Нет ничего хорошего

Перебирать будем Дальше по кругу — Братик, соратник Номер с большой кроватью

Обе Две — Нет ничего хорошего

Синий костюм Чумного Доктора остается в комнате. Это ее комната: здесь стоит предназначенный для костюма манекен, в шкафу лежит смена белья и одежда для тренировок. Кровать застелена — можно остаться на ночь. Вот только что сказать родителям? Лера не называет эту комнату своей, потому что назвать означает признать, что это плотно вошло в ее жизнь, это как несмываемое пятно на любимой толстовке. Это — тренировки, вылазки, снова тренировки, вкрадчивый голос Разумовского, который говорит в трубку: «Ma chérie, приезжай, внеочередное собрание». Хриплый голос Олега, подсказывающий ей, как правильно бить, чтобы обездвижить, и как правильно двигаться, чтобы производить как можно меньше шума. С Олегом Лера разговаривает куда больше. На тренировках она становится его тенью, пытается повторять движения. А если к ним присоединяется Разумовский, тренировка превращается в танец, в котором Лера рано или поздно проигрывает. Разве можно проиграть в танце? Она принимает душ, переодевается и перед тем, как выйти в зал, смотрит в большое окно в своей комнате. Осенние сумерки окутывают двор, асфальт покрывают мокрые листья, поблескивающие в золотом фонарном свете. В такое время она уже возвращалась с тренировок по кендо, шла в тепло родительской квартиры, записывала голосовые брату, засидевшемуся на подготовительных. Ее жизнь была простой, и в ней не было секретов, кроме выкуренного вместе с Иркой косяка, заваленного зачета и Тимура с соседнего потока, никогда не нравившегося родителям. С Тимуром давно все кончено, он заблокировал ее везде, где мог, с Ирой она последний раз разговаривала две недели назад, а Киря обижается, что она больше ничего ему не рассказывает. Зачеты сданы кое-как, хотя бы это ей удалось. Когда Лера заходит в тренировочный зал, Олег с Разумовским стоят лицом к лицу, готовые к следующему раунду атак. — Дорогая моя! — восклицает Разумовский, делая взмах ножом. Лезвие разрезает воздух, Лера рефлекторно подается влево, хотя Разумовский стоит от нее на расстоянии нескольких метров. — Привет, — говорит она. Олег здоровается с ней за руку. У него мягкое рукопожатие, и ладонь горячая и сухая — значит, с Разумовским они только начали. — Я посмотрю сегодня, — говорит Разумовский и опускается на маты возле стены. Лера про себя отмечает, что ни в коем случае нельзя поворачиваться к нему спиной. Первые несколько ударов она отбивает легко, потом подается вперед, чтобы нанести собственный, но промахивается. Олег перехватывает ее поперек торса, кидает на маты в сторону Разумовского. — Осторожно, — тот отвлекается от телефона и сверху вниз смотрит на распластавшуюся перед ним Леру. — Ma chérie, так ты будешь лежать перед Олегом, не передо мной. Лера думает, что если бы он не вложил в нового Чумного Доктора столько ресурсов, сейчас бы вырезал ей кишки. — Серый. — Что? — Помолчи. За умного сойдешь. — У меня нож, — напоминает Разумовский, переключая внимание на экран телефона. Что он там делает? Читает чужие переписки, сталкерит кого-то, решает судоку? После нескольких удачных движений, Лера опять пропускает несколько ударов. Олег опускается на нее всем весом, придавливает к мату, и она вместо того, чтобы выкручиваться или пытаться его опрокинуть, смотрит на безукоризненно черное небо в обрамлении оконной рамы. — Хватит, — говорит она. — Я решаю, когда хватит, — подает голос Разумовский, молчавший последние полчаса. Он бросает взгляд на Олега, который возвышается над Леро и тяжело, прерывисто дышит. — Да, достаточно. Лера злится на себя за то, что совсем забыла про Разумовского. Так ей никогда не стать бойцом, какого он хочет из нее сделать. А если она будет бесполезна, от нее и ее семьи просто избавятся. Лера злится и за то, что не обращала внимание на состояние Олега — он совсем выдохся. В этот раз она проиграла как боец, и как врач. Олег подает Лере руку. Она хватается за нее, как утопающая. Даже с больным плечом и сорванным дыханием, он поднимает ее одним рывком. Она продолжает держать его за запястье, машинально считая пульс — прикосновение успокаивает ее до тех пор, пока она не встречается с Олегом глазами. В этот момент они кажутся почти черными, ласковыми, словно он касается любимой собаки. Потом Лера размыкает