Цена воспламеняющих алмазов

      🗼🥐 Париж, настоящее       Стук моих каблуков отдавался надоедливым эхом от мощенной дорожки набережной вдоль извилистой Сены. В моей левой руке одиноко болталась полупустая бутылка сухого вина, а в правой — разбитый вдребезги айфон, когда-то подаренный им на Рождество и всё-также никак не отправившийся в мусорку. Я сама не замечаю, как издевательски усмехаюсь, смешивая красную помаду на губах с алмазами горьких слез и блесток, всё ещё оставшихся на веках после очередного шоу. В груди слишком сильно жжет для обычной пятничной ночи, но я упрямо шагаю вперёд, прямо в чуть подсвеченную и такую неизвестную пустоту темноту.       Ветер с реки надоедливо играется с подолом моего платья, и Париж, будто бы выдыхает вместе со мной — со сдавленным хрипом, с болью, с остатками дешёвого шампанского на губах и подростковых надежд где-то в туманной голове. Неон от редких подсвеченных витрин отражается в воде, превращая Сену в пульсирующую вену города, где любовь и предательство текут одинаково густо. Позади же меня остаётся сцена знаменитого «Мулен Руж» — этого алого храма лжи и иллюзий, где я наивно и так глупо оставила себя — точнее, ту часть, которая всё ещё верила в чудеса. Ведь свет рампы всегда погасал в конце, публика поспешно уходила, и лишь одна я оставалась наедине с холодным воздухом, эхом своих грёз и такой разрушительной пустотой внутри.       Вот уже как полтора года назад он укатил в свой проклятый Мадрид — город, где, говорят, сбываются мечты. Его мечты. Те самые, ради которых он жил, дышал, тренировался до изнеможения. Он поехал туда, чтобы проживать их по-настоящему, не оглядываясь. А я… Я осталась, где-то на затворках его мутного сознания — если осталась там вообще.       Поначалу я пыталась убедить себя, что это просто пауза. Что всё временно: расстояние, молчание, редкие сообщения без эмоций и смысла. «Просто сезон, Клэр,» — говорил он тогда. А я верила, как наивно верят дети в чудеса, даже когда видят, что ёлка уже давно сгорела дотла. Потом же пришла осень — первая, в моей осознанной жизни, без него.       Париж заметно потускнел, стал ещё более серым, прямо как вымытый акварельный лист. Я продолжала танцевать — всё те же до издевательства яркие номера, всё те же отточенные до идеала движения и те же похотливые взгляды мужчин из зала, но аплодисменты стали звучать чуть иначе. Громко, да, но глухо так, будто под водой.       Иногда я даже ловила себя на мысли, что продолжаю искать его в каждой вспышке камеры, в каждом силуэте, проходящем мимо сцены перед или уже после шоу. В каждом высоком и элегантном мужчине, который смеётся слишком звонко и улыбается слишком уверенно. Так, будто знает всю суть этой обреченной жизни, но к её же счастью, никак не находила.       Мадрид стал для него синонимом всего, чего я не могла дать. Свободы. Славы. Легкости. А я стала лишь неважным напоминанием о пылких ночах, которые, вероятно, он теперь вспоминает как ошибку в городе, где его сердце билось слишком неровно.       Мне было всего пять, когда я впервые увидела в нём свою мечту. Он стоял посреди нашего двора в Бонди, в мятой футболке с именем какого-то футболиста на спине и с мячом в ногах, который уже казался смыслом всей его, пока ещё короткой, жизни. Он смеялся — чересчур звонко и искренне. Именно так, как смеются только те, кто ещё не знает, что жизнь не всегда играет по заученным правилам. Я помню, как тогда пряталась за забором, пытаясь укрыться от Этана в «прятках» и обнимала себя худенькими ручками, в безуспешных попытках согреться. Распущенные светлые волосы надоедливо касались чуть приоткрытых губ, пока потёрто-розовый кардиган, отданный нам тётушкой Мирандой, а ей ещё от кого-то и ещё кого-то, совсем не защищал от промозглого октября, но на мгновение, мне стало плевать. Я просто-напросто растворилась в наблюдении за тем, как закатное солнце мягкой тенью ложится на его кожу искристым золотом, будто само желая прикоснуться к нему хоть чуть-чуть. Наверное, уже тогда я отчетливо поняла: таких, как он, создают не для земли. Килиан всегда был и будет движением. Вечным, стремительным, неудержимым и притягивающим взгляды.       На тот момент, я была всего лишь лучшей подружкой его младшего брата — шумной, непоседливой, вечно с разбитыми коленками и с потрёпанной книжкой о сказках, в которых всегда всё заканчивалось слишком хорошо для реальной жизни. Этан и я были попросту неразлучны. Мы вечно бегали по двору «в поисках сокровищ», спорили кто быстрее добежит до старой скамейки под дубом, и устраивали мини-матчи, где я неизменно становилась мишенью для их ударов, но не в плохом смысле, а в самом безобидном из всех, что ко мне применялись.       Для меня их дом был убежищем. Когда за стеной у нас снова начинала греметь посуда, когда отец снова принимался истошно кричать на маму, а та пыталась сделать вид, что не плачет, я бежала к ним — к Файзе, к запаху свежей выпечки с абрикосовым джемом. К смеху, к безопасности и к… нему. Этан и его семья раз за разом помогали мне забывать, что за дверью моей квартиры моментально начинался кошмар. Там, в их уютной квартирке на пятом этаже, жизнь мне казалась совсем другой — тёплой, настоящей, со вкусом корицы и утреннего солнца. По вечерам, когда слёзы так и принимались сыпаться по моим впалым щекам, Файза часто начинала осторожно гладить меня по голове, укладывая к себе на колени и тихо шептала слова успокоения, называя меня «моя маленькая ласточка». Этан постоянно смеялся, пока мы делали домашку в первом классе и вечно отвлекался на видеоигры, чаще всего называя меня «почти Мбаппе» и протягивая джойстик. Килиан же… Килиан часто приносил после школы ароматное печенье Мадлен, моё любимое, прямиком из кондитерской неподалёку, где работала мама одного из его школьных друзей и делился ими со мной, в шутку называя меня малышом.       Малыш — он называл меня так, даже когда я выросла и в этом слове было скрыто всё — и нежность, и дистанция, и что-то, чего я тогда не умела объяснить. Для него я была почти что внегласной младшей сестрой — неловкой, моментами громкой и неуклюжей, но своей. А для меня он всегда был тем, кто впервые научил верить, что за болью может стоять что-то красивое. Что добро существует — пусть даже в виде короткой улыбки в зеркале, пока он аккуратно заплетал мне волосы в школу, из-за очередного скандала дома или прикрывал от насмешек ребят в школе, связанных с моим финансовым состоянием.       Всё, что он делал, всегда казалось мне естественным и, может быть, именно поэтому я никогда не замечала, как благодарность медленно превращается в нечто другое. Более тихое, более опасное. В любовь, которая никогда не приходила внезапно. Которая не появлялась с фанфарами у порога и не требовала внимания. Она лишь неминуемо просачивалась в мою жалкую жизнь, как вода в трещины старого камня. Незаметно, но бесповоротно.       Знаете, я даже успела заметить своеобразную закономерность:       1. Сначала ты просто улыбаешься, когда слышишь его шаги за дверью, ложась спать в попытке спрятаться от монстров рядом.       2. Потом ты ловишь себя на том, что знаешь наперёд его реакции, смех, тембр голоса и любимые слова.       3. А потом вдруг понимаешь — весь твой день вращается вокруг мыслей о нём, будто солнце вокруг единственной планеты.       Иногда мне кажется, что я полюбила его не за то, кем он был, а за то, какой рядом с ним становилась я. Спокойной. Смелой. Искренней, нежной, с горящими глазами и непрерывистым дыханием, стоило лишь тучам появиться на горизонте. Наверное, он никогда не узнает, что каждый раз, когда он смеялся, я мысленно строила себе новый мир — тот, где мы были не старшим братом и подружкой, а просто нами самими. Без масок, трудных обстоятельств и разницы в возрасте, которая неминуемо всплывала между нами, стоило только появиться в чьей-то компании. Но в Париже, как и в жизни, чудеса случались слишком редко. Мечтам не суждено было гармонично вспорхнуть в лазурное небо, лишь память о них всегда жила куда дольше, чем любовь.       Я останавливаюсь на углу у станции метро, и город на мгновение будто замирает. Красное вино в бутылке окончательно исчерпалось, остались только жалкие капли на стенках, точно память — тяжёлая, вязкая и моментами даже ненужная. Небрежно бросаю бутылку в ближайший мусорный бак, моментально улавливая глухой звук разбивающегося стекла, и от этого почему-то становится легче. Ветер, в который раз подхватывает края моего пальто, обдавая холодом шею и пальцы, но мне не хочется натянуть шарф. Пусть этот холод будет. Просто будет и пусть продолжает напоминать мне, что я всё ещё здесь.       Сажусь в первый пришедший вагон, не особо глядя на направление. Метро пахнет мокрым железом и усталостью — типичный вечерний Париж, где каждый спешит забыть свой день. Сквозь мутное стекло отражается моё уставшее лицо: немного размазанная помада, потускневший блеск в глазах и разводы туши на щеках. Тот самый образ, который Килиан когда-то называл «драмой с душой». Я могу лишь грустно усмехнуться на это. Душа конечно осталась, а вот драма, кажется, давно переросла в хронику.        «Следующая остановка — Bondy», — безжизненно сообщает динамик, и я шумно выдыхаю, поднимаясь со скамьи и в который раз возвращаясь туда, где всё началось. Каждое здание здесь до сих пор хранит шёпот прошлого. Там, за старым дубом, стоит тот самый дом — серый, с французскими ставнями, из тех, где всё также пахнет корицей, хоть и не так отчётливо и сладким забвением.       Моя квартира — пятый этаж. Окна выходят на маленький дворик, тот самый, где начал свой путь к мечте старший Мбаппе и на крыши соседних многоэтажек, где когда-то в подростковом возрасте тусовались уже мы с Этаном. Когда-то эта квартира принадлежал им. Точнее, ей — семье, в которую я так и не перестала мысленно возвращаться. Пять же лет назад, после смерти моей мамы, Килиан настоял, чтобы я съехала от отца, даже несмотря на то, что мне было всего лишь пятнадцать и я постоянно таскалась по подработкам, и была просто не в силах самой содержать квартиру. Тогда всё рушилось — и я, и мир, и надежда, а он просто пришёл однажды после тренировки, молча положил ключи на стол и сказал, бросая брезгливый взгляд на моего пьяного отца в гостиной:       — Это твоё. Здесь безопасно, все бумаги уже оформлены. Здесь никто больше не сможет к тебе прикоснуться.       Париж тогда казался слишком громким и слишком ярким для скорби, а он — единственным, кто умел молчать правильно. Не спрашивать. Не жалеть. Просто быть рядом.       Я помню, как прямо на следующий день перевела ему почти половину стоимости квартиры. Без слов. Без объяснений, просто отдала ему все свои накопленные деньги на университет, ставя крест на своём так и не начавшемся ярком будущем. Так правильно и так жестоко по отношению к самой себе, лишь с короткой подписью в приложении банка: «Спасибо, но я не спасённая. Я просто выжившая». Он звонил тогда, пытался возмутиться, говорил, что это не подарок, а «способ вернуть тебе жизнь», но я не могла принять ничего, что пахло жалостью — даже если за ней стояла любовь, хоть и совсем не такая, которую я хотела получать от него.       Последние четыре года я возвращаюсь сюда каждую ночь после шоу — в пустое пространство, где эхо шагов становится единственным собеседником. Иногда мне даже кажется, что стены всё ещё хранят его голос — низкий, немного хриплый от усталости, когда он впервые сказал:       — Ты ведь не понимаешь, Клэр… Надеюсь, никогда и не поймешь, но я просто не мог тебя там оставить.       К его сожалению или счастью, но теперь я всё понимала. Он так отчаянно спасал не меня. Он спасал ту маленькую девочку с разбитыми коленками, которая всё ещё бежала к нему из разбитого дома и искала хоть каплю ласки, и спокойствия.       А меня… меня, наверное, уже тогда было поздно спасать.              🗼🥐 Париж, прошлое       14 лет назад       Мне только-только исполнилось шесть лет в сентябре, когда осень уже прочно поселилась в нашем «романтичном» городе — неяркая, с запахом мокрых листьев на асфальте и тёплого хлеба, доносившегося из пекарни через дорогу от школы. После уроков мы с Этаном всегда оставались на подготовке: он каждый раз старательно делал вид, что слушает учителя, а я на самом деле слушала его — его бесконечные смешки и вечные истории про брата, который «всё время тренируется, даже во сне».       