но я ведь… «Молчал» потонуло в новом поцелуе. — Ты думаешь громко, — выдохнул Эймонд ему прямо в рот. — Брось. Борода тебе к лицу. Сердце заколотилось в груди загнанным зверем: Эймонд хвалил редко, сухо, но всегда искренне, и оттого каждое тёплое слово становилось в сто крат драгоценнее. Шумно выдохнув, Люцерис зарылся пальцами в растрёпанную косу и потянул Эймонда на себя, целуя пылко, но нежно, стараясь поведать без слов обо всей глубине своих чувств. — Уверен, что хочешь? — глухо поинтересовался Эймонд, поглаживая его по лицу. — Я всегда тебя хочу. — Я не об этом, — прищёлкнул языком Эймонд и вздёрнул бровь. Улыбался он, впрочем, вполне довольно. Люцерис фыркнул, игриво боднув дядю в плечо: он прекрасно знал, о чём идёт речь. Сам Эймонд, в отличие от него, к перспективе ласк всего ниже пояса собственным ртом относился по меньшей мере с брезгливостью, по большей — с нескрываемой неприязнью. Иногда Эймонд пытался, но обычно Люк мягко отказывал или предлагал альтернативы, едва завидев на лице дяди стоически-настороженную гримасу. — Мне брать в рот нравится даже больше, чем давать, сам знаешь, — дёрнув бровью в ответ, сообщил Люцерис. Пробежавшись пальцами по голым бокам вниз, он остановился у бёдер и с нескрываемым удовольствием сжал. — Звучит, как вздор. — Садись мне на лицо, и проверим. Эймонд громко хмыкнул и — Люк едва удержался от совершенно не эротичного возгласа — начал краснеть. Коснувшись губами порозовевшей щёки, Люцерис потянул его наверх, побуждая подняться. — Я сам, — шикнул Эймонд, шлёпнув его по предплечью. Пожав плечами, Люк убрал руки, позволяя Эймонду устраиваться так, как тот пожелает. Впрочем, стоило партнёру начать разворачиваться, Люк невольно насторожился и вновь потянулся к жилистым бёдрам. — Эймонд, ты что… — Сказал же, сам! Хлёсткий удар пришёлся на тыльную сторону ладони. Люцерис послушно затих, наблюдая за перемещениями дяди. Он ожидал, Эймонд просто сместится вверх, седлая его лицо, однако реальность оказалась куда занимательнее: тот уселся на его бёдрах, развернулся спиной и медленно обернулся через плечо. Люк шумно сглотнул, беспомощно озираясь в попытках урвать шальным взглядом каждую частичку Эймонда Таргариена. Прищуренные глаза — валирийский лиловый и драгоценный синий — почти коварно сверкали в пробивающихся сквозь ставни лучах осеннего рассвета. Спутанные волосы серебрились пленительным ореолом по спине и плечам: сдерживающий косу кожаный шнурок исчез, не то соскользнув, не то оказавшись снятым самим Эймондом. — Можешь трогать, — внезапно разрешил Таргариен, улыбнувшись краем рта, и резко сместился выше, уселся ему на грудь почти у самых ключиц, а затем так же поспешно, словно страшась передумать, опустился на локтях и навис прямо над его бёдрами волнующе близко. Светлые волосы упали на низ живота и ноги, прохладные пальцы сжались у боков как-то уж слишком цепко, а горячее дыхание внезапно коснулась у самой эрекции. — Эймонд?.. — Люцерис хотел позвать вкрадчиво, но получилось скорее испуганно. — Что? — последовало раздражённое, и хватка на боках усилилась. Люцерис знал эту интонацию. Она буквально вопила: «Отстань, не то покалечу». — Нет-нет, ничего, — поспешил заверить Люк. Он сглотнул на сухую, устроил руки на бёдрах дяди и, не теряя больше времени даром, подтянул выше, вынудив распластаться у своего лица в раскрытой позе. Получилось резковато. Эймонд проворчал что-то сумбурное на смеси общего и валирийского — слишком тихо, чтобы можно было расслышать — но остался на месте и лишь дёрнулся, стоило осторожно прихватить зубами левую ягодицу. На новом укусе Эймонд предупредительно зашипел и совершил поступательно движение тазом, напоминая о своей нужде. Крепкая эрекция проехалась по лицу, пачкая щёку предсеменем. Запрокинув голову, Люцерис поймал губами головку и, расслабив горло, взял ствол сразу на всю длину. Эймонд вторил протяжным стоном и, не