Высота

Воздух на высоте был другим. Чистым, острым, как лезвие, и таким разреженным, что каждый вдох приходилось пропускать через себя осознанно, с усилием. Солнце палило безжалостно, но ветер, гуляющий по каменным склонам, нёс с собой обещание ледяной свежести. Рене шла впереди, её шаг был лёгким и упругим, будто она родилась с рюкзаком за плечами. Жан, отставая на пару метров, не сводил с неё глаз. Он наблюдал, как мускулы на её икрах играют под нагрузкой, как капли пота скатываются по её шее, исчезая под воротником влажной футболки. Он ловил её профиль на фоне бескрайнего синего неба и заснеженных вершин, и замирал. Они шли уже пятый час, и каменная тропа, петляющая между скал и низкорослых, приземистых сосен, казалось, вела в самое сердце мира. Цивилизация осталась где-то далеко внизу, затянутая дымкой. Здесь остались только они, ветер, солнце и оглушительная, всепоглощающая тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым дыханием и скрипом рюкзаков. — Всё в порядке? — обернулась Рене, придерживаясь за выступ скалы и протягивая ему руку. — Ещё как, — отозвался Жан, хватая её за запястье и позволяя ей помочь себе подняться на сложный уступ. Его пальцы сжали её кожу, шершавую от солнца и ветра, и он не сразу отпустил. — Просто… невероятно. Он говорил не только о виде, открывшемся с перевала. Белоснежные пики, уходящие в небо, долины, утопающие в зелени, и ощущение, что ты можешь протянуть руку и коснуться облаков. Он говорил о ней. О том, как эта женщина, обычно запертая в кабинетах, преображалась здесь, наедине со стихией. Они молча постояли несколько минут, плечом к плечу, делясь водой и впечатлениями без слов. Их взгляды встречались, и в них читалось одно и то же, благоговение перед открывшейся красотой и странная, внезапная близость, рождённая общим преодолением. До озера, их цели, оставался ещё час пути. Дорога пошла под уклон, к самой кромке ледниковой воды, бирюзовой и невероятно холодной. Они скинули рюкзаки на мягкий мох у воды с единодушным стоном облегчения. Пришло время разбивать лагерь. Работа закипела слаженно, без лишних слов — они уже научились понимать друг друга с полусмотра. Жан собирал хворост для костра, Рене ставила палатку, её движения были точными и выверенными. Когда каркас был собран, и ярко-оранжевый купол натянут, она обернулась к нему с победоносной улыбкой. — Дом готов, — объявила она, вытирая лоб. — Выглядит уютно, — ухмыльнулся Жан, разжигая огонь. Ужин был простым, тушёнка, разогретая на горелке, и шоколад. Но ничего вкуснее они в жизни не ели. Они сидели у костра, плечи их соприкасались, смотря, как солнце садится за горы, окрашивая небо и воду в озере в фантастические оттенки алого, золотого и лилового. С наступлением темноты стало холодно. Они забрались в палатку, застегнули вход и оказались в своём маленьком оранжевом мире. Снаружи доносился только вой ветра и треск догорающих углей костра. Внутри пахло свежим нейлоном, собой и чем-то сладковатым может, шоколадом, а может, просто счастьем. — Спасибо, что позвала меня, — тихо сказал Жан, глядя в потолок палатки, на который отбрасывали танцующие тени от их фонарика. — Спасибо, что согласился, — так же тихо ответила Рене. — Боялась, тебе будет скучно. — Скучно? — он повернулся на бок, чтобы видеть её. — Рене, я сегодня видел… видел тебя по-новому. И себя. Это… я не знаю. Сильнее любого кино, любой книги. Она тоже повернулась к нему. В тусклом свете её глаза казались бездонными. Горы всегда показывают правду. Нельзя притворяться, когда за спиной двадцать килограмм и нехватка кислорода. Они замолчали. Тишина снова сгустилась, но теперь она была иной — густой, сладкой, напряжённой. Воздух, казалось, трещал от невысказанных слов, от желания, которое копилось весь день, с каждым случайным касанием, с каждым общим преодолением, с каждой совместно покорённой высотой. Жан протянул руку и коснулся её щеки. Кожа была холодной. Он провёл пальцем по её скуле, по контуру губ. Она не отстранилась. Она прикрыла глаза и сделала глубокий вдох, а затем сама потянулась к нему. Их первый поцелуй на высоте двух с половиной тысяч метров был нежным, солёным от пота и сладким от шоколада, перебираюсь с одной губы на другую, не отрываясь стали углублять его. Но очень быстро нежность сменилась на скорость, импульсивность, страсть, что витала в воздухе весь день. Страстью, рождённой от свободы, от силы, от этого головокружительного чувства полёта над миром. Они выбирались из спальников с той же слаженностью, с какой ставили палатку. Одежда мешала, её скидывали, торопливо, сбрасывая на пол палатки. Им было холодно, и они грелись друг о друге, касаюсь кожей. Он не говорил ничего. Он отвечал действиями. Он покрывал её тело поцелуями, как будто заново открывая его, изучая каждую родинку, каждую веснушку, каждый шрам. Он пил её тепло, её дыхание, её тихие стоны, смешивающиеся с завыванием ветра снаружи. Он чувствовал, как её ноги обвиваются вокруг его поясницы, как её пальцы впиваются ему в спину, прижимая его ближе, ещё ближе, как будто она пыталась вобрать его в себя целиком. Её шёпот был горячим у него у уха: Он терял контроль. Весь день он был собран, сосредоточен, осторожен. Теперь все эти барьеры рушились. Он двигался в ней быстрее, глубже, отчаяннее, подчиняясь только зову её ответным стонам. Они рухнули на немного мокрые под ними спальники, тяжёлые, мокрые, абсолютно истощённые и абсолютно счастливые. Дыхание постепенно выравнивалось, возвращаясь к привычному ритму. Жан притянул её к себе, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с его собственным где-то у него под ребром. Они лежали, не говоря ни слова, прислушиваясь к тому, как ветер стихает, уступая место звенящей тишине горной ночи. Первой заговорила Рене, её голос был сонным и умиротворённым —Завтра… нужно будет идти обратно. Вниз. Жан приоткрыл один глаз и посмотрел на оранжевый свод над головой. —Я знаю.