В тот же день всё было… странно, ведь мама не пришла за мной. Обычно она всегда ждала у ворот — с той своей усталой, но всё ещё живой улыбкой. В потёртом жёлтом пальто и беретом на таких же, как и у меня, блондинистых волосах. В этот же раз её просто не было.       Учительница тогда почему-то сказала, что «Клэр сегодня поедет домой с Этаном». Я растерялась и непонимающе сжала свои кулачки в панике, но не спорила — просто послушно кивнула и вышла на улицу вслед за другом. На стоянке нас ждал он — Килиан. Уже высокий, немного сутулый от усталости, с рюкзаком за спиной и мячом в руках, как продолжением самого себя. Тёмные волосы чуть влажные, будто после душа — наверняка только что с тренировки. Он о чём-то разговаривал с нашей учительницей, но, заметив меня, поспешно прервался. Во взгляде его карамельных глаз мелькнуло что-то вроде… осторожности.       — Мелкий, собирайся, — негромко сказал он с лёгкой улыбкой на губах, поправляя лямку рюкзака на своём плече, — и… Клэр, да? Пойдём, я отведу тебя домой.       Мы неспешно шли пешком, по серой улице, где асфальт блестел после недавнего дождя. Этан всё болтал без умолку, задорно рассказывая, как на перемене победил кого-то из одноклассников в «камень-ножницы-бумагу», а я просто шла рядом, всё время бросая короткие взгляды на Килиана. Он шёл чуть впереди, держа мяч под мышкой, и молчал. Только один раз оглянулся, когда я споткнулась о бордюр и мягко прошептал, придерживая меня за локоть.       — Осторожней, малыш.       Через какое-то время, когда до дома оставались лишь считанные минуты, мы свернули к «Макдональдсу» за углом. Вечерние огни отражались в мутном окне витрины, а запах картофеля и ванильных коктейлей будто на миг стер всю тревогу о том, куда же пропала моя мамочка. Мы устроились за столиком у одного из окон. Этан, как всегда, выбрал себе огромный бургер и радостно болтал о мелочах, произошедших с ним за день, пока я лишь осторожно крутила трубочку в стакане с клубничным коктейлем, изо всех сил стараясь не смотреть в глаза Килиану.       — Ешь, — просто сказал он, когда наконец заметил, что я даже не притронулась к своей еде. Аппетитный запах картошки и нагетс, безусловно, так и манил меня к себе, но стресс перекрывал доступ к чему-либо.       — Не хочу, — сдавленно прошептала я, смаргивая слёзы с глаз, ведь почему-то сердцу в этот момент было чересчур одиноко и больно.       Он лишь вздохнул, потирая шею, будто собираясь что-то сказать, но в итоге лишь выдохнул, поспешно перекладывая закрытые коробочки с едой в свой рюкзак:       — Мама сказала, ты сегодня у нас переночуешь. Хорошо?       Я молча кивнула, даже не задав лишних вопросов, ведь тогда ещё не знала, что мама на самом деле была в больнице. Что её туда как раз и отвезла Файза, мама Килиана и Этана. Что мой отец снова не удержался от алкогольных истерик и в этот раз, почти её убил. А вот Килиан — знал. Он просто предусмотрительно не сказал. Не потому, что хотел скрыть, а потому что умел молчать правильно и понимал, что такой информацией убьет меня саму.       Выходя из «Макдональдса», он вдруг протянул мне свою куртку, когда заметил, что мне стало холодно.       — Возьми. Сейчас слишком холодно для таких кофточек с зайчиками, хоть она и красивая. С этим не поспорю. — сказал он, придерживая дверь нам с Этаном и после поднимая руки в обезоруживающем жесте. И вот тогда, именно тогда, я впервые за тот день, почувствовала себя в безопасности и спокойно. Несмотря на щемящую боль под рёбрами и чувство сковывающего ужаса где-то в сердце, о том, где и что могло быть сейчас с моей мамой. Вопреки всему, он сделал то, что не могли сделать многие — подарил мне безопасную тишину и чувство стойкой поддержки, даже несмотря на то, что знал меня лично лишь двадцать минут.              🗼🥐 Париж, прошлое       13 лет назад       Апрельская суббота пахла свежескошенной травой и жареными орешками от уличного продавца прямо у ворот школьного стадиона. Небо же было таким чистым, будто само сегодня решило не мешать происходить чему-то светлому. Мне тогда было семь с половиной. Я чуть зажато сидела на трибуне между мамой и Файзой, почему-то крепко вцепившись в край пластмассового сиденья. Наверное, потому что моё сердце колотилось с какой-то глупой тревогой, словно я сама выходила на поле и должна была стать ключевым игроком этого матча.       — Вон он! — радостно указал Этан, почти подпрыгивая на сиденье рядом и перекрывая мне весь обзор. — Смотри, Килиан сегодня играет с восьмым классом, это финал школьного кубка!       Я прищурилась из-за ослепительного солнца — и правда, его старший брат стоял чуть впереди остальных. Как всегда, предельно сосредоточенный, с нахмуренными бровями и рукой, машинально касающейся мяча, будто в молчаливой проверке, всё ли на месте. В этот момент прозорливый лучик солнца коснулся прямиком его лица, и я невольно улыбнулась.       — Мам, а почему все так громко кричат? — наивно спросила я тихо, когда свисток судьи пронзительно рассёк воздух и мяч пустился в движение. — Они злятся?       Мама лишь коротко рассмеялась, легко погладив меня по золотистым волосам и нежно произнесла:       — Нет, солнышко. Это они так радуются. Спортивный азарт, понимаешь?       — Ага, — я мудро кивнула, на самом деле, не понимая абсолютно всего и продолжала отслеживать знакомую фигуру.       Минут через десять я всё-таки не выдержала:       — А почему тот мальчик поднял руку, и теперь все машут? Он что, сдался?       — Это офсайд, — буркнул Этан с видом большого знатока, но я только заторможено моргнула и недовольно сжала губы в сплошную полоску.       — Что за офсайд?       — Ну… типа нельзя туда бегать, — неуверенно произнёс он, будто и сам до конца не понимал сути этой огромной спортивной системы.       — Это, как если бы я пошла за пирожным без очереди?       — Ха, ну… да! — прыснул он, отдаривая меня яркой улыбкой, пока мама, услышав весь наш супер «взрослый» диалог, с трудом сдерживала улыбку.       А потом раздался крик Файзы:       — Allez, Kylian! Vas-y, mon cœur!       И я снова вернула взгляд своих голубых глаз на поле, где он бежал так быстро, что даже воздух будто не поспевал за ним. В тот же момент, когда он пробил по воротам и мяч влетел прямиком в белоснежную сетку, стадион тут же взорвался от радости. Даже я, находившаяся здесь впервые, неминуемо вскочила и радостно захлопала в ладоши, сама до конца не понимая почему.       — Он забил! — закричал Этан от всей своей души, салютуя Килиану сквозь все разделяющие нас метры, — мой брат самый лучший!       Позже, уже после игры, мы все ждали его у раздевалок. Килиан вышел спустя минут десять. Весь взмыленный, с покрасневшими щеками и ярким светом в карамельных глазах, от которого у меня почему-то всегда щекотало где-то под рёбрами. Файза и Этан тут же обняли его крепко-крепко, шепча теплые слова победы, пока мы с мамой просто стояли рядом, переминаясь с ноги на ногу.       Он это почти сразу заметил — его взгляд, привыкший выхватывать главное в стремительном движении игры, уловил и наше маленькое присутствие совсем рядом. Отступив от шумной, ликующей семьи, он сделал несколько шагов навстречу к нам — запах травы, пота и вечернего воздуха плыл за ним следом.       — Эй, малыш, — его голос прозвучал хрипловато от недавнего напряжения, но по-прежнему бережно. — Видела, как я забил?       Я важно выпрямила спину, стараясь казаться куда взрослее и серьёзнее, и кивнула, закусив губу:       — Да. Но там был офсайд.       Он тут же застыл на месте, будто споткнувшись о невидимую преграду, и медленно моргнул, пытаясь переварить этот вердикт, вынесенный шестилетней девочкой в розовом кардигане.       — Что? Кто тебе такое сказал? — в его тоне проскользнуло неподдельное изумление, смешанное с задетым самолюбием спортсмена.       — Этан, — с гордостью, не оставлявшей сомнений в источнике этой мудрости, ответила я, но тут же, опасаясь его обидеть, поспешила добавить: — Но я всё равно рада, что ты победил. Даже если это нечестно.       Он почти сразу же фыркнул, и всё его лицо тут же озарилось притворным, театральным возмущением, от которого забавно сморщился нос.       — Глупая, это не офсайд. Это просто гол. Настоящий, — произнёс он с напускной суровостью, от которой у меня ёкнуло сердце.       — А-а… — протянула я задумчиво, впиваясь взглядом в потускневшие от грязи бутсы на его ногах. Мой детский ум пытался сопоставить несправедливость «нечестного» гола и сияние его глаз. — Тогда ты, наверное, теперь самый счастливый человек на свете?       Он вдруг улыбнулся — но не так, как обычно, не той широкой, беззаботной улыбкой, что собирала толпы поклонников. Уголки его губ дрогнули мягко, а в карих глазах притушился знакомый блеск, сменившись на мгновение тихой, почти что усталой теплотой.       — Может быть, — он небрежно пожал плечами, и его взгляд на миг стал каким-то отстранённым, будто он заглянул куда-то далеко внутрь себя. — Хотя… знаешь, когда кто-то специально приходит и смотрит на тебя с края этого грязного поля… это, кажется, даже важнее, чем гол.       От этих слов по моей коже тут же пробежали покалывающие мурашки, а щёки залил предательский румянец, такой яркий, что его, наверное, было видно даже в сгущающихся сумерках. Я спрятала горячие ладони за спину, сжимая в кулачках оборки юбки, и только молча кивнула, боясь, что голос выдаст всю бурю непонятных и сладких чувств, подступивших к горлу. И именно в тот момент он протянул ко мне руку. В его длинных пальцах болталась тонкая красная ленточка, снятая с запястья, — потрёпанный браслет, пахнущий его кожей и ветром, всегда следующим за ним на поле попятам.       — На удачу, — сказал он просто, без лишних слов, вкладывая её мне в ладонь.       И почему-то именно этот момент — трепет кожи от прикосновения его пальцев, шелковистость ленточки в моей руке, и эта тихая, усталая улыбка — остался в памяти гораздо дольше, чем сам матч, чем крики болельщиков и даже чем тот самый, «настоящий» гол. Он стал тем самым алмазом, сверкавшим в груди долгие годы после.              🗼🥐 Париж, прошлое       12 лет назад       Шестнадцатого сентября воздух в Бонди становился особенным — прозрачным, чуть золотым от низкого осеннего солнца, и пахшим не только мокрым асфальтом, и грустью уходящего лета, но и моим днём рождения. Мне исполнялось восемь лет.       Из школы я бежала почти что в припрыжку, сжимая в руке два подарка — коробку цветных мелков от всего класса и завёрнутую в газету открытку от Этана, которую он вручил мне тайком, с гордым видом сообщив, что нарисовал нас обоих в виде футболистов. Этот яркий клочок бумаги и маленькая коробочка казались мне в тот день величайшими сокровищами, ради которых стоило терпеть насмешки о моём потёртом рюкзаке. Тогда я ещё не знала, что эти сокровища станут причиной страшной бури.       Отец встретил меня сразу же на пороге. Запах перегара и злости исходил от него разъярёнными волнами. Он тут же выхватил из моих рук и мелки, и открытку.       — Кому это ты такая важная, чтобы подарки таскать? — просипел он, пока его стеклянные и такие пустые глаза гневно прошлись по моим подаркам. — Деньги на это кто дал? Воровала, да? Или твоя мамаша постаралась?       Он не стал слушать моих слёзных оправданий. Открытка моментально полетела в мусорное ведро, а мелки, с хрустом, который до сих пор отдаётся в висках, он раздавил своей ногой прямо на холодном полу. Потом последовал тяжёлый шлепок, толчок в стену, и тупая, горячая боль в моём маленьком плече. Я не закричала. Я научилась контролировать, не делать этого. Вместо звуков, я лишь тихонько заплакала, забившись в угол прихожей и слушая, как он бормочет что-то, шатаясь, и наконец, рухнув на вонючий диван.       Мир снова съёжился до размеров тёмной щели между стеной и шкафом. Мой день рождения был официально окончен, почти так и не начавшись.       Ближе же к вечеру, когда сумерки загустели за окном, в дверь нашей квартиры постучали. Тихо, но настойчиво. Сердце, на мгновение, ёкнуло, но отец, оглушённый алкогольным сном, не шелохнулся. Я, замирая от страха, подошла и приоткрыла.       На пороге оказался Килиан. В его руках был крошечный, чуть помятый по бокам, тортик с одной розовой свечкой посередине. А на его макушке, словно корона, сидела белая мастиковая зайка.       — С днём рожде… — начал он, но голос его почти без промедления оборвался. Его взгляд, всегда такой уверенный, скользнул по моему лицу, по моему испуганно-виноватому выражению, и опустился ниже. Прямо туда, где синеватый отпечаток пальцев начал расцветать на предплечье. Потом он заглянул за мою спину, в полумрак гостиной, где на диване храпел отец, и его лицо резко окаменело. В карих глазах, обычно тёплых, как карамель, вспыхнул холодный, стальной огонь.       