сдержавшись, толкнулся глубже, шлёпнув яйцами по носу. «Пекло, прости», — прохрипел тот и попытался отстраниться, но Люк не пустил. Притянул обратно и погладил по бёдрам, намекая: «Ты можешь, не сдерживайся». Эймонд понял без слов и, издав глухой стон, начал двигаться. Сперва неспешно, осторожно покачивая тазом назад и вперёд, затем — всё активнее, переходя на те самые — быстрые и короткие — фрикции, которыми обычно трахал племянника в зад, когда приближался к финалу. Люк время от времени тоже толкался тазом вверх, в пустоту, подбрасывая упирающегося в него дядю в инстинктивных попытках добиться ласки: собственное возбуждение отдавалось болезненной тяжестью в яйцах. Впрочем, у него едва ли оставалась возможность обращать внимание на свои нужды — всё его пылающее желанием существо было сосредоточено на удовольствии партнёра и на попытках ровно дышать через нос, что становилось проблематичным на особо жёстких фрикциях. Пожалуй, сейчас блаженно постанывающему в преддверии разрядки Эймонду хватило бы и минуты, чтобы кончить, если бы Люцерис не решился скользнуть пальцами между ягодицами. Таргариен тут же замедлился, почти замер глубоко внутри его глотки. — Не хочешь? — прохрипел Люк, выпустив член изо рта. Эймонд досадливо замычал, и Люцерис понятливо заменил свои губы свободной ладонью, возобновляя ласку. Пальцами он мягко надавил на промежность. — Хочу, — протянули после непродолжительной паузы. Бледные ноги разъехались чуть шире, подтверждая согласие невербально. — Я осторожно, — заверил Люцерис и, спешно облизнув один палец — большего ему для осуществления задуманного не требовалось — надавил на расслабленный анус. Проскользнув внутрь на фалангу, он сокрушённо застонал. — Блядские боги, Эймонд. Ты ещё мокрый после вчерашнего. Не удержавшись, он приподнял голову, под хриплый возглас широко обвёл сфинктер языком, затем облизнул второй палец и вдавился уже двумя. Эймонд принял его без всякого сопротивления. — И такой податливый, — почти проскулил Люцерис, плавно разведя пальцы на манер ножниц. О том, что сейчас в дядю могла запросто без всякой подготовки вторгнуться не только пара пальцев, но и член, он решил промолчать. — Ещё бы, — хмыкнул Эймонд, нетерпеливо поведя бёдрами. — Ты ведь сам не пустил меня подмыться, придавив под конец своей тушей, — добавил он и дёрнул тазом снова, уже не намекая, требуя. Посыл Люк понял: согнул фаланги, безошибочно находя чувствительное место, и принялся осторожно массировать. Эймонд вторил нехитрому действию благодарным стоном и прогнулся в пояснице. Люцерис поймал себя на мысли, что жалеет об отсутствии возможности увидеть дядю со стороны. Вдруг стон сменился другим — надломленным, мученическим. Сердце упало куда-то в пятки. Неужели он по неосторожности навредил Эймонду резким движением? Приподняв голову, Люцерис заглянул за бедро и скосил глаза к лицу дяди — тот как раз прижимался щекой к его правой ноге, плотно зажмурившись и кусая губы. — Тебе больно? Эймонд? Таргариен резко мотнул головой, но не отрицая, а будто пытаясь выбить что-то из-под черепушки, как если бы там застрял некий инородный объект. — Нет. Нет, мне… хорошо, — наконец процедил он. — Ты можешь, — кивнул Эймонд скорее самому себе, чем племяннику, и вдруг взялся ладонью за его член. Прикосновение было сухим, жёстким и всё равно идеальным. Из глотки вырвался задушенный всхлип, ноги задрожали, а пальцы сжались на стволе Таргариена так крепко, что наверняка причинили боль. О чём Эймонд и оповестил, досадливо шикнув. Проскулив пару сбивчивых извинений, Люцерис вскользь мазанул губами по нежной коже бедра, прошёлся языком по промежности и, уделив внимания яйцам, сместил голову так, чтобы вновь появилась возможностью взять в рот. На этот раз Люцерис не отвлекался. Ни на калейдоскоп издаваемых Эймондом звуков, ни на онемевшую челюсть, ни на пылающее пожарище желания. Он продолжал ласкать Таргариена