пальцы, и момент заканчивается. Разумовский возникает между ними, смотрит на Олега с непонятным ей выражением. Лера думает, что ей нужно разбираться в эмоциях Разумовского, чтобы лучше определять степень исходящей от него угрозы, но ей тяжело это дается. Вот и сейчас ей кажется, что у него слишком мягкое выражение лица, почти нежное. Ей никак не понять, о чем он думает, и что значит почти незаметный кивок головы, который — она почти уверена — предназначен только для Олега.. Она все замечает, просто не может сопоставить со знакомыми ей эмоциями, как будто семантические связи дают сбой, а то и вовсе перестают работать. Разумовский выходит из зала, прикрыв за собой дверь, а Олег спрашивает: — Ты в порядке? И Лера не знает, что ответить. Правильно — в порядке. Неправильно — вы держите меня здесь, и каждую неделю отправляете на убой. Я снова и снова проигрываю и не знаю, когда проигрышей наберется столько, что Разумовскому надоест играть с едой. Я не знаю, кто из вас двоих убьет меня, но пусть это будешь ты, пожалуйста, пусть это будешь ты. — Я в порядке, — говорит Лера, а потом поднимает глаза и, поднявшись на цыпочки, целует Олега в губы. Это длится меньше секунды. Испугавшись, она отшатывается и почти прижимается лопатками к стене. — Прости я, — начинает говорить она. — Я не хотела, забылась и… Олег подходит к Лере. До его тела остаются сантиметры, запах пота и дезодоранта смешиваются, и этот запах оглушает ее, и она судорожно, жадно, вдыхает, а потом Олег наклоняется и целует ее. С языком, напористо — так, как она хочет, чтобы ее целовали. Она думает, они, наверное, учились этому вместе, они же росли вместе — значит, все новое пробовали друг с другом, но не может же быть, чтобы он так сладко целовался с ним. Куда он девает всю эту нежность? Мысль о Разумовском отрезвляет ее, и она толкает Олега в грудь. — Он меня убьет, — говорит Лера. И эта мысль не то, чтобы пугает. Просто еще один вопрос с бессмысленном круговороте вопросов, которые она каждый день прокручивает в голове? Должна ли пугать мысль о том, что это больше не пугает ее? — Он знает, — говорит Олег тихо. — Он не против. И он вспоминает тот почти незаметный кивок. Он разрешил. Ей не нравится, что нужно просить разрешение на поцелуй, но нравится, как этот поцелуй чувствуется на губах. Она закрывает глаза и тянется к Олегу, а он обнимает ее и не дает упасть — ноги кажутся ватными, и руки дрожат, когда она обнимает его за шею, когда зарывается в волосы, когда шепчет: — Поцелуй еще. Она подается вперед, чуть разводя ноги, и Олег вставляет между них колено. Она чувствует, что у него стоит, и опускает руку вниз. Она действует по наитию. То, что происходит — правильно, ей кажется, что это и должно было произойти после всех тренировок и рукопожатий, после времени проведенного вместе, втроем с Разумовским и наедине. Была ведь химия, была близость, было глупое и отчаянное доверие — все это было, поэтому Лера опускает руку вниз, гладит член Олега через треники. Он шумно выдыхает, и его ладони ложатся ей на грудь, и это тоже кажется правильным, логичным, предрешенным. Ей так приятно, ей — — ей хочется, чтобы Олег пообещал, что все будет хорошо, чтобы из окна ее комнаты смотрел на небо, прорезанное освещенными луной облаками, тихую улочку с вымокшими под дождем деревьями. Чтобы ей не приходилось думать о том, как Разумовский приказывает Олегу убить ее, и тот без сожалений выполняет приказ. — Пойдем ко мне, — говорит Лера, впервые признавая, что в этом доме есть место и для нее тоже. В коридоре не горит свет. Разумовский уехал. Как же хорошо, что он уехал. Они снимают одежду по разные стороны кровати, а потом Олег подминает ее под себя, но, в отличие от тренировки, не переносит свой вес полностью. Лера говорит, что у нее давно никого не было и спрашивает, где же он был с этой своей нежностью, где же ходил, пока ей не было плевать на то, когда она умрет. Он зацеловывает ее вместо ответа, держит ее руки, не давая прикасаться к себе, двигается в ней медленно, так медленно и сладко, что она закрывает глаза, выстанывает что-то бессвязное, что-то, за что будет стыдно после. Если будет после, если получится отмотать все назад, если она удержится от поцелуя, а он не потянется за ней, если получится сказать: «Я хочу, чтобы ты был моим старшим братом». Но это Разумовский не разрешит никогда.