Он не стал спрашивать. Не стал говорить лишних слов. Он просто вошёл внутрь, поставил тортик на тумбочку, и, присев на корточки, чтобы оказаться со мной на одном уровне, аккуратно, будно я была хрустальной, обнял меня.       — Всё, Клэр, — прошептал он мне куда-то в волосы. — Всё, уже прошло. Тихо, малыш.       Я вцепилась в его куртку, в привычный запах пота, травы и чего-то свежего, и горькие рыдания, которые я сдерживала весь вечер, наконец, вырвались наружу. Он просто держал меня, одной рукой гладя по спине, а другой сжимая кулак так, что костяшки побелели.       — Пойдём, — тихо сказал он, когда мои слёзы немного поутихли. Он осторожно взял тортик, зажёг свечу спичкой, найденной в кармане, и, прикрыв за собой дверь, увёл меня на лестничную клетку. Мы сели прямо на холодные бетонные ступеньки. Пламя свечи дрожало, отбрасывая прыгающие тени на стены. Где-то внизу хлопнула входная дверь, но мы были словно отделены от всего мира — были в этом маленьком, освещённом огоньком царстве.       — Задувай, — мягко скомандовал Килиан. — И загадай желание. Самое заветное.       Я зажмурилась и задула. Дымок пополз вверх, к закопчённому потолку.       — Загадала, — выдохнула я.       — Молодец. Теперь оно обязательно сбудется, — он сказал это с такой твёрдой уверенностью, что я не могла не поверить. Килиан отломил кусочек торта с зайкой и мягко протянул мне. — О чём мечтаешь, Клэр? Ну, кроме всего этого… — он не договорил, кивнув в сторону двери моей квартиры. Я же, жуя сладкий, липкий бисквит, задумалась. В голове, как в старом кинопроекторе, замелькали картинки из журнала о балете, который я тайком листала в школьной библиотеке и тихонечко восхищалась.       — Я хочу… чтобы всё вокруг было в блёстках, — начала я неуверенно, подбирая слова для своей самой сокровенной мечты. — Чтобы платье блестело, как тысяча маленьких звёзд. Чтобы свет был такой яркий, что слепил глаза, а музыка была настолько громкой, что заглушала бы всё на свете. Чтобы, когда я танцую, все смотрели только на меня и забывали, кто они… и кто я. Ненадолго. Просто чтобы это было похоже на сказку. Настоящую.       Я замолчала, смущённо опустив свои голубые глаза и ожидая, что он рассмеётся над моей глупой, детской фантазией, но он не засмеялся. Он лишь внимательно смотрел на меня, и в его глазах так завораживающе плясали отблески свечи.       — Чтобы всё вокруг было в блёстках… — тихо повторил он, и в его голосе прозвучало нечто вроде уважения. — Это… красивая мечта. Сложная. Заставить весь мир блестеть — не каждому под силу.       — А ты о чём? — спросила я, поднимая на него взгляд, внезапно осмелев.       Его улыбка тут же стала чуть мягче, задумчивее и он отломил себе кусочек торта.       — Я? Я мечтаю играть. В большом клубе. В Лиге Чемпионов. Чтобы на меня смотрели тысячи людей. Чтобы мой гол решал всё. — он задумчиво посмотрел на свечу, почти догоревшую и я вдруг захотела, чтобы на торте рядышком с моей появилась вторая. Чтобы и он загадал своё желание, и чтобы оно тоже сбылось, хоть и в мой день. — Чтобы мое имя знали. Чтобы оно значило хоть что-то.       Я слушала его, будто заворожённая, ведь его мечты казались мне такими же грандиозными, как и мои. Только вот его стадион и тысячи зрителей были так же далеки от нашего серого подъезда, как и моя сцена, усыпанная блёстками.       — А я буду на тебя смотреть, — торжественно пообещала я. — Всегда. С самого лучшего места.       Он моментально повернулся ко мне, и в полумраке подъезда его карие глаза засветились так же ярко, как те самые звёзды, о которых я только что говорила.       — Договорились, малыш. А я буду забивать. Чтобы ты там, на своём месте, всегда улыбалась. — он мимолётно потянулся и снял с моего плеча невидимую соринку. Его нежные пальцы на мгновении коснулись моего синяка — легко, с такой бережностью, от которой на мои глава снова подступили слёзы, но на этот раз — совсем другие. — И знай, твоя мечта не глупая. Она… сильная. Мир нужно иногда заставлять блестеть. Иначе он слишком серый.       🗼🥐 Париж, прошлое       11 лет назад       Воздух в тот июльский день был густым и сладким, как перезрелый персик, но для меня в нём не было ни капли радости. Он пропитался тяжёлым запахом перемен, которые надвигались неумолимо, как прилив. Килиан уезжал в «Монако».       Это слово, ещё недавно бывшее для нас всего лишь названием крошечного княжества на карте, теперь звенело магическим заклинанием. За ним стояли профессиональный контракт, академия, другие люди и другая жизнь. Та самая, о которой он говорил при свечке на лестничной клетке.       За несколько дней до отъезда он зашёл к нам — уже не как соседский мальчишка, а как человек, сделавший первый шаг в своё великое будущее. Он нашёл меня на кухне, где я старательно мыла посуду, стараясь заглушить шумом воды громкие, пьяные голоса из гостиной.       — Клэр, — позвал он меня тихо по имени.       Я тут же обернулась, и по тому, как он смотрел на меня — серьёзно, почти по-взрослому, — я всё поняла.       — Этан остаётся, — сказал он, словно заключая договор. — Он будет твоим тылом. Если что… что угодно… беги к нему. Сразу. Поняла?       Я лишь опустошённо кивнула, сжимая в руках чуть подбитую сбоку тарелку. Он просил его позаботиться обо мне. Это было и проявлением высшей заботы, и болезненным напоминанием, что он уходит, и его место займёт кто-то другой — хоть и любимый, но всё же не он.       И вот настал тот самый день. У его подъезда стояла серенькая машина, багажное отделение которой было забито не столько вещами, сколько мечтами того, кого я так сильно боялась отпустить. Его отец, Вильфрид, уже сидел за рулём, терпеливо ожидая «момента Х» и давая нам проститься.       Килиан вышел из подъезда последним. В тот день он казался таким взрослым в своей простой белой футболке и спортивных штанах, что я аж замерла от переполняющих меня эмоций. Всё казалось совершенно другим. Таким трудным и до невозможного непонятным, что стало страшно, хоть в его глазах я всё так же находила того самого мальчика, который когда-то отдал мне свою куртку, желая спасти от холода.       — Ну всё, малыш, — он подошёл ко мне совсем медленно и, не говоря лишних слов, обнял.       Эти объятия были другими — крепкими, долгими, в них было абсолютно всё: и прощание, и обещание, и просьба быть сильной. Я вжалась в него так крепко, что было трудно дышать и просто запоминала свой любимый запах — свежий гель для душа, ткань новой куртки и едва уловимый аромат тревоги, смешанный с предвкушением. Я не хотела это забывать.       — Буду смотреть все твои матчи, — выдохнула я прямо в ткань его футболки, едва сдерживая неминуемо подступающие слёзы. — Выучу все правила. Буду знать, что такое офсайд на самом деле.       Он тихонько рассмеялся в мою макушку, и его грудь вздрогнула.       — Я знаю, что будешь. Ты же самая упрямая зрительница на свете.       Он мягко отпустил меня, посмотрел в глаза, и положив руку мне на голову, как когда-то давно, в детстве, прошептал:       — Береги себя, Клэр. Договорились?       — Договорились, — надрывисто прошептала я, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза.       Чуть позже он сел в машину, дверь тут же захлопнулась с глухим звуком, навсегда отделявшим его старую жизнь от новой. Машина тронулась, и я просто стояла, не в силах сдвинуться с места, пока она не скрылась за поворотом, увозя часть моего сердца в свой проклятый и прекрасный Монако. С того дня моим главным увлечением стал футбол. Я действительно смотрела все его матчи, даже те, что транслировались глубокой ночью. Я выучила тактики, правила, имена всех игроков в его команде. Футбол стал моим тайным языком, на котором я могла говорить с ним даже через экран телевизора, через всё расстояние, что нас разделяло.       Моментами он возвращался. Каждое лето и на рождественские праздники. Его приезды были для меня как вспышки сверхновой звезды — ослепительные, яркие, но такие короткие. Он приходил, принося с собой запах другого моря, другого воздуха, и на пару недель Бонди снова становился цветным. Он был всё тем же Килианом — смеялся тем же смехом, дразнил Этана по поводу учёбы и приносил мне печенье Мадлен из местной булочной. Но в его глазах уже жили не было Бонди. Там были лишь огни Монако, Лиги Чемпионов и того будущего, в котором для меня, увы, не было прописанного контракта.              🗼🥐 Париж, прошлое       8 лет назад       Когда ему было восемнадцать, а мне двенадцать, небо над Бонди раскололось. Его подписал «Пари Сен-Жермен». Он возвращался домой не просто перспективным парнишкой из академии, а звездой. Его лицо уже мелькало в спортивных сводках, а имя — на первых полосах газет. Для всего мира он был восходящим гением футбола. Для меня он был Килианом, который наконец-то возвращался домой.       В день его приезда я перемерила весь свой скудный гардероб, пытаясь найти хоть что-то, что скроет дыры на локтях и одновременно сделает меня хоть чуточку старше. Сердце колотилось, как сумасшедшее, когда я бежала к их дому, где уже собралась вся семья — Файза, Этан и Вильфрид.       И вот он вышел на порог. Высокий, уверенный, с той самой знаменитой улыбкой, которая уже сводила с ума многих поклонниц. Но когда его взгляд упал на меня, в его глазах не было славы — там было тёплое, знакомое узнавание и даже какая-то радость.       — Клэр? — он сделал шаг навстречу ко мне, и его брови тут же удивлённо поползли вверх. — Это ты? Боже… ты так… выросла.       Его взгляд моментально скользнул по моим ставшим тоньше чертам лица, по золотистым косичкам, которые я так тщательно заплетала, по изумрудному платью, купленному на какой-то распродаже. В его голосе прозвучало что-то среднее между изумлением и одобрением, и от этого по моей молочной коже пробежали мурашки. В тот миг я почувствовала себя не невидимой девочкой со двора, а кем-то значимым. Наверное, он впервые увидел настоящую меня, и я была безмерно этому рада.       Вечером же Файза накрыла грандиозный ужин. За столом царили смех и радость. Я сидела, утопая в этом счастье и впитывала каждую его улыбку, каждое слово и деталь. И вот, в перерыве между историями о "Монако" и планах на "ПСЖ", Файза, подливая ему черничного компота, небрежно бросила:       — Так что, Кили, эта твоя… как её… Алиса? Она всё-таки переезжает с тобой в Париж? Или будет на расстоянии?       Воздух в ту же секунду вылетел из моих лёгких. Меня будто ударили под дых и мир замер. Алиса.       Килиан немного смутился, но сильно не предал этому значения, лишь чуть нервно покрутив стакан в своей руке.       — Пока не знаю, мам. Но… да, она приедет на первые матчи, поддержать.       Все заулыбались, закивали, заговорили о том, как это здорово. А я просто сидела там, пытаясь заставить свои легкие снова дышать. У него была девушка. Кто-то, кто будет поддерживать его на матчах. Кто-то, с кем он делил свою новую, блестящую жизнь, в которую у меня не было пропуска. Я, наверное, уже даже и не вспомню, как досидела до конца ужина. Помню только вкус слёз, которые я отчаянно глотала на пути домой, и осколки своего сердца, которые впивались в грудь изнутри.       В ту ночь я решила, что не могу больше быть просто болельщицей с края его жизни. Мне нужен был свой побег. Своя сцена и свой мир, к которому у него уже не было бы доступа.       Я начала тайно подрабатывать. Разносила газеты в шесть утра, прежде чем все проснутся. Помогала раскладывать товары в маленьком бакалейном магазинчике после школы. Я копила каждую монетку, пряча их в жестяную коробку из-под печенья на дне шкафа и уже через три месяца, дрожащими от волнения пальцами, я заполнила заявление и отнесла свои накопленные деньги в небольшую, затерянную в соседнем районе студию танцев. Записалась на занятия для начинающих. Я сказала тренеру, что мне четырнадцать — два года разницы казались тогда целой вечностью, и я не придумала ничего лучшего, как соврать.              Это был мой бунт. Моя тайная война против сердечной боли, против одиночества и против образа «малышки», которой я для него навсегда оставалась. Пока он выходил на поле под рёв тысяч фанатов, я выходила на потрёпанный линолеум пустой студии, где только зеркало было свидетелем моих первых, неуверенных па.       Там, в тишине, под простые аккорды старого пианино, я начала собирать себя заново. По кусочку. По движению. Готовя себя к тому дню, когда моя сцена, усыпанная блёстками, станет реальностью и его рядом уже точно не будет.       