усердно и ровно, почти методично, пока вдруг не почувствовал на собственном возбуждении… губы? Всё тело прошибла крупная дрожь, и он с громким хлюпаньем оторвался от истекающего предсеменем ствола, чтобы кинуть шальной взгляд вниз, к белой макушке у своего паха. Во рту сразу стало суше, чем в Красной пустоши, несмотря на стекающую по бороде слюну, а руки затряслись пуще прежнего. Ведь Эймонд, осторожно облизывающий головку его члена, отнюдь не казался брезгливым. Он выглядел сосредоточенным, немного растерянным, по-странному заинтересованным, но точно не брезгливым. Вдруг Эймонд скосил единственный глаз в его сторону. — Я хочу, чтобы ты продолжил, — с нажимом произнёс тот и, заправив прядь волос за ухо, внимательно прошёлся кончиком языка по его члену ещё раз. Мускулистые бёдра недвусмысленно качнулись в его руках, и Люцерис, отмерев, с протяжным стоном вернулся губами к мажущей по щеке эрекции. Манипуляции Эймонда с его возбуждением едва ли можно было назвать полноценными ласками — тот скорее изучал в угоду себе, нежели чем преследовал цель доставить удовольствие — и всё же Люка вело от порхания губ с языком по стволу хлеще, чем когда-либо за последние пару лет. Сам он уже двигал пальцами в горячем нутре и расслаблял глотку под толчки в свой рот на одной лишь привычке: всё более менее осознанное внимание было сплошь устремлено вниз, между ног, где Эймонд с уже бо́льшим энтузиазмом облизывал его ствол. А когда к юркому языку подключилась ещё и ладонь — Таргариен наверняка сжал член для собственного удобства, но это было сейчас абсолютно неважно — всё стало убийственно хорошо, даже слишком. Люцерис не успел предупредить о финале: Эймонд в этот момент как раз начал заливать его рот своим семенем, и что-либо сказать бы просто не вышло, не выпусти он член изо рта. А ему было прекрасно известно — больше всего в таком виде близости Эймонд любил даже не факт собственной разрядки, а момент, когда Люцерис глотал. Выбирать пришлось меньшее из двух зол, так что Люк с высоким протяжным мычанием проглотил всё до капли, изливаясь дяде на руки и лицо. Приходить в себя было тревожно. Эймонд был подозрительно тихим и не двигался вовсе — лишь спина ходила ходуном, указывая на попытку отдышаться, — хотя обычно после экстаза тот предпочитал сразу откатываться в сторону и, довольно ворча, начинать вытираться первым, что попадёт под руку, будь то его, Люцериса, рубашка или постельное белье. Но Эймонд молчал. Показалось забавным, что обычно его всегда страшил дядин гнев — громогласный и неконтролируемый. Отрешённость оказалась куда страшнее. — Эймонд, — позвал Люцерис осторожно, но тот не обратил внимания. Изловчившись, он постарался как можно более осторожно выбраться из-под затихшего Таргариена и позвал ещё раз. Эймонд привстал на локтях. Медленно — кажется, секунды ещё никогда не тянулись так мучительно долго — сел. И повернул голову в его сторону. Изо рта вырвался шумный вздох, и Люк, округлив глаза, прикрыл рот ладонью — совсем как в детстве, когда приходилось наблюдать нечто восхитительное или ужасающее. Открывшаяся его взору картина сейчас была прекрасной и пугающей в равной степени: всё лицо Эймонда от подбородка до отливающей синим глазницы было заляпано вязкими белёсыми подтёками. Его, Люцериса, работой. Ладонь, кажется, тоже, но её Эймонд уже как-то бессознательно вытер о простыню. Кажется, выражение лица Люцериса было достаточно красноречивым, чтобы Эймонд вдруг отмер и слегка заплетающимся языком произнёс: — Ты кончил мне на лицо. Вышло до того глухо, потерянно, что Люцерис очертя голову рванул к дяде, сжал его пальцы своими и принялся истово выцеловывать каждый. — Прости меня, любовь моя, прости, — взмолился он, продолжая целовать ладони Таргариена. — Я сделаю, что захочешь, искуплю вину, только не серчай… — Да нет же, — вяло махнул рукой Эймонд, перебив, — Это было… сносно? — Правда? — Люк чуть