Battaglia di Hogwarts

ʿᵉʳᵃ ˡʾⁱⁿⁱᶻⁱᵒ˙˙˙       Он поднес заженную спичку к парафиновой свече, одной из тех, что мы нашли не так давно, прикрыл ладошкой от ветра, хотя мы вроде заколотили все дыры в хижине, привычным движением подоткнул под Невилла одеяло, которое все время сползало, и шустро перенес конделябр и три кособокие свечки на скатерть перед нами. Гермиона цыкнула и отодвинула пергаменты, толкнув из-за этого сольницу, ненужную тут. Рон рассмеялся, а она, сдерживая кипение, зажевала уголок губы.       Зато стало светло. Гарри захотелось улыбнуться. До одури, смотря на беззаботного Рона, растворившегося в заботе о никудышном Невилле, грубой Гермионе и шлепнувшем меня по колену полотенцем, когда я весело хмыкнул.       — Ведешь себя как наседка, — расплылся я в улыбке, чувствуя как собрался комок горечи и любви к ним всем под языком, где-то в горле, и сжалось сердце. Так, что не вдохнуть без этой искренней улыбки. Невилл поворочался, переставил ногу и прохрюкал от смеха.       — Кролики они такие, плодятся быстро.       — Кролики не сидят на своих детях, — делая строгий вид, сказала Гермиона. — Вы же так много раз заставали нас, раз можете говорить так, — повертела перо в руках и задумалась.       — Ну почему же не высиживают? Я бы посидел, если им будет от этого лучше, — захихикал Рон, отбегая от Гермионы и включая радио чуть-чуть громче. Оно зашуршало, стрелка пробежалась влево и вправо, словно под тяжестью собственного веса, щелкнула и остановилась. Играли «О, дети» одна из любимых их песен, они звали ее еще "Маленький поезд".       Радио заскрипело едва слышно по комнате, и Рон закачался в такт песне.       — Ты представь, Герми, наши маленькие бобрята начали бы ходить, говорить, сказали бы что-то вроде «папочка» или «дядя Галли».       — Или «Дядя Невилл опять упал со стула», — поддержал Невилл, кажется начав дрожать от счастья, внезапно его охватившего. Гарри заржал.       Рон по-хозяйски смахнул соль со стола, расправив кружевную скатерть.       — И они бы тоже сидели на этой кухне, делали бы уроки, которые ты им давала, придумывали козни, — Рон открыто улыбнулся, так, как давно не делал, сделал еще один танцевальный разворот, смахнул что-то со щеки и выглядел так живо, словно в прошлой жизни. Накинутое на плечи полотенце потушило одну из свеч, а он потушил и другую. Комната не потухала ни на мгновение, Гарри сглотнул комок необычного счастья.       — Неси котелок, блаженный. Жрать хочу, — кинул в него солью Гарри, улыбаясь также широко.       — Не забывай «папочка», Гарри, ему еще кроликов-бобрят высиживать! — Невилл положил ногу обратно на стул и не смог увернуться от полотенца Рона. Ускакавшего быстрой прытью в другой конец комнаты.       Все вокруг успело остыть, ночная прохлада окутывала комнаты, и мы планировали спать на кухне эту ночь. Рон загремел посудой, не перекрывая звуков радио, включившегося повторно «поездика».       — Почему он так сказал? — Гермиона не отрывалась от пергамента.       Лицо ее ни на мгновение ее поднялось, она словно не хотела уделять этому так много внимания, как сделал это и Гарри и Невилл. Гермиона впервые дала слабину, и впервые словно не знала чего-то. Она была закрыта от мира в свойственной для себя манере. Вероятно, она перешагнула через себя, когда задавала этот вопрос в присутствии более чем одного, пусть и самого близкого, человека. Впрочем, за чувства в их отношениях всегда отвечал Рон.       — Ты просто… другая, Герм, Рон живет надеждами и мечтами.       — А я — нет? — громыхнула Гермиона крышкой от сольницы, уже не делая вид, что незаинтересована беседой.       — Нет, конечно! Вернее… Понимаешь, мы все, пусть и живем надеждами, но на светлое будущее. О чем ты мечтаешь? Закончить войну, свергнуть Того-Кого-Нельзя-Называть, вернуть память своим родителям. Мы живем местью, геройством, но Рон… он живет ради семьи, его мечта — создать самую крепкую семью из всех возможных, большую, любящую. Кто Рон без эмоций? Ты ведь и сама это знаешь.       Гермиона потерла глаза, отставила пергаменты под стол, и хотела уже крикнуть Рону что-то, однако наткнулась на тарелку добротного супа с клубящимся паром над ним.       Рон — это Рон, такой же окружающий заботой, понимающий нужды других даже без слов и всегда делающий то, что может для своей семьи. Он никогда не был другим, и это было не просто частью его, оно его и составляло.       Конечно, сама Гермиона знала того, с кем встречается, знала, что не располагает управлением над своими чувствами и эмоциями так же, как Рон. Она знала что и сам Рон владел ее душой — и эмоциями, и чувствами. Скорее всего, понимали это даже Невилл с Гарри, он владел и ее сердцем — плотно сжимал в руках, так чтобы ни за что не выронить.       Но и не навредить.       Суп пах приятно, в нем ничего не плавало, он был совсем пустым. Но теплым, Гарри не успел проглотить ни ложки, а Рон даже еще не сел на стул — двигал Невилла к дивану, чтобы поднять его в сидячее положение — а теплота уже скользнула по пищеводу и окружила все тело.       Они были обречены, конечно, они были. Они не могли не знать об этом, когда за окном мелькали тени егерей, в замке чернели линии ровно стоящих детей, невинно-неупокоенных. И хоть никто до них спасти детей не смог, они постараются. И вряд ли будут в порядке, никто вообще не в порядке сейчас, уж точно не они, но Гарри бы очень хотел быть, не просто существовать рядом с пьющей суп нахмуренной Гермионой, кормящим Невилла Рона, и самого одноногого, с болью даже глотавшего.       Сердце не переставало сжиматься, но мы и не помнили, когда оно билось размеренно, это было так далеко и нежизнеспособно, что Рон уже начал прибираться в хижине, потихоньку оттирал окно, два раза взбил коврик на пороге, словно уже… привык. И это бы звучало для них ужасно, не привыкни и их душа к этой жизни.       Гарри бы хотел сказать матери, что у него все хорошо, обнять отца и разрыдаться кому-нибудь в плечо, хотя бы увидеть проблеск неколебимого солнца сквозь ветви, но и солнце, и небо были мрачны. Тот-Кого-Нельзя-Называть захватил страну всего пять лет назад, но люди уже разучились мыслить против системы, они свалили геройства на детей, не знающих ничего, кроме боли от несвободы, от удерживающих их цепей, но из-за этого и способных спасать.       Невилл откашлялся от еды, его плед окрасился неприятным запахом гнили, а у Гарри потемнело в глазах, и он потушил свечу, чтобы не дать себе разглядеть кровь. Гермиона пропела последнюю строчку и отвела глаза.       И было ли это страшно? Уже несколько лет как нет.

˙˙˙ⁿᵒⁿ ᵉʳᵃ ˡᵃ ᶠⁱⁿᵉ ˙˙˙