🗼🥐 Париж, прошлое       5 лет назад       Пять лет назад мне было пятнадцать, а ему — двадцать два, и он уже был чемпионом мира. Его улыбка смотрела на меня с плакатов по всему Парижу, а его имя гремело на весь мир. Он жил в шикарном особняке в престижном районе, а их старая квартира в Бонди пустовала, словно склеп, храня запах корицы и прошлого.       Я совсем изредка виделась с Этаном. Он был моей последней ниточкой, связывающей с тем миром, но даже эта ниточка истончалась. Моя жизнь была бесконечной гонкой: школа, затем подработка — то официанткой в дешёвом кафе, то уборщицей в конторе, — а потом, если оставались силы, изнурительные тренировки в танцевальной студии. Все деньги я отдавала маме, пытаясь создать нам финансовую подушку, чтобы однажды сбежать от отца, который пропивал всё, до чего мог дотянуться.       С Килианом же мы больше не общались. Он был богом с стадиона, я — всего лишь тенью на его обочине. Но помощь, вопреки всему, приходила странными путями: через Этана вдруг находились деньги на новые пуанты, на аренду зала подольше, на дорогое лечение для мамы. Я всё делала вид, что верю в его случайные «подработки», но в глубине души знала чья это рука.       И вот пришло дьявольское искушение. Владелец студии, видя моё отчаяние и амбиции, шепнул мне о нелегальном контракте с «Мулен Руж». Мне было пятнадцать, но в бумагах я могла стать восемнадцатилетней. Это были настоящие деньги. Огни, блёстки, сцена — всё, о чём я так сильно мечтала, но в обмен на свою подлинность. Я уже почти согласилась, ведь теперь могла трезво оценить эту возможность. Я становилась красивой, во мне просыпалась та опасная, зрелая красота и женственность, что привлекает взгляды. Это был шанс и именно тогда мама умерла.       Отец, в очередной пьяной ярости, слишком сильно толкнул её. Она упала, ударившись виском о угол кухонного стола и врачи сказали лишь жалкое: «несовместимая с жизнью черепно-мозговая травма». Это называли несчастным случаем, но мы с отцом знали правду. Он убил её и тогда мой мир окончательно рухнул. Похороны прошли в сером, давящем тумане. Я почти неподвижно стояла у свежей могилы, совсем не чувствуя ни тела, ни души. Какая-то пустая и такая жалкая оболочка в чёрном платье, которое мне так вовремя подарила Файза. И тут, сквозь муть, я увидела его.       Килиан. Он пришёл. Без свиты, без папарацци и без приглашения. В строгом чёрном костюме, лицо осунувшееся и жёсткое. Он не говорил банальных слов утешения. Он просто подошёл ко мне и встал рядом, заняв место между мной и остальным миром. Его молчаливое присутствие было крепче любых объятий всех наших знакомых. Он был той скалой, о которую я могла разбиться, но которая никогда не позволила бы мне рассыпаться в прах.       Именно он взял на себя все хлопоты и формальности. Именно он, используя своё влияние, оформил на меня опеку, так долгожданно вырвав меня из когтей системы и отца, который после похорон просто окончательно исчез, заливая вином своё чудовищное чувство вины.       Через несколько дней после похорон он пришёл ко мне в нашу старую, пропахшую горем и бедностью квартиру. В тот вечер, я сидела на полу в гостиной, как когда-то маленькой, прижавшись к стене, и уже не могла плакать.       Он вошел, огляделся — свалка пустых бутылок, следы пьяного погрома. Его лицо исказилось от боли и гнева. Он молча положил на тот самый стол ключ.       — Это твоё, — сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в мою память навсегда. — Наша семейная квартира. Та самая. Все документы готовы и теперь она твоя.       Я лишь затравленно уставилась на ключ, совершенно не в силах понять.       — Я… не могу… — сипло прошептала я.       — Можешь, — он перебил меня сразу, и в его бархатном голосе впервые зазвучала сталь. Он бросил взгляд на дверь в спальню, за которой слышался пьяный храп моего отца и продолжил: — Здесь безопасно. Здесь никто больше не сможет к тебе прикоснуться.       На следующий день я перевела ему почти все свои жалкие сбережения — те, что копила на побег. Все деньги на университет, на будущее, с короткой пометкой в переводе: «Спасибо, но я не спасённая. Я просто выжившая».       Он звонил тогда. Очень и очень много раз, и его голос был сломан: «Клэр, это не подачка! Это способ вернуть тебе жизнь!» Но я не могла. Я не могла принять ничего, что хоть отдалённо пахло бы жалостью. Даже если за ней стояла любовь. Та самая, братская, нежная и безжалостная, что разбивала мне сердце куда вернее, чем любое безразличие.       В какой-то из ноябрьских дней, я вошла в пустую квартиру его семьи. Там пахло пылью и воспоминаниями. И в этой тишине, в этом подарке-призраке, я поняла окончательно. Он спас не меня, пятнадцатилетнюю, с мёртвыми глазами и пустотой внутри. Он попытался спасти ту шестилетнюю девочку с разбитыми коленками, что постоянно бежала к нему от всего этого ужаса. Но для неё, как и для мамы, уже было слишком поздно.       Мне предстояло самой научиться жить с этой пустотой. И именно в тот момент, контракт с «Мулен Руж» внезапно перестал быть для меня греховным искушением. Он стал единственным путём вперёд. Моей личной клеткой, моей сценой, моим способом доказать ему, миру и самой себе, что я не просто выжившая. Я — уцелевшая, чтобы танцевать на обломках своей жизни и всё так же стремиться к блесткам.       🗼🥐 Париж, прошлое       4 года назад       В свои двадцать три года он был не просто звездой — он был самой настоящей иконой. Килиан собирал самые престижные награды, как спелые яблоки, а спортивные заголовки единогласно провозглашали его величайшим футболистом поколения. Его жизнь напоминала сверкающий калейдоскоп из частных самолётов, парижских бутиков и девушек с обложек — существ такой неземной красоты, но удивительно похожих друг на друга уставшими глазами.       Мне было шестнадцать. Полгода я тайно танцевала в «Мулен Руж» по поддельному паспорту, где в графе возраста значилась цифра «восемнадцать». Деньги с первых контрактов позволили мне хоть немного, да отбросить образ бедной девочки из Бонди. Я стояла перед зеркалом в своей комнате в той самой, подаренной им квартире, в коротком платье цвета ночного неба, так изящно расшитого микроскопическими блёстками. Оно облегало ставшие женственными изгибы, пока каблуки делали мою походку опасной и лёгкой. Я долго не могла отвести взгляда от своего нового отражения — от лица с проступившими скулами, от губ, теперь подчеркнутых бархатной помадой, от волос, уложенных в небрежную, но такую дорогую укладку. Я знала, что стала красивой. Не милой, не миловидной — а именно той, на кого оборачиваются на улицах. И вся эта красота была моим доспехом и оружием в мире, который научил меня лишь боли.       Его день рождения отмечали двадцатого декабря на гигантской пентхаус-террасе в самом сердце Парижа, с панорамным видом на сияющую Эйфелеву башню, что стояла так близко, будто до неё можно было дотянуться рукой. Воздух был густ от аромата дорогих духов и звуков нанимаемого на вечер джаз-бэнда. Этан, передавая мне приглашение, сказал лишь одно: «Он ждёт. Только не делай ничего… рискованного».       Я вошла и на мгновение всё замерло. Сотни лиц, десятки знаменитостей, его партнёры по ПСЖ, и среди них — он. Килиан. В идеально сидящем смокинге и с бокалом дорогого шампанского в руке. Рядом с ним, как ожившая статуя, стояла его новая спутница — Виктория, какая-то очередная британская топ-модель. Его взгляд скользнул по залу, и… сокрушительно остановился на мне.       Я увидела, как его карамельные глаза, привыкшие за долю секунды оценивать ситуацию на поле, медленно, с едва заметным замешательством, прошлись по моей фигуре, по платью, по открытой спине и по этим платиновым волосам, отражающим пустую роскошь. В них не было простого узнавания. В них вспыхнуло что-то сложное — шок, признание, чем-то похожее на мужское одобрение, и тут же — тень тревоги. Он больше не видел перед собой «малыша». Он видел женщину и на секунду его королевское спокойствие дало трещину.       Этан, стоявший рядом с ним, лишь тихо присвистнул: «Чёрт, Клэр…»       Я спокойно взяла граненый бокал с виски прямиком с подноса у проходящего официанта и сделала большой глоток. Жидкое пламя тут же покатилось по горлу, придавая смелости. Я не нашла ничего лучше, чем просто раствориться в толпе, чувствуя на себе его взгляд, такой тяжёлый и пристальный.       Именно тогда ко мне подошёл он — тот самый Неймар, чьё улыбающееся лицо я неоднократно видела на экране в десятках матчей «ПСЖ». В его улыбке была вся бразильская карнавальная беззаботность. Именно в тот миг я мысленно поблагодарила всё ту же свою одержимость футболом — ведь без неё я бы, наверное, даже не поняла, кто стоит передо мной, и просто прошла бы мимо, лишив себя и этого горького опыта.       — Танцевать умеешь? — спросил он довольно игриво, и его акцент моментально окутал меня, будто шёлк.       — Куда лучше, чем ты думаешь, — тут же парировала я, пряча дрожь в руках за блуждающей улыбкой.       — Докажешь? — он уверено взял меня за руку и повёл прямиком к роскошному балкону, за которым парил огненный силуэт Эйфелевой башни.       Не знаю, как объяснить, но эта вся эта дорогая ночь, крепкий алкоголь, вид самого романтичного города в мире и невыносимая боль внутри всё же сделали своё дело. Когда он наклонился ближе ко мне, я даже и не подумала отстраниться. Его жаркие губы в ту же секунду коснулись моих. Это был мой первый поцелуй и, наверное, я навсегда запомню его аромат, ведь он был насквозь пропитан дорогим табаком, апельсиновой цедрой и грехом. Я бессильно прикрыла свои голубые глаза, пытаясь убедить себя, что именно это — та самая, нужная мне сказка, но даже она длилась не долго.       — ТЫ С УМА СОШЛА?!       Его бархатный голос, низкий, чуть хриплый от ярости, сиюминутно разрезал прохладный воздух, словно нож. Сильная рука грубо отдернула меня от бразильца, передо мной стоял Килиан. Его лицо было чуть ли не перекошено от гнева, пока в карих глазах бушевала самая настоящая буря, грозящая обрушиться на нас обоих прямо сейчас.       — Ей шестнадцать, боже мой! ШЕСТНАДЦАТЬ! — прошипел он, бросая смертельный взгляд на ошеломленного Неймара, который лишь испуганно развёл руками: «Я не знал, братан!»       Но Килиан уже не слушал. Он лишь схватил меня за руку и потащил прочь с этого балкона, прямо в сторону лифтов. В такой пустой и звукоизолированный холл, пока его смуглые пальцы впивались в мою молочную кожу почти что до боли.       — Ты вообще понимаешь, что сейчас делала? — он толкнул меня к стене и его накаченное тело моментально заслонило от меня весь сияющий Париж за окном. Он дышал настолько тяжело, что его смокинг вдруг стал казаться чертовски тесным. — Ты видела, кто он? Ты знаешь, что о тебе подумают все эти… акулы?       — А какая ТЕБЕ разница? — тут же выплюнула я, и мой голос моментально сорвался от нахлынувших чувств — стыда, гнева и странного возбуждения. — Иди к своей Виктории или как её там! Целуй свою модель! А я… я сама решу, кого целовать!       — Решишь? — он издевательски фыркнул, и его смех впервые показался мне не тёплым, а до безобразия резким и безрадостным. В следующее мгновение, Килиан наклонился ко мне ближе и его взгляд тут же приковал меня к месту. — Ты не видишь дальше своего носа, Клэр! Эти люди… они разорвут тебя на части, поиграются и выбросят, как использованную игрушку! И я не позволю этому случиться. Поняла? Не позволю!       Он продолжал безотрывно смотреть на меня, пока его грудь всё также рвано вздымалась от воспламенившегося негодования. Килиан впервые, за долгое время, был настолько близок ко мне, что я отчётливо почувствовала тепло его кожи и запах его парфюма, смешанный с гневом. В его глазах, казалось, шла война — между ролью опекуна, яростью мужчины, увидевшего «свою» девушку в объятиях другого, и чем-то ещё, тёмным, первобытным и довольно пугающим. Казалось, ещё секунда — и он…       В этот же момент в роскошном холле появился запыхавшийся Этан.       — Ребята! Что происходит?       Килиан сиюминутно резко отпрянул, будто обжёгшись и маска холодной ярости снова сползла на его лицо.       — Ничего, — его голос стал ровным и ледяным, от чего по моим рукам пробежались мурашки. — Клэр нездоровится. Отвези её домой. Сейчас же.       