не вскочил с кровати, не веря ушам. — То есть, ты не гневишься? — Хм-м, — задумчиво изрёк Таргариен, нахмурившись. Это хмыканье Люцерис узнал сразу — временно дезориентированный оргазмом, Эймонд соображал, а стоит ли гневаться. С этим видом из всего разнообразия вариантов он сталкивался довольно редко, зато различал молниеносно и знал: реагировать надо стремительно, ведь обычно Эймонд склонялся в сторону гнева. Не со злости, просто по старой привычке. — Позволь, я тебе помогу, — не преминул воспользоваться повисшей паузой Люцерис и, схватившись за первый кусок ткани, что попался под руку, бережно стёр подтёк собственного семени из-под синеющей сапфиром глазницы. Кажется, немного попало и на сам камень, но Эймонд уже проморгался. — Хочешь воды? — спросил он, вытирая правую скулу и щёку. — Вина, — медленно кивнул Таргариен. Он нахмурился сильнее, явно заподозрив неладное, и уже приоткрыл было рот с заметным намерением выдать нечто грозное, но Люцерис успел смять губы дяди своими в нежном, но настойчивом, глубоком поцелуе. Стоило зарыться пальцами в окончательно растрепавшиеся волосы, бережно собирая их за спину, Эймонд весь как-то расслабился, с плохо скрываемым удовольствием позволяя перебирать пальцами серебристые пряди. — Может, я тебя расчешу? — предложил Люцерис вкрадчивым шёпотом, переходя дорожкой коротких поцелуев на линию челюсти. — Ты шёл за вином, — шепнул Эймонд в ответ, устроив ладони у него на плечах. — Не могу от тебя оторваться, — искренне признался Люцерис, спускаясь губами к шее. Взгляд неволей скользнул ниже, к жилистым рукам, которые стискивали кусок покрывала. Не сочтя нужным себя сдерживать, он накрыл ладонь Эймонда своей и почти сразу растерялся, не в силах определиться, что узловатым бледным пальцам Таргариена шло больше — его, Люцериса, загорелая рука или расшитое разными оттенками голубого покрывало. Люк осторожно прикусил нежный участок за ухом, не уверенный, стоит ли говорить дяде о том, насколько ему идут цвета Веларионов. — Ты — совершенство, — решился-таки шепнуть вместо этого Люцерис. — Хм, — низко и тихо. Довольно. Люцерис улыбнулся маленькой победе и, перехватив дядю поперёк спины плотнее, принялся целовать пуще прежнего. Вскоре Эймонд начал отвечать и даже возбудился снова — прижался к его бедру окрепшим возбуждением, откровенно потёрся, и Люцерис уже опустился рукой тому между ног, как вдруг по слуху резанул нехарактерно досадливый стон. Люцерис сразу оторвался от острых ключиц и поднял глаза. Лицо Эймонда скривила жутковатая гримаса. И вовсе не от удовольствия! Люцерису была прекрасно известна мимика дяди в моменты наслаждения: изогнутые на грани муки и упоения брови, широко распахнутый глаз, приоткрытый в беззвучным стоне рот. Сейчас же брови были заломлены каким-то по-уязвимому болезненным жестом, единственный глаз — плотно зажмурен, а зубы стиснуты с такой силой, что Люк готов был поклясться — можно было расслышать характерный скрип. — Эймонд? — позвал он и нежно, почти невесомо погладил того по руке. Таргариен повернул голову в его сторону и с явным усилием приоткрыл глаз, как бы спрашивая: «Ну, чего тебе?» — Что с тобой? — спросил он осторожно, ласково: за проведённые вместе годы он усвоил, что любыми проблемами Эймонд делился с неохотой, и ответов на простейшие вопросы приходилось добиваться значительными усилиями, хитростью или увещеваниями. Но на этот раз ответ не заставил себя ждать. — Глаз, — выдавил Эймонд и, оттолкнувшись от племянника с такой силой, что тот с глухим возгласом завалился на спину, потёр тонкую кожу под правым веком. Люцерис сразу понял — речь идёт об отсутствующем. — Ох, морской дьявол, — досадливо поморщился Люк. Он ведь изначально догадывался — что-то не так, но всё равно полез к дяде со своей страстью. — Прости. Сказал бы сразу. Тот лишь дёрнул плечом: — Ну уж нет, — протянул он гортанно и — от сердца сразу отлегло — вполне удовлетворённо дёрнул краем рта, демонстрируя краешек левого клыка. — Не собирался я отвлекаться на треклятый глаз. Люцерис расплылся в ответной улыбке. Простой обыватель наверняка не приметил бы в хищном полуоскале Таргариена ничего приятного, возможно, даже испугался, но Люцерис знал — Эймонд ему улыбался и находился в добром расположении духа после близости, несмотря на дискомфорт. Боли в пустующей глазнице начали преследовать Эймонда ещё со времён войны и с годами не становились легче. Вставленный на место глаза сапфир не облегчал ситуации, наоборот — об этом твердили мейстры всех замков, к которым Люцерис уговорил дядю обратиться. Впрочем, увещевания учёных мужей не принесли никакого успеха, равно как и мольбы самого Велариона: Эймонд категорически отказывался извлекать драгоценный камень даже наедине с племянником. С приходом холодов боли учащались, усиливались, и Эймонд становился особо раздражительным, но всё равно не соглашался избавиться от сапфира — носил его с упрямым постоянством как знак, память, нечто сокровенное. И в глубине души Люцерис понимал. Он не настаивал, но время от времени всё же уговаривал дядю взять кратковременную передышку. На ночь, не дольше, или хотя бы на пару часов, а не на те жалкие минуты, за которые Эймонд педантично чистил помутневший сапфир, прежде чем отправить обратно, в глазницу. Каждый раз Люцерис вызывался помочь. Груз ответственности за уродство дяди с годами ничуть не уменьшился. Не уменьшилось и жгучее желание искупить вину: ежегодно он исправно предлагал дяде свой глаз, но после того, как пять лет назад Таргариен пригрозил ему разрывом отношений, Люцерис был вынужден довольствоваться лишь предложениями помощи. Он ведь прекрасно знал, как извлекать сапфир, как и чем его чистить, как вставлять обратно — он видел процедуру уже столько раз, что запомнил всё до мельчайших деталей, и был уверен, что своим участием сможет облегчить процесс, но Эймонд не позволял. Отказывал каждый раз. А Люцерис не уставал пытаться. — Эймонд, ты, — Люцерис тяжело сглотнул, — может, ты позволишь помочь? — он медленно, в страхе спугнуть дядю подсел чуть ближе и осторожно потянулся к гладко выбритый щеке. Его руку отбили точно выверенным ударом. — Не трогай, — шикнул Эймонд, но с места не сдвинулся. — Ну что ты, я не стану, конечно, — заверил Люцерис, больше не совершая попыток дотронуться до лица дяди, хотя руки так и чесались попробовать снова. — Не стану, только если ты сам не захочешь. Не позволишь позаботится. Эймонд молча поднялся с кровати и, как был — с растрёпанной шевелюрой и полностью голый — прошествовал к здоровенному резному столу у окна. С грохотом отодвинув стул, он рухнул на обитое мягкой тканью сиденье и принялся шариться по заваленной многочисленными книгами и картами столешнице. Видимо, у Эймонда болела не только глазница, но и вся голова: он подслеповато щурился в поисках чистых тряпок и настоя на крепком вине с травами, который использовался для обработки камня после извлечения. Натягивая по пути штаны и рубашку, Люцерис ринулся помогать. Нужную склянку он быстро нашёл под одной из разложенных карт, кусок сукна Эймонд уже зажимал в пальцах. Окинув племянника недобрым взглядом, он угрожающе хмыкнул. Люцерис послушно отошёл на пару шагов, становясь чуть поодаль спереди так, чтобы не раздражать и без того взвинченного Таргариена, но в случае чего иметь возможность вовремя оказать посильную помощь. После продолжительной возни, которую сопровождало грозное шипение и самые грязные ругательства на смеси общего и валирийского, Эймонд в бессильной ярости саданул кулаком по столешнице. У него не получалось. Не то слегка припухшие со сна и отёкшие после грубого натиска веки стали слишком сухими и болезненными, не то вставленный в глазницу сапфир просто не желал поддаваться напору Таргариена из-за чрезмерного накала эмоций. На новой попытке с надсадным