Mama, we all go to hell

      Когда им в полк присылают нового комиссара, Джай понимает: планы убраться из этого гиблого места подальше если и не накрываются медным тазом, то падают в долгий ящик на год, а то и на два. Лавиния Хильдебрант ещё молода для фуражки. Только из схолы: таких обычно брикетами трупными не корми, а дай попыжиться и поорать. Орёт на них для острастки комиссарша, правда, относительно редко, но глаза у неё на затылке, а взгляд такой, будто прямёхонько в мозг втыкают две ледяных иглы. Дела их с орками продвигаются скверно. Воздух планеты тяжёлый и пыльный, но Джай дышит полной грудью: опыт ифритских шахт просто так не пропьёшь. Расправив плечи и встав по струнке рядом с дрожащим Генри, Изой и старым Джо, она ощущает, как ноют скулы от нерастраченной самой медовой, сводящей зубы улыбки. Улыбаться вот так, конечно, никак нельзя, если не хочешь приправы в виде свинца в сегодняшний сухпаёк. Комиссар Хильдебрант склоняется близко, и за линией респиратора виднеются только неестественно светлые, цвета грязного льда глаза. Нетушки, дорогая, не доёбешься. Винтовка в порядке, ботинки отдраены, кодекс — называй любую главу, и от зубов отскакивать будет на раз-два. Нетушки, дорогая. Я о тебе знаю больше, чем ты думаешь. Знаю, что смотришь на девочек чуть иначе. Знаю, что держишь бутылку с дорогим амасеком для тех, кто особенно отличился в бою. И где берёшь свои вонючие сиги в этой глуши — знаю тоже. Первого — на памяти Джай — Хильдебрант убивает из жалости, и Джай кажется: всё, наверно, не так уж плохо. Их отрезали. За стенами бруствера — гул и грохот, орков больше, чем грязи, а вот стимов — раз, два и обчёлся. Парень рядом с Джай всё рвёт и рвёт глотку, и, вперившись взглядом в прицел, Джай не приложит ума: как вообще можно так долго прожить без кожи?.. Комиссарша проносится мимо быстрым, широким шагом. Склоняется к бедолаге, касается пальцами чудом уцелевшего лба и говорит что-то в сгоревшее ухо. Стены трясутся. За стенами — гул и грохот, но когда гремит выстрел, становится как-то блаженно тихо; будто сам Император на миг укрыл их от ада своей рукой. Второму — на памяти Джай — она вышибает мозги Генри. Джай лежит, прижавшись щекой к мёрзлому дну окопа, а старый приятель лежит напротив с распахнутыми глазами, и во лбу его, ровно посередине, сияет чёрно-алая, окровавленная звезда. Её, комиссарши, открытую выстрелу спину Джай видит один лишь раз — и горько сплёвывает в песок. Совсем не то место и не то время. Лавиния Хильдебрант снимает фуражку, запускает ладонь в короткие чёрные патлы и задумчиво смотрит на натянувшуюся между пальцев багровую вязкую нить. От фляги, подсунутой Джай к губам, пахнет тем самым бархатным амасеком. Горло греют три медленных, жадных глотка. — Смело, — говорит Хильдебрант всё таким же строгим, но будто бы в этот раз человеческим голосом. — Тупо. Но смело. Джай рвано вдыхает и вдруг вспоминает, почему они обе здесь — под завалом, но вроде живые. Орки, тревога, взрыв… Джай косит взгляд к очагу тупой боли в районе плеча и понимает, почему в голове плывёт, а на язык лезет всякое, государством не одобряемое: стимов в её венах хватило б на стадо гроксов, наверняка. — Комиссар, разрешите посквернословить, — облизав пересохшие губы, просит она, глядя на перевязанную культю. Шарясь по пыльной земле, Хильдебрант брезгливо поддевает бронежилет лежащего носом в кровавую лужу трупа, чтоб рассмотреть изувеченное лицо. — При леди? Как можно. Стыд и позор, капрал. Джай хрюкает тихо и чуть истерично; не оттого, что шутка смешная, а оттого, что комиссар, как живая вроде бы единица, вообще способна хоть как-то шутить. — Разрешаю, — глухо бросает Лавиния Хильдебрант, наконец с шипением отстёгивая респиратор. И Джай сквернословит. И после они выбираются. А вскоре комиссар Хильдебрант исчезает так же, как появилась: туда, где её пуля и слово оказываются нужней. Всё, что Джай остаётся, — к счастью, не дырка во лбу, но пара пометок в каком-то ужасном блокноте где-то в глубинах осиротевшего кабинета. Их комиссар, новый который, кретин кретином, но дураки — как гроксы, и удара можно ждать с любой стороны. Капрал Хейдари давит в зародыше самую сладкую, самую змеиную из улыбок, когда их кретин, брызжа слюной, орёт, что Лавиния Хильдебрант велела в оба за ней, Джай, следить. Через много-премного лет Джай оставляет на кончике языка медовое «нихера у него не вышло», когда вдруг ловит на старом добром Футфоле цепкий знакомый взгляд. У Лавинии — больше не Хильдебрант — всё то же не больно красивое, но породистое лицо, глаза цвета грязного льда и отросшие волосы. Джай лишь подмигивает через плечо и свободно цокает каблучками прочь от вот такой вот иронии, мать её перемать. — Шинель идёт тебе больше, чем одеяния торговца, моя дорогая, — честно признается Джай когда-нибудь позже, перебирая чёрные пряди, пока в дальнем углу Ямы будет тихо сдыхать предатель и дезертир. Лавиния — фон Валанциус — предупреждающе перехватит её руку. — Знаешь, что значит быть комиссаром? — спросит она, выводя спираль на её, Джай, ладони и, наконец, оставляя в центре, над линией жизни, короткий, сухой поцелуй. — Это значит, что где бы ты ни был, все вокруг должны помнить, что не тебя с ними заперли. Это их всех заперли вместе с тобой. Джай улыбнётся ласково и сделает вид, что не больно-то слушает. Но обе они на деле будут прекрасно знать — Джай Хейдари всё поняла и услышала ещё очень и очень давно.