Он бросил на меня последний взгляд — взгляд, в котором было столько незавершённости, что сердце зашлось в ненормальном ритме. Затем он развернулся и просто ушёл обратно на свой идеальный, блестящий бал. А я осталась стоять с Этаном, с губами, всё ещё пылающими от чужого поцелуя, и с душой, разорванной на части этим взглядом, в котором было всё, кроме того, чего я ждала от него все эти годы.       🗼🥐 Париж, прошлое       3 года назад, октябрь       Год спустя после той вечеринки осень снова окутала Париж своим меланхоличным саваном. Я уже была не начинающей танцовщицей, а настоящей жемчужиной алого «Мулен Руж». Меня сценически прозвали Скарлетт, и моё выведение на афишах теперь всегда гарантировало аншлаг.       В тот вечер шло шоу «Бриллиантовое безумие». Мой костюм стоил как годовая аренда его первой квартиры в Монако — пышный лиф, расшитый настоящими стразами Сваровски, и юбка из черных перьев, которые вздымались при каждом движении, так игриво-вызывающе обнажая ноги в ажурных чулках. Свет софитов был ослепительным, превращая зал в море расплывчатых теней, а меня — в единственную сверхновую звезду. Я улыбалась всем и никому. Я парила и каждый раз разбивалась, ведь внутри всё также была лишь выжженная, идеально отполированная пустота.       Именно в этот момент, выполняя кульминационное па, я мимолётно провела взглядом по первому ряду и мое сердце, закаленное в этих представлениях, на мгновение всё же замерло.       Килиан.       Он сидел в самом центре, в идеально сшитом чёрном костюме, в окружении двух партнеров по команде и нескольких важных делегатов из мира футбольных спонсоров. Скорее всего он привёл их сюда, как приводят в главную достопримечательность Парижа — показать «настоящее» шоу. Его поза была до смешного расслабленной, светская улыбка так и играла на пухлых губах, пока он что-то объяснял сидящему рядом японскому бизнесмену. Но когда его взгляд скользнул по сцене и встретился с моим, эта маска тут же рассыпалась в прах. Его красивое лицо застыло в абсолютном, леденящем шоке. Он смотрел на меня — на мой костюм, на мои ноги, на мою улыбку, за которой он, казалось, с первого взгляда увидел ту самую пустоту. Я заметила, как его пальцы судорожно сжали бокал так, что костяшки побелели. В его карамельных глазах читалось не мужское восхищение, а раненое, ядовитое непонимание происходящего.       Музыка гремела, но для нас двоих время остановилось. Я закончила номер под оглушительные овации, и, не дожидаясь финального поклона, панически бросилась за кулисы, в свой будуар.       Моя гримерная была таким же издевательским противоречием, как и я сама — роскошный будуар с бархатными алыми креслами, огромным зеркалом в позолоченной раме и запахом дорогих духов, смешанным с едким душком пота и краски для ресниц. Всюду лежали букеты, коробки с украшениями и шелковые халаты. Но в зеркале отражалось всё то же испуганное детское лицо.       Через пару мгновений, дубовая дверь с грохотом распахнулась, даже не постучав. Он вошел и оглушающе захлопнул её за собой. Крепкая грудь тяжело вздымалась под идеально сидящей черной рубашкой.       — Что ты здесь делаешь, Клэр? — его голос был низким и хриплым от сдерживаемой ярости. — Что это за паноптикум?       — Это всего лишь моя работа, Килиан, — холодно ответила я, снимая тяжелый головной убор и глядя на его отражение в зеркале. — Я танцую.       — Это не танец! Это цирк! — он шагнул ко мне, и его массивная тень тут же накрыла меня. — Ты продаёшь здесь… что? Улыбки? Намёки?       — А ты что продаёшь на поле? — я резко обернулась к нему, сжимая кулаки. Гнев, охвативший моё изящное тело наконец придал мне такой недостающей смелости. — Свою улыбку спонсорам? Свой образ? Ты сидишь там, в первом ряду, в костюме от кутюр, и развлекаешь бизнес-партнёров, показывая им «достопримечательности»! Ты — ходячий бренд, Килиан! Неужели ты думаешь, что твой футбол — это не коммерция? Что твои победы и твоё лицо не продаются за миллионы? Разница лишь в костюме! Твой — от Brioni, а мой — от Сваровски!       — Не сравнивай! — истошно рявкнул он, впервые за все годы повысив на меня свой голос. Его карие глаза пылали ненавистью, пока я отшатнулась от него, словно от пощёчины. — Я не раздеваюсь на сцене ради аплодисментов!       — А я не раздеваюсь! Я работаю! Это моя сцена, мои блёстки, моя жизнь! Ты не имеешь права приходить сюда и читать мне мораль! Ты, кто…       — Я что? — разъяренно перебил меня он, делая шаг вперёд. Мы стояли настолько близко к друг другу, что я тут же почувствовала исходящее от него тепло. — Я что, Клэр? Скажи!       — Ты ушёл! — выкрикнула я, и мой голос сиюжесекундно задрожал, срываясь. Всё притворное спокойствие рухнуло и перед ним осталась лишь та самая нежная «малыш». — Ты укатил в свою прекрасную жизнь и оставил меня здесь! В этой квартире, в этих воспоминаниях! Ты дал мне ключ и думал, что этого достаточно? Мне нужно было выживать! А это… — я возбужденно махнула рукой вокруг, — …это был мой выбор! Мой единственный способ не сгореть заживо!       — Я пытался тебя защитить, Клэр! — в его голосе прорвалась настоящая, животная боль и он продолжил: — Всю жизнь! А ты… ты просто плюнула на всё и пришла сюда, чтобы… чтобы…       Он не смог закончить. Его взгляд упал на моё декольте, на сияющие стразы на моей бледной коже, и в его карих глазах тут же вспыхнуло что-то тёмное, первобытное, от чего у меня перехватило дыхание. Это была не братская забота. Это была ревность. Голая, неуместная и такая опасная ревность.       — Чтобы что, Килиан? — прошептала я, поднимая подбородок. Воздух между нами сгустился, стал тягучим, как мёд. Химия, годами тлеющая под пеплом условностей, вспыхнула ярким, испепеляющим пламенем. — Чтобы танцевать? Чтобы дышать? Чтобы хоть кто-то смотрел на меня не как на несчастную девочку из Бонди, а как на женщину?       Он не ответил, просто продолжил обезоружено смотреть на меня. Казалось, весь его гнев исчез, растворившись в этом новом, невыносимом напряжении. Его рука непроизвольно дёрнулась, будто бы он хотел коснуться меня, стереть с моей кожи все эти чересчур яркие блёстки, этот образ, так не подходящий для его воспоминаний, но попросту не смог.       В эту же секунду за дверью послышались шаги и смех его друзей.       — Мбаппе! Ты где? Уже второй тайм начинается!       Заклинание мгновенно рухнуло. Он вновь отпрянул от меня, будто ошпаренный. Его лицо снова стало маской, но теперь уже куда более смущённой и растерянной.       — Уйди отсюда, Клэр, — прошептал он хрипло, отворачиваясь от моих вызывающих нарядов в сторону двери. — Пожалуйста. Просто уйди. Это место тебя убьёт.       — Оно уже убило, — тихо ответила я, поворачиваясь к своему отражению в зеркале и смаргивая такие непрошеные слёзы. — Того, кем я была. А кто я теперь… мне ещё предстоит разобраться.       В следующее мгновение он вышел из гримёрки, не оглядываясь. А я осталась сидеть в своей роскошной клетке, в окружении страз и шёпота, сжимая в руке тюбик помады и понимая, что самая опасная иллюзия — это не та, что продаёшь на сцене, а та, что живёт в сердце. Иллюзия, что он когда-нибудь посмотрит на тебя и увидит не ту, кого нужно спасать, а ту, с кем можно потерять голову.       

***

      Стук в дверь был таким же яростным, как и его уход несколькими часами ранее. Я, всё ещё в размазанном гриме и пахнущая сценным потом, совсем не удивилась. Я знала, что он вернётся. Наш танец всю жизнь был таким — отталкивание и притяжение в одном дыхании.       Он стоял на пороге, сжав ключи от машины в кулаке. Карие глаза горели тем самым знакомым огнём — смесью ярости, отчаяния и чего-то ещё, чего я никогда не решалась назвать.       — Садись в машину, — его голос был низким и хриплым, совсем не оставляющим пространства для споров. — Нам нужно поговорить. Не здесь.       Я молча кивнула, прошла в спальню и за считанные секунды скинула с себя блёстки и шёлк. Надела простую чёрную худи, джинсы и кроссовки. Стерла платком остатки грима с лица. В отражении в окне увидела не Скарлетт из «Мулен Руж», а ту самую Клэр — ту, что он знал всегда. Ту, что, казалось, волновала его куда больше и вышла к нему, сунув руки в карманы растянутого худи.       — Готово.       Он молча развернулся и пошёл к лифту, а я последовала за ним. Впрочем, как всегда.       Его чёрный внедорожник почти сразу поглотил нас, став металлическим коконом, за стёклами которого проплывали сначала огни Парижа, потом тёмные промзоны, и наконец — ничего. Он не говорил ни слова, лишь отчаянно сжимал кожаный руль, а я смотрела на его профиль, освещённый приборной панелью, и думала, как далеко мы оба уехали от того двора в Бонди.       Машина остановилась у ржавых ворот спустя минут тридцать. За ними — старое тренировочное поле. Потрескавшийся асфальт, едва заметная разметка и два жёлтых прожектора, бьющих в пустоту. Пахло остывающей землёй и одиночеством. Наверное, это было одним из самых подходящих для нас обоих мест.       Он вытащил бутылку виски из багажника, и мы безмолвно устроились на холодных бетонных ступенях трибун. Сначала пили молча, просто передавая бутылку из рук в руки, пока приятный огонь раскатывался по горлу, заставляя трескаться всю нашу защиту. Потом, всё же решились заговорить:       — Зачем, Клэр? Скажи мне честно. Почему «Мулен Руж»? — его голос прозвучал глухо, будто из другого конца туннеля.       Я смотрела на потрёпанное поле прямо перед собой, представляя, как он когда-то гонял здесь мяч с братом, а потом лишь мертво произнесла:       — Потому что это была дыра. Самая тёмная и яркая дыра, в которую я могла нырнуть. Мне нужно было место, где моя боль стала бы товаром. Где на мои шрамы будут смотреть не с отвращением, а с вожделением. Это давало… контроль. Пусть и извращённый.       — Я бы дал тебе денег. Всех, какие ты захочешь, — он сжал горлышко бутылки так, что его костяшки побелели, а по стеклу поползла паутина тонких, едва заметных трещин. Я невольно замерла, ожидая, что хрусталь вот-вот разлетится на осколки прямо у него в руке.       — Я знаю и в этом был весь ужас. Если бы я взяла их, я навсегда осталась бы твоим благотворительным случаем. Твоей вечной «малышкой», которой ты купил жизнь. А так… так я хотя бы продавала себя сама. На своих условиях.       Он резко повернулся ко мне, и в его карамельных глазах вспыхнул знакомый огонь.       — Твои условия? Твои условия — это позволять похотливым старикам смотреть на тебя, как на кусок мяса?       Я тут же почувствовала, как в моем голосе прорезается раскалённая сталь, которую я так старательно оттачивала годами и поэтому лишь коротко парировала его выпад:       — А твои условия — это позволять всему миру смотреть на тебя, как на продукт? Мы не так уж отличаемся, Килиан. Мы оба проститутки. Просто твой сутенёр — это твой агент, а мой — это владелец кабаре.       Он тут же вскочил с места, словно его хлестнули прямо по лицу, и отошёл на несколько шагов, чтобы скрыть дрожь в своих руках. Когда вернулся, сел ко мне так близко, что наше колени неминуемо соприкоснулись. Тепло от его ноги моментально пронзило меня как электрический разряд.       — Интересно, они бы устроили охоту на ведьм, если бы узнали, что великий Килиан Мбаппе тайком бегает от всех с девчонкой из кабаре? — я не смогла удержаться от ядовитой улыбки, делая очередной глоток янтарной жидкости.       — Ты не девчонка из кабаре. Перестань, — его голос прозвучал тихо, но твёрдо, будто он целенаправленно вбивал эти слова в ночь.       — А кто я, Килиан?       Между нами последовало долгое молчание, сопровождаемое лишь воем ветра в ржавых фермах прожекторов. Он безжизненно смотрел куда-то прямо в темноту, за поле, и я видела, как его горло в какой-то момент содрогнулось, чтобы потом выдохнуть в пустоту:       — Ты — тишина. Единственное место в мире, где мне не нужно быть кем-то.       Он повернулся ко мне. Его колено всё ещё касалось моего, твёрдое и такое настоящее. Он медленно, давая мне время отпрянуть, поднял руку. Его большой палец, шершавый от бесчисленных тренировок, провёл по моей нижней губе, стирая воображаемую каплю виски. Прикосновение тут же болезненно-сладостно обожгло, прямо как раскалённое железо.       — Иногда я ненавижу себя за те мысли, которые у меня есть о тебе, — прошептал он, и в его шёпоте было столько самоотвращения и тоски, что у меня перехватило дыхание.       Я не ответила. Просто закрыла свои голубые глаза, позволив тьме и его признанию поглотить себя полностью. В этом заброшенном месте, пахнувшем нашими общими несбывшимися мечтами, мы сидели в самом эпицентре бури, которую сами и создали, — два одиноких острова, разделённых одним и тем же морем.              🗼🥐 Париж, прошлое       2 года назад, февраль       Февраль в Париже — это не про розы. Это про серое небо, которое давит на крыши, и про холодный ветер, что пробирается до костей, сколько бы слоёв одежды на тебе ни было. И про слухи. Слухи, которые ползут из каждого утюга: «Килиан Мбаппе — в «Реал»?», «История длиною в детство подходит к концу?».       Он приехал ко мне сразу после матча. Ещё пахший адреналином и футбольным полем. Я молча впустила его в квартиру — его бывшую квартиру и наш общий музей воспоминаний. Пока он скидывал куртку в прихожей, я безразлично разбирала на кухонном столе очередную охапку подарков от поклонников. Шёлковые шарфы с монограммами, духи в хрустальных флаконах, букет чёрных роз с шипами, способными поранить нежную кожу. Я перебирала эти дары так, будто разглядывала артефакты из чужой, слишком яркой жизни и совсем ничего к ним не чувствовала.       — «Реал», — произнёс он, не глядя на меня, а уставившись в окно. — Они сделали официальное предложение.       Я провела пальцем по шипу на стебле одной из роз и ответила:       — И ты приехал обсудить это со мной? Какое мне, собственно, дело? — холодный смешок вырвался у меня изо рта прежде, чем я успела его сдержать. — Я всё равно останусь в этом развратном Париже, танцевать в своём кабаре. А ты… ты всегда мечтал о карьере как у Роналду. Об этом клубе. О Лиге Чемпионов. Так что иди. Вали к чёрту в свой Мадрид, раз уж это твоя заветная мечта.       Он резко повернулся, его лицо исказилось от боли и гнева.       — При чём тут это? Я спрашиваю тебя!       — О чём, Килиан? — я отбросила розу в сторону, и она тут же упала на пол, разбившись на тысячу безжизненных лепестков. — О том, как ты будешь сиять на «Сантьяго Бернабеу»? О том, как будешь поднимать над головой тот самый кубок с большими ушами, о котором ты говорил ещё на скамейке в Бонди? Я тебя прекрасно помню! «Хочу, как Роналду! Хочу стать легендой «Реала»! Так стань, чёрт возьми! Чего ты ждёшь? Чего ты ждёшь от меня? Благословения?       — Может быть! — крикнул он отчаянно в ответ, сжимая кулаки. — Может быть, мне нужно услышать, что ты скажешь! Что ты…       — Что я? Умоляю тебя остаться? — беспардонно перебила его я, подходя ближе. — Чтобы ты потом всю жизнь смотрел на меня с ненавистью и вспоминал, как я помешала твоей великой судьбе? Нет уж. Ты сделал свой выбор много лет назад, когда впервые вышел на поле с мячом. Ты выбрал славу, и я не виню тебя за это. Просто не заставляй меня теперь быть зрителем на этом дешёвом шоу.       В следующее мгновение он уже был рядом. Его рука молнией схватила меня за запястье. Он грубо развернул меня к себе лицом и прижал к стене в узком проходе, где нас тут же скрыла густая тень. Крепкое тело вновь стало живым барьером между мной и остальным миром.       — Хватит, — яростно прошипел он, пока его дыхание обжигало мою бледную кожу. — Хватит делать вид, что я какой-то монстр.       — А кто ты? — выдохнула я, тщетно пытаясь вырваться. — Ты приезжаешь ко мне ночью, чтобы поговорить о своём будущем, а днём…       — А днём я делаю то, что от меня ждут! — его бархатный голос сорвался и в нём наконец прорвалась вся та усталость, которую он так тщательно скрывал. — Я ношу этот чёртов костюм, улыбаюсь камерам и говорю правильные слова! А они… они все просто часть декораций!       Он наклонился ближе, его лоб почти касался моего.       — Ты хочешь знать, почему Сидни рядом? Потому что с ней — безопасно. Потому что она хочет быть с Килианом Мбаппе. А ты… — его голос инстинктивно дрогнул, — Ты единственный человек, который видел того мальчишку с мячом во дворе и до сих пор смотрит на меня, будто я могу им снова стать. Или, по крайней мере, смотрела.       — Смотрела, — тут же прошептала я, и это острое и беспощадное слово моментально повисло между нами почти что грозовой тучей.       Он отпустил моё запястье, но не отошёл. Его рука лишь поднялась чуть выше, и он медленно, почти с нежностью, провёл большим пальцем по моей щеке.       — Они все — просто фон, Клэр. Ни одна из них — не ты. И они никогда этого не узнают. Они никогда не увидят меня таким.       Я закрыла глаза, чувствуя, как предательские слёзы подступают к горлу. Вот он, наш вечный танец — один шаг вперёд, два назад. Он был прав. Эти девушки, этот Мадрид, вся его блестящая жизнь… всё это было просто шумом. Но шумом, который я ненавидела. Потому что он уводил его от меня. А я была слишком горда, чтобы просить его остаться. Слишком сломлена, чтобы последовать за ним. И слишком сильно его любила, чтобы желать ему чего-то меньшего, чем та самая Лига Чемпионов, о которой он мечтал.              🗼🥐 Париж, прошлое       2 года назад, март       Март в Париже — это не весна. Это сезон грязи. Снег, выпадающий за ночь, к утру превращался в серую жижу, безнадёжно пачкающую подолы пальто и ботинки прохожих. Таким же липким и грязным теперь стало моё имя. Всего несколько часов понадобилось, чтобы приватные фото — те самые, что я в момент душевной дыры отправила тому ничтожному мальчишке с факультета искусств, — просочились в сеть. Неловкие, полуобнажённые, отчаянные снимки, сделанные в поисках хоть, капли подтверждения, что я ещё жива, что я желанна. Теперь они кочевали из чата в чат, обрастая грязными комментариями и похабными мемами. «Скарлетт» — падшая звезда «Мулен Руж». Мой телефон взрывался от сообщений репортёров, а в официальном письме от руководства кабаре значилось: «Временно отстраняем от выступлений до выяснения всех обстоятельств». Я прекрасно знала, что значит эта вежливая, казённая фраза. Она означала «Навсегда». Двери того самого алого храма иллюзий, что стал мне и домом, и тюрьмой, захлопнулись перед моим носом. Окончательно и бесповоротно.       Я не включала в квартире свет. Просто сидела на полу в гостиной, прямо спиной к дивану, в этой кромешной тьме, иногда нарушаемой лишь тусклым отсветом уличных фонарей за окном. Я втянула голову в плечи, закутавшись в его старую, выцветшую футболку «Монако». Она пахла стиральным порошком и призраком его прошлого — того времени, когда мир казался чуть проще. На кофейном столе стояла пустая бутылка из-под дешёвого красного, чьё горлышко было чуть влажным от моих слёз. По моему же лицу, под которым уже не было ни капли чувств, были размазаны дорогая тушь и что-то безнадёжное, не смывающееся ни вином, ни салфетками, ни слезами. Я была пустым сосудом, наполненным только стыдом.       Входная дверь открылась без предупреждения. Скрип поворачивающегося ключа, и он сразу же возник в проёме, подсвеченный светом из подъезда. Килиан стоял там, в своём длинном тёмном пальто, накинутом на плечи поверх дорогого спортивного костюма. За его спиной висел невидимый шлейф перелёта, чужих городов и той самой славы, что всегда разделяла нас. Он был здесь. В моём личном аду.       — Убирайся, — хрипло, почти беззвучно просипела я, уткнувшись подбородком в колени.       Он не ответил. Просто шагнул вперёд, и дверь захлопнулась прямо за его спиной, снова погрузив нас во мрак. Я слышала, как его пальцы разжимаются, и тяжёлое пальто со стуком падает на паркет.       — Нет, — его голос прозвучал тихо, но с той самой стальной интонацией, против которой я всегда была бессильна.       Он не стал включать свет, не попытался меня обнять. Он просто подошёл и опустился на пол рядом со мной, в полуметре расстояния, прислонившись спиной к тому же дивану. Его плечо почти касалось моего, и от этого невыносимого почти-прикосновения по коже побежали мурашки.       — Я убью этого ублюдка, — произнёс он тихо, без эмоций, будто констатируя факт. В его голосе не было злости, только холодная, смертоносная уверенность, от которой стало ещё страшнее.       — Поздно, — выдохнула я, и это слово вырвалось хриплым, надтреснутым звуком. — Уже ничего нельзя исправить.       Я медленно повернула к нему голову. В полумраке его черты были смутными, но я знала каждую линию его лица наизусть. И в этот миг во мне, как лава, начала подниматься горькая, отравляющая правда, которую я годами носила в себе.       — Знаешь, Килиан, — начала я, и мой голос тут же дрогнул, — в чём настоящая, чёртова разница между мной и тобой?       Я смотрела на него, на этого человека, который был и моим спасением, и моей вечной гибелью.       — Ты убегаешь. Я убегаю. Мы оба бежим от демонов, от прошлого, от самих себя. Но ты — ты убегаешь в свой футбол. Ты прячешься в грохот трибун, в рёв толпы, в блики софитов и в эту… эту благородную ярость игры. А я… — мой голос сорвался, и я сглотнула ком в горле, — а я убегала в чужие руки. В объятия случайных мужчин, в их пустые комплименты, в мимолётную иллюзию, что хоть кто-то может увидеть во мне что-то большее, чем просто несчастную девочку из Бонди или танцовщицу из кабаре.       Я сделала паузу, давая этим словам, этим признаниям, повиснуть в тёмном воздухе между нами, а потом продолжила:       — И то, и другое, Килиан, — просто побег. Один и тот же чёртов побег. Только тебе за это… — я с силой выдохнула, разгоняя вязкий туман в своей пьяной голове, — …тебе за это аплодируют. Тебе платят миллионы. Твоё лицо печатают на плакатах. А меня… меня за это презирают. Называют шлюхой. Вышвыривают за дверь. И всё потому, что твой побег — это спорт. А мой — это позор.       Он не стал спорить. Не бросился опровергать мои слова пустыми утешениями. Он просто сидел, поглотив их, и в его молчании читалось куда больше понимания, чем в любых словах. Он знал. Значило ли это, что он согласен? Не знаю. Но он понимал ту пропасть, над которой мы оба балансировали.       Воздух в комнате сгустился, стал тягучим и густым, как сироп. Моё сердце колотилось где-то в горле, отчаянно и так громко. Я чувствовала, как последние остатки самоконтроля утекают сквозь пальцы, унося с собой липкий страх и остатки стыда. Оставалась только голая, неистовая потребность — в подтверждении, в боли, в чём-то настолько реальном и осязаемом, что это могло бы заткнуть внутренний вой.       — Ты всегда хотел меня спасти, — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и непривычно в гробовой тишине комнаты. Я подняла на него взгляд, заставляя его встретиться с моими глазами, полными слёз и вызова. — Так спаси. Прямо сейчас. Покажи мне, что вся эта боль… вся эта грязь, весь этот стыд… был не зря. Сделай так, чтобы я на секунду забыла, кто я, и кто ты. Заставь меня чувствовать что угодно, кроме этого.       Он замер, будто в него ударили током. Его взгляд, обычно такой уверенный и собранный, метался по моему красивому лицу, выискивая хоть намёк на шутку, на игру. Но он видел только пустоту — ту самую, что жила во мне с тех пор, как он уехал, и что теперь разрослась до всепоглощающей чёрной дыры. И он увидел вызов. Последний, отчаянный мост, который я перекидывала между нами. Он понял — инстинктивно, животно — что если он сейчас отступит, если снова наденет маску рыцаря, мы рухнем в эту пропасть поодиночке и навсегда.       Медленно, почти нерешительно, он наклонился ближе ко мне. Его губы, тёплые и чуть шершавые, сначала коснулись моих мокрых век, смывая солёные следы. Потом переместились на щёки, оставляя за собой обжигающие дорожки. Наконец, они нашли уголки моих губ, дрожащих и приоткрытых. Это были не поцелуи. Это было причастие. Ритуал перед падением.       — Я не ангел, — прошептал он, пока его голос судорожно дрожал, смешиваясь с моим дыханием. — Я не спасу тебя. Я не смогу. Я… я такой же сломленный, как и ты.              — Я и не прошу спасти, — я лихорадочно схватила его за края кофты, сжимая ткань в кулаке и впиваясь в него взглядом, словно утопающий. — Я прошу… упасть. Упасть вместе со мной.       И мы упали.       Его первый настоящий поцелуй был не поцелуем, а нападением. Грубым, яростным, отчаянным. Он не целовал меня в губы — он впился в уголок моего рта, будто пытаясь заставить замолчать слова, которые мы только что произнесли. Его руки, сильные и привыкшие контролировать мяч, впились в мои бёдра сквозь тонкую хлопковую ткань его же футболки. Я чувствовала, как его пальцы вжимаются в плоть, оставляя на крестце обещание будущих синяков.       Он не раздевал меня. Он стаскивал. Словно ткань была частью той личности, которую он ненавидел — «Скарлетт», «девчонки из кабаре». Он суетливо рванул футболку вверх, она тут же зацепилась за мою голову, и в этот момент, раздался резкий, сухой звук рвущегося шва. Я осталась лежать в полумраке, чувствуя холодный воздух на коже, и его тяжёлый, прерывистый взгляд на себе.       — Клэр… — его голос был чужим, хриплым от ужаса и пробуждающегося в нём зверя. Он видел, что делает, и это пугало его куда больше, чем любого соперника на поле.       — Не останавливайся, — выдохнула я, впиваясь пальцами в его коротко стриженные волосы, притягивая его лицо к своему. — Не смей. Остановишься — я тебя возненавижу навсегда.       Он придавил меня к полу всем своим весом. Холодный, полированный паркет больно впивался в обнажённую спину. Его колено, твёрдое и неумолимое, грубо раздвинуло мои худые ноги. Я зажмурилась, чувствуя, как новые слёзы, горячие и беззвучные, текут по вискам и впитываются в золотые волосы. Это не было желанием. Это было жертвоприношением. Нашим общим.       Когда он вошёл в меня — резко, без подготовки и даже без капли нежности, — из моей груди вырвался сдавленный, животный крик. Это была не просто боль. Это было чувство разрыва, разрушения, стирания границ. Мои ногти впились в мышечный рельеф его плеч, оставляя на коже багровые полосы.       — Боже… — он замер на мгновение, его тело стало каменным от напряжения. Я чувствовала, как он дрожит. — Я… не могу… я причиняю тебе боль…       — Не смей! — прошипела я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как слёзы текут ручьями по бледным щекам, смешиваясь с его потом на моей шее. Я лишь крепче обвила его ногами, прижимая максимально близко и глубже к себе, почти заставила продолжить: — Не смей останавливаться! Делай больно! Я ДОЛЖНА это чувствовать! Дай мне хоть что-то настоящее!       Его движение в ответ было не лаской, а ударом. Грубым, отчаянным, яростным. Каждый толчок был будто попыткой выбить из меня всю накопившуюся боль, всю ярость, всё отчаяние. Он говорил, бормотал что-то — обрывочные фразы, то ли ругательства, то ли молитвы, то ли моё имя, повторяемое как заклинание. Его пальцы сомкнулись на моих запястьях, прижимая их к полу с такой силой, что кости хрустели. Он не смотрел мне в глаза. Его взгляд был прикован к чему-то за моей спиной, будто он не мог вынести зрелища того, что мы творили, но и не мог остановиться.       Я плакала беззвучно, моё хрупкое тело содрогалось в такт его отчаянным, неистовым движениям. Я не испытывала наслаждения. Я испытывала катарсис. Через эту физическую, примитивную боль я пыталась изгнать ту, другую, душевную, что годами разъедала меня изнутри. В этом акте взаимного разрушения было куда больше честности, чем во всех наших прошлых разговорах.       Когда всё кончилось, он не просто рухнул на меня. Он обрушился, как подкошенный. Его тяжёлое, потное тело придавило меня к полу, его дыхание было горячим и прерывистым у моего уха. Я лежала под ним, не в силах пошевелиться, чувствуя, как боль — острая, пульсирующая — медленно растекается по всему моему телу, заполняя собой каждую клетку. По моей щеке скатилась одна-единственная, последняя слеза. Не от боли, не от сожаления. От осознания. Мы не нашли спасения в этом грубом, отчаянном акте. Мы не нашли любви. Мы нашли другую бездну — тёмную, болезненную, опасную. Но впервые за долгие годы мы были в ней не поодиночке. Мы упали в неё вместе. И в этом падении, странным и извращённым образом, было больше близости, чем во всех наших прошлых «почти» и «недоделанных поцелуях».       

***

      Тишина в комнате была оглушительной. Она давила на уши, на виски, на грудную клетку. Мы всё так же лежали на полу, и только тяжёлое, прерывистое дыхание Килиана нарушало эту гробовую тишину. Он всё ещё был надо мной, его вес прижимал меня к холодному паркету, а внутри всё горело и ныло от грубой боли.       Потом он медленно, будто против собственной воли, отстранился от меня. Его тело отделилось от моего. Он отполз на полшага и сел на колени, опустив голову. В тусклом свете из окна я видела, как напряжённо сжаты его плечи и тут же поняла предстоящий нам сюжет.       — Прости, — его голос был едва слышен, слишком хриплый и разбитый. — Я не хотел… Я не хотел причинять тебе такую боль.       Он провёл дрожащей рукой по лицу, и в этом жесте было столько отчаяния, что у меня сжалось сердце. Когда он поднял на меня взгляд, в его карих глазах впервые в жизни стояли слёзы.       — Я стал тем, от кого клялся тебя защитить, — прошептал он, и его голос на последнем слове сокрушительно дрогнул.       И что-то во мне, какая-то последняя ниточка, в этот момент, порвалась. Эти его слова, это вселенское раскаяние… Это доказывало, что он — хороший. И это было попросту невыносимо выносить который раз подряд.       — Прекрати! — надрывный и такой хриплый крик неминуемо вырвался из самого горла сам по себе. Я вскочила, едва держась на ногах и вцепилась в волосы, окончательно рассыпаясь: — Ты не можешь приезжать раз в год и делать вид, что чинишь мою жизнь! Как будто ты мастер по починке сломанных кукол!       Слёзы вновь потекли по моему лицу ручьями, но я уже не пыталась их смахнуть.       — Уезжай прямо сейчас! Выметайся к своей славе! К своим идеальным, глянцевым моделям, раз такой порядочный и святой! А я… — я задохнулась от рыдания, почти теряя сознание от помутнения в глазах: — …а я останусь в своей грязи. В своей реальности. Той, которую ты так старательно игнорируешь, когда она становится неудобной!       Мой взгляд чуть сфокусировавшись, зацепился за пустую бутылку вина на столе и не думая ни секунды, я резво схватила её в руки и швырнула прямиком в стену. Изумрудное стекло тут же разбилось с оглушительным грохотом, но легче не стало.       — Ты приходишь! — я продолжала кричать, схватив со стола первую попавшуюся вещь. — Ты говоришь, что я — твоя тишина! А потом надеваешь свой чёртов костюм и улетаешь! И оставляешь меня здесь одну разбираться с последствиями!       Я схватилась за край книжной полки, готовая обрушить и её, но в этот момент его крепкие руки обхватили меня сзади, и он тут же бережено прижал меня к себе.       — Отпусти! — я билась в его руках, почти как ненормальная и продолжала рыдать. — Я тебя ненавижу!       — Нет, — его бархатный голос прозвучал у меня прямо над ухом, пока мягкий поцелуй влажно обрушился куда-то в сторону виска. — Никогда. Кричи. Ненавидь. Но я не отпущу тебя, Клэр.       И от этих слов все силы окончательно покинули меня. Ноги подкосились, и я просто повисла на нём, безвольно, в то время, как собственные рыдания стали глухими, совсем сдавленными и жалкими.       Он не говорил в ту ночь больше ничего. Он просто держал меня. Крепко. Гладил по спутавшимся волосам, по худой спине. Его щека была мягко прижата к моей голове, пока мы стояли посреди всей этой разбитой посуды и осколков нашей жизни. Он — звёздный футболист, запятнавший себя. Я — опозоренная танцовщица. И в этом общем разрушении мы нашли единственное, что у нас оставалось — друг друга. Совсем не для спасения, а для того, чтобы вместе тонуть.              🗼🥐 Париж, прошлое       1,5 года назад, апрель       Это стало нашим ритуалом. Нашим грязным, постыдным и единственно возможным спасением. После той ночи, что разорвала нас и сшила вновь, мы уже не могли остановиться. Между нами возникла странная, болезненная симметрия — он приезжал из своего блестящего мира славы и баснословных контрактов, я возвращалась с подпольных репетиций в заброшенных гаражах, куда меня позвали после скандала. И мы встречались в полумраке моей квартиры, как два сообщника, совершающие преступление под названием «мы».       «Мулен Руж» после скандала с фото мягко предложил мне «взять паузу». Навсегда. Но Париж — город, где всё продаётся и покупается, включая молчание. Мой недолгий опыт «Скарлетт» открыл другие двери — менее блестящие, но более тёмные. Подпольные клубы, частные вечеринки для богатых стариков, желавших видеть «ту самую девчонку из скандала». Деньги были хуже, риски — выше, но это давало иллюзию контроля. Или просто новую форму саморазрушения.       Это уже не было актом наказания или взаимного уничтожения. Та боль, что когда-то разрывала меня изнутри, куда-то ушла. Растворилась. А может, мы просто выжгли её дотла тем первым, жестоким актом. Её место заняло нечто другое — жгучее, отчаянное, почти животное. Страсть, которая не лечила, но и не калечила. Она просто была. Жарким пламенем, в котором сгорало всё лишнее — все слова, которые мы не говорили, все обещания, которые не могли дать. Оставалась только кожа, солёный пот на губах и тяжёлое, прерывистое дыхание, сливавшееся воедино в такт угасающему гулу парижского вечера.       Он приезжал ко мне тайком. Без свиты, без предупреждающих звонков. Я просто открывала дверь, и он стоял на пороге — высокий, молчаливый, с тенью усталости в карих глазах, которую не видел никто, кроме меня. Мы не здоровались. Не обменивались пустыми фразами. Он переступал порог, дверь закрывалась, и мы молча шли в спальню, словно заключённые, которым выдали короткое свидание перед казнью.       В один из таких вечеров мы лежали на моей кровати, прислушиваясь, как город за окном постепенно затихает, переходя на шёпот. Его рука лежала на моей узкой талии, пальцы слегка вдавливались в кожу, будто проверяя, реальна ли я. И вдруг он решил нарушить тишину, его голос прозвучал слишком приглушённо и даже глухо, словно он сам боялся произнести эти слова вслух.       — Я ужасный человек, Клэр.       Я не шелохнулась, просто прикрыла свои голубые глаза, чувствуя, как что-то сжимается внутри.       — Почему? — тихо спросила я. — Потому что приезжаешь сюда?       — Потому что сплю с той, чьё взросление видел, — он горько выдохнул, и в его голосе прозвучала настоящая, неприкрытая боль. — Я помню тебя совсем маленькой. Помню, как ты пряталась за Этаном, когда к вам во двор приходили старшие ребята. Я… я носил тебя на руках, когда ты разбила коленки, катаясь на велосипеде. А теперь… теперь я здесь. В твоей постели. Разве это не делает меня чудовищем?       Я медленно повернулась к нему на бок, опираясь на локоть. В полумраке его красивое лицо было смутным, но я видела это невыносимое напряжение в его скулах и муку в глазах.       — А кто тогда я для тебя сейчас? — спросила я, и мой голос, кажется, прозвучал куда тише шёпота. — Та самая девочка с разбитыми коленками? Или женщина, с которой ты спишь? Или… или просто удобная возможность забыться, не думая о последствиях?       Он долго смотрел на меня, его затуманенный взгляд плавно скользил по моим чертам, будто он впервые видел их по-настоящему.       — Я не знаю, — наконец честно выдохнул он, и в этой честности было больше отчаяния, чем в любой лжи. — Ты… ты всё. И та девочка, и эта женщина. И что-то третье… что-то, чего я не могу назвать, не могу понять. Ты как болезнь, которая сидит в крови с детства и с которой я научился жить. И это… это сводит меня с ума. Потому что я должен защищать тебя от всего. А от себя… от себя я тебя защитить не могу.       Его признание так и повисло в весеннем воздухе, такое густое и тяжёлое. Оно не принесло облегчения. Оно лишь подтвердило то, что мы оба и так знали — мы зашли слишком далеко, чтобы повернуть назад, но и пути вперёд для нас не существовало.       Он потянулся ко мне, и его ладонь легла на мою чуть покрасневшую щёку. Его прикосновение было не грубым, не собственническим. Оно было… жадным. Таким, каким касаются чего-то хрупкого и бесконечно ценного, что вот-вот может исчезнуть. Его губы в ту же секунду нашли мои, и этот поцелуй был таким же — неистовым, но без ярости. Полным той щемящей, невыносимой нежности, которую мы оба боялись назвать своим именем.              Таким, каким целуют, когда хотят забыться. Когда хотят раствориться в другом человеке полностью, без остатка, чтобы на одну лишь секунду перестать быть собой — ему перестать быть Килианом Мбаппе, звездой, несущей груз миллионов ожиданий, а мне — Клэр, вечной жертвой обстоятельств, вечной «малышкой» из Бонди.       И мы забывались. В этих поцелуях, в сплетении рук, в немом соглашении, что за стенами этой комнаты нас не существует. Нет его контрактов, нет моих унижений, нет прошлого и нет будущего. Есть только тёплая кожа в полумраке, прерывистое дыхание и странное, хрупкое спокойствие, которое наступало после.       И на какое-то время — короткое, обманчивое, украденное у времени — становилось легче. Как будто мы вдвоём, в такт, выдыхали тот огромный, давящий ком боли, что копился в наших грудах годами. Он не исчезал. Но он отступал. И в этой передышке, в этой тишине после страсти, мы могли просто быть. Двумя одинокими душами, нашедшими друг в друге пристанище, пусть и самое временное и самое грешное из всех возможных.       