мычанием извлечь из глазницы камень Люцерис не выдержал: — Стой, Эймонд, хватит! — и парой широких шагов оказался вплотную. Эймонд молча перевёл на него дикий взгляд, смотря повлажневшим глазом так, будто разом вспомнил давно похороненные оскорбления и обиды. Будто действительно хотел его смерти. Люцерис ласково улыбнулся тяжело дышащему дяде. Пожалуй, скорый на расправу Эймонд, который всегда желал контролировать всё и вся, сейчас действительно был взбешён на грани помешательства и как никогда близок к убийству, но Люцериса это не особо пугало. Опустившись рядом со стулом Таргариена на колени, он положил ладонь на голое колено и несильно сжал. — Прошу, любовь моя, позволь помочь. Эймонд нервно постучал ногтями по столешнице и, со свистом втянув воздух сквозь зубы, кивнул: — Делай, что хочешь. — Спасибо, — выдохнул Люк. Поднявшись, он первым делом метнулся вымыть руки. Затем под настороженным взглядом Таргариена подхватил с прикроватного столика серебряный кувшин с чистой водой. И, придвинув второй стул поближе к Эймонду, жестом попросил повернуться к нему. Тот подчинился. Не теряя больше времени даром, Люцерис сел рядом и беглым взглядом осмотрел поле предстоящий работы. Выглядела правая глазница Эймонда после всех стараний ужасно: веки покраснели и отекли, но были совсем сухими, а сам сапфир, наоборот, был покрыт бо́льшим количеством вязкой белёсой слизи, чем обычно. Шумно сглотнув, Люк потянулся к кувшину: — Я собираюсь капнуть немного воды, хорошо? Лить прямо из кувшина было явно скверной затеей, так что он взялся за тупой нож для бумаги и плеснул немного воды на тупое широкое лезвие. Пара капель упала на стол, но в целом план удался, и большая часть осталась на поверхности ножа. — Запрокинь голову? — попросил он, поднимаясь. — Пекло, — внезапно хохотнул Эймонд, глядя на манипуляции племянника, но сделал так, как просили. — Будь мы при иных обстоятельствах, решил бы, что ты собираешься этим лишить меня и второго. Люцерис фыркнул в ответ: со своеобразным юмором Эймонда он сталкивался не так уж и часто, но знал — раз уж тот шутит, значит, не так всё плачевно. — Веселишься, дядя? — улыбнулся он криво. Свободными пальцами бережно коснувшись воспалённого нижнего века, Люцерис как можно более осторожно оттянул его вниз. — Давай уже, заливай, — велел Таргариен и зашипел почти угрожающе, когда несколько капель воды попало в глазную щель между камнем и веком. — Теперь прикрой глаза, — отложив нож на стол, Люцерис погладил дядю под скулой. — Это ещё зачем? — процедил Эймонд, агрессивно моргая. — Пожалуйста, просто прикрой. Эймонд заворчал, но послушался. Задержав дыхание, Люцерис со всей осторожностью коснулся подушечками двух пальцев — среднего и указательного — верхнего века. Суховатая, покрытая морщинками кожа просвечивала сеткой сосудов и была совсем тонкой, почти прозрачной. Казалось, стоит только надавить чуть сильнее, и сможешь рассмотреть синеву одной из точёных граней камня под веком. В себя его привёл новый залп шипящего ворчания. — Прости, я сейчас, — зашептал Люк виновато и принялся предельно осторожно, едва касаясь, массировать область над драгоценным протезом круговыми движениями, распределяя импровизированную смазку. Спустя пару минут Эймонд вновь недовольно забормотал на валирийском. Было слишком тихо и невнятно, чтобы понять, но Люцерис точно разобрал что-то о «клятых бастардах» и «семи преисподнях». — Открой, пожалуйста, — попросил он. Собственный голос ещё никогда не казался таким ломким. Едва Эймонд распахнул веки, Люк аккуратно оттянул нижнее вниз и в сторону виска, стараясь не цеплять застарелый шрам, а затем легко надавил под ресницами. Сапфир выскользнул из глазницы в подставленную ладонь. Эймонд пару раз быстро моргнул, как бы убеждаясь в том, что камень действительно покинул своё законное место. Подняв взгляд, он растерянно хмыкнул. Люцерис знал: так Эймонд говорил «спасибо», пускай сам до сих пор и не верил успеху. — Я почищу, — Люк кивнул на зажатый в ладони сапфир, — а ты пока отдохни, ладно? — Ладно. — Принести тебе покрывало? — осторожно спросил он: обнажённым дядя был пленителен, как всегда, но смотреть на голые ноги и плечи уже стало холодно. — Неси, — неожиданно легко согласился Таргариен, глядя так, будто в племяннике за несколько десятков проведённых вместе лет вдруг что-то изменилось. Стоило укрыть дядю тёплым стёганым одеялом и богато украшенным покрывалом, как у Люцериса отлегло от сердца. Не то, чтобы Эймонд был слаб здоровьем или склонен к болезням, наоборот: любую непогоду он переживал стойко, как полагалось драконьему всаднику, и не хворал даже после суток полёта в ливни и бури. Но это не было поводом переживать за здоровье дяди меньше — от промозглых осенних ветров Дрифмарка слегало немало крепких здоровьем лордов. Однажды даже заболел сам Люцерис и с неделю мучился горячкой. Укутанный двумя покрывалами, Эймонд вполне мирно сидел за столом, краем глаза наблюдая за чисткой извлечённого сапфира. Первое-наперво Люцерис тщательно промыл его чистой водой. Затем несколько раз обтёр куском ткани. Добившись характерного блеска, он пустил в ход обеззараживающие настой. Наконец мерцающий мрачной синевой камень лежал перед Эймондом во всей своей первозданной красе. Коротко кивнув, он потянулся к сапфиру. Люцерис сделал глубокий вдох, морально готовясь к новым мучениям — убеждать Эймонда не трогать измученную глазницу сейчас, после недавнего приступа ярости казалось опасным для жизни — и всё же, стоило тому резко оттянуть нижнее веко вниз, не выдержал: — Может, обождёшь немного? Хотя бы до завтрака. Эймонд? — протянул Люк умоляюще и закусил нижнюю губу едва ли не до крови в ожидании реакции. Эймонд упрямо запыхтел, надавил на веко жёстче, но почти сразу отдёрнул пальцы от глазницы и, зашипев, отбросил камень в сторону. Люцерис поймал сапфир на лету, спешно вытер и, накрыв куском чистой ткани, оставил лежать на столе. — Клятая погода. Клятый глаз, — зарычал Эймонд, яростно потирая пустующую глазницу. — Может, ну его в пекло? — спросил он скорее у самого себя, нежели чем у племянника. — Прошу, любовь моя, не горячись, — протянул Люцерис с улыбкой и, приблизившись, осторожно поцеловал светлую макушку: знал ведь, что даже подтверди он сейчас в целом здравое намерение отказаться от чужеродного камня, дядя всё равно потом заупрямится. Или, что хуже, расстроится. — Просто дай себе время, и он встанет, как прежде, — заверил Люцерис. Осмелев окончательно, он позволил себе перехватить руку Таргариена — ту самую, которой тот растирал несчастную глазницу — отнять от лица и поцеловать крупные костяшки. — Синий тебе очень к лицу. — Может, мне тогда просто позаимствовать твой синий плащ? — ощерился Эймонд, но руки не вырвал, позволяя расцеловывать свои пальцы. — Пощади меня, Эймонд, прошу, — рассмеялся Люцерис, скользя губами по жилистому запястью. — Если увижу тебя цветах своего дома, влюблюсь снова и просто не выдержу. Умру на месте твоим осчастливленным, поражённым в самое сердце рабом. Эймонд нахмурился, но скорее для виду. — Прекращай ломать комедию, — процедил он и вырвал-таки руку из захвата. Люцерис не растерялся: встав сбоку, принялся покрывать поцелуями правый висок. — Прости, — выдохнул Люк, целуя крошечную родинку под скулой. — Но, знаешь, я ведь не шучу. Тебе безумно идут мои цвета. И я вправду боюсь представить, что со мной станется, если это увижу. — Хм, — изрёк Эймонд и даже отвёл взгляд от сапфира, одиноко лежащего поодаль. Это спокойное, плавно скользящее интонацией вниз хмыканье Люцерису тоже было известно: Эймонд был заинтересован. И заинтересован настолько, что даже позволил поцеловать себя в основание шрама прямо под пустой глазницей. Повернувшись в его сторону, Эймонд глянул с коварным прищуром: — Неси сюда свой синий плащ, Веларион.