***

      Апрель в Париже — это жестокий обманщик. Солнце слепило глаза, отражаясь в лужах после утреннего ливня, воздух пах мокрой землёй и цветущими каштанами, но стоило солнцу скрыться — и по спине сразу же бежал колючий холод. Именно в такой вечер, когда город висел между уходящей зимой и не наступившей весной, он ждал меня в своей машине.       Я бежала по мокрому асфальту, едва не поскользнувшись на лепестках смытой дождём магнолии. В салоне пахло дорогой кожаной отделкой, его одеколоном и едким сигаретным дымом — он часто курил, но никогда не делал этого при посторонних. Я молниеносно влетела на пассажирское сиденье, сбивая с пальто лепестки.       — Чёрт, я промокла до нитки и замёрзла, — пробормотала я, потирая онемевшие пальцы и параллельно стараясь не смотреть на него.       В ответ он не сказал ни слова. Просто взял мою ледяную ладонь в свою большую, тёплую руку и принялся медленно, методично разогревать её, растирая молочную кожу до лёгкого покраснения. Его прикосновение было таким знакомым и таким мучительным в своей простоте, что я в блаженстве прикрыла свои глаза. Потом он щёлкнул ключом, завёл двигатель, и печка тут же заработала, задувая в салон сухой, обжигающий воздух.       Но внутри машины стало жарко не от неё.       Он вдруг потянулся ко мне через разделявшее нас расстояние, его рука мягко скользнула по изгибу моей шеи, и он притянул моё лицо к своему. Его поцелуй в полумраке салона, под оглушительный аккомпанемент барабанящих по крыше капель, был таким же влажным, резким и горячим, как сам этот вечер. В нём не было ни нежности, ни вопросов — только знакомая, всепоглощающая жадность. Потом было неловко, тесно и по-звериному реально: скрип кожи сидений, спинка кресла, откинутая назад с глухим щелчком, его вес, прижимающий меня, и стёкла, моментально запотевшие от нашего сбивчивого дыхания, скрывшие нас от всего мира — от этого холодного, равнодушного Парижа, от его славы, от моего позора. Мы двигались в такт шуму дождя, и в этом была своя, извращённая поэзия — это уединение, эта украденная, грешная страсть, пылающий очаг последнего приюта в промозглом сердце города.       Потом мы просто сидели, придя в себя, слушая, как ливень за окном постепенно стихает, превращаясь в назойливую капель. Он провёл рукой по моим спутанным золотым волосам, запёкшимся от лака для волос.       — Какие планы на работу? — тихо спросил он, его голос был хриплым. — Эти… подпольные клубы. Это не место для тебя. Это тупик.       Я лишь безразлично пожала плечами, глядя на то, как за мокрым стеклом расплываются красные огни стоп-сигналов впереди.       — Не знаю, Килиан. Буду искать что-то. Может, когда-нибудь… когда-нибудь попробую преподавать танцы. Детям. Или таким же, как я, потеряшкам.       Какое-то время он помолчал, и тишина в салоне стала густой, довольно тяжёлой. Она мне не понравилась изначально.       — Я… открыл на тебя счёт, — наконец выдохнул он, слова давились им, как кость. — Деньги будут приходить каждый месяц. Ты можешь не думать о выживании. Можешь тратить на что захочешь. На курсы, на свою студию… на что угодно. Чтобы начать с чистого листа.       Воздух в салоне будто вымер, поспешно выкачался насосом. Я медленно, очень медленно повернула голову в его сторону и просто испепеляюще уставилась на него. На его роскошный профиль, освещённый тусклым светом приборной панели.       — Что? — моё единственное слово прозвучало слишком тихо, но с резкостью разбитого стекла.       — Я хочу помочь тебе, — он всё ещё не смотрел на меня, впившись взглядом в лобовое стекло. — Чтобы ты ни в чём не нуждалась. Чтобы у тебя был выбор.       Внутри у меня всё с грохотом оборвалось, провалилось куда-то в бездну, а потом оттуда, из самой глубины, вырвалось и взорвалось ледяным, ядовитым пламенем унижения. Все эти недели, месяцы тайной близости, все эти разговоры в темноте, эта хрупкая, украденная иллюзия чего-то настоящего, чего-то большего, чем просто секс… и вот он. Финальный аккорд. Цена, выставленная за наше грехопадение.       — А-а-а… — я издала короткий, беззвучный, и почти истерический смешок. — Понятно. Всё встало на свои места. Значит, я всё-таки шлюха. Просто очень, очень дорогая. Счёт в банке — это твой аванс? Или уже полный расчёт? Ты оплатил моё детство, мою боль, а теперь — и мой секс. Очень удобно, Килиан. Всё по счёту. Аккуратно. Без лишних эмоций.       — Клэр, нет! Чёрт возьми, нет! — он резко повернулся ко мне, его лицо исказилось гримасой настоящей муки. — Это не так! Я просто хочу…       Но я уже не слушала. Я с силой дернула ручку двери, толкнула её плечом и выпрыгнула прямиком на улицу. Ледяной ливень, будто поджидавший меня, тут же почти болезненно хлестнул по лицу, промочив тонкую блузку насквозь за секунду. Я пошла вперёд, не разбирая дороги, спотыкаясь о мокрую брусчатку, не чувствуя ничего, кроме жгучего, сжигающего дотла стыда.       — КЛЭР!       Его крик был заглушён рёвом проезжающей машины и шумом дождя. Я услышала за спиной его тяжёлые, быстрые шаги почти сразу. Он догнал меня, его сильная рука вновь и так знакомо сжала моё запястье, заставив резко развернуться.       — Прекрати это! Ты всё неправильно поняла! — он кричал, и его бархатный голос срывался, пока вода с тёмных волос ручьями стекала на лицо, смешиваясь с самим дождём.       — Я всё поняла идеально! — я изо всех сил попыталась вырваться, но он держал меня как в тисках. Его длинные пальцы уверенно впивались в мою бледную кожу. — Ты купил меня, Килиан! Как вещь! Сначала квартиру, теперь — содержание! Я твоя содержанка! Признай это наконец!       — НЕТ! — он рывком прижал меня к мокрой, холодной двери какого-то закрытого антикварного магазина, его тело тут же придавило меня, а его лицо вновь было в сантиметрах от моего, залитое дождём и искажённое такой болью, что на мгновение у меня перехватило дыхание. — Я пытаюсь… чёрт тебя побери… я пытаюсь привязать тебя к себе! Потому что я трус! Потому что я не могу дать тебе ничего другого! Ни обещаний, ни будущего, ни даже чёртовых нормальных отношений! Только эти проклятые деньги, потому что это единственное, что у меня есть! Единственное, что я могу тебе дать, не разрушив всё к чёрту! Не разрушив тебя окончательно!       И прежде чем я успела что-то ответить, выкрикнуть в ответ новую порцию яда, его губы нашли мои. Этот поцелуй был не таким, как в машине. Он был отчаянным. Грубым. Горьким от дождевой воды и солёным от слёз, которые наконец хлынули из моих голубых глаз, смешиваясь с дождём. В нём не было страсти. В нём было признание. Полное, беззащитное, унизительное признание в собственной слабости, в безысходности, в невозможности нашего положения.       Я сопротивлялась секунду, сопротивлялась две, вырываясь, но его руки лишь крепче обхватили моё лицо, не давая уйти. И потом… потом я просто обмякла. Вся ярость, всё отчаяние вытекли из меня вместе со слезами. Я позволила ему целовать себя, мои руки бессильно упали на его мокрые плечи, и я отвечала на его поцелуй таким же горьким, безнадёжным отчаянием. Мы стояли посреди ночного Парижа, два абсолютно промокших, сломленных, несчастных человека, прижавшиеся друг к другу, как два последних обломка после кораблекрушения. И в этом отчаянном, нелепом поцелуе, под ледяным дождём, было больше правды и больше боли, чем во всех его миллионах и во всех моих обидах, вместе взятых.              🗼🥐 Париж, прошлое       1,5 года назад, май       «Мадемуазель Клэр?»       Голос водителя, обёрнутый почтительной тишиной, разрезал ночь. Его рука в белоснежной перчатке отворила дверь, и мир раскололся на «до» и «после». Я шагнула в этот разлом, и ветер, словно соучастник преступления, подхватил полы моего дорогущего платья. Оно было алым. Не просто красным — алым, как рана, которую не зашить, как стыд, что течёт по жилам вместо крови. Шёлк лип к коже, словно вторая кожа, подаренная им — не как знак нежности, а как клеймо. Без записки, без слов. Просто красивая коробка на пороге, а в ней — этот рубин, затянутый в шепот, в намёк, в обещание, которое никогда не будет выполнено. Надевая его, я чувствовала, как превращаюсь в трофей — блестящий, дорогой, но всё же трофей.       Ресторан висел в небесах, как хрустальная грёза, как последний оплот надежды в море лжи. Ни музыки, ни чужих взглядов — только тихий звон хрусталя, будто плач ангелов, и шепот Сены, несущей в своих водах все разбитые сердца Парижа.       И он.       Килиан стоял у столика, отодвинутого к самому краю бездны, залитый золотым светом заката. В его тёмном костюме таилась вся мощь и вся трагедия нашей истории. А в этих карамельных глазах… в глазах горел тот самый огонь, что когда-то зажигал стадионы, — огонь перед решающим матчем. Только теперь этот огонь был обращён ко мне, и в нём читалась не победа, а прощание.       — Боже, Клэр…       Его голос был низким, почти надтреснутым, будто каждое слово давалось ему ценой невероятных усилий. Он не произнёс ни одного пустого комплимента — его взгляд сказал всё сам за себя. Взгляд, который помнил меня шестилетней вечно испуганной девочкой и видел сейчас роковой женщиной, поведавшей слишком многое и стоящей на краю пропасти. Он медленно обошёл стол, и время замедлилось, будто сама Вселенная затаила дыхание. Его пальцы, тёплые и шершавые от бесчисленных тренировок, мягко обвили мою руку, и поднесли её к своим губам.       — Ты похожа на закат, в котором тонет весь Париж.       Его губы коснулись моей кожи, и этот поцелуй длился вечность и мгновение одновременно. Это был не просто жест — это было признание. Признание в том, что мы оба понимали, но боялись произнести.       Мы ужинали, погружённые в зыбкую иллюзию нормальности. Говорили о книгах, об Этане в университете, о путешествиях, о мелочах, которые не имели значения. Смеялись, но смех был горьким, как полынь. В его карих глазах я видела отражение той жизни, которой мы могли бы жить, — жизни без «Мулен Руж», без толп фанатов, без боли, что годами копилась между нами.       — Знаешь, что я понял за все эти годы? — он отставил бокал, и хрусталь тут же зазвенел, как похоронный колокол. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — не в нежности, а в отчаянной попытке удержать то, что всё равно ускользало сквозь пальцы, как песок.       — Что? — я боялась дышать, боялась, что одно неверное движение разобьёт этот хрупкий миг в дребезги. Моё сердце, в тот момент, стучало где-то в висках, оглушительно и тревожно.       — Что я… что ты для меня всё. — он произнёс это так тихо, что слова едва долетели до меня сквозь гул в ушах. — Всё, что имеет значение. Всё, что болит. Всё, что останется, когда закончатся овации и погаснут софиты.       — Не называй это любовью, Килиан. — я попыталась отвести руку, но его хватка лишь усилилась, становясь почти болезненной. — Любовь — это когда светит солнце, а не когда горит дом. Любовь не должна быть похожа на поле боя, где мы оставляем друг другу шрамы. То, что между нами… это не любовь. Это что-то другое. Тёмное. Неистовое.       — А что же? — в его глазах вспыхнул огонь — тот самый, опасный и манящий, что заставлял меня возвращаться к нему снова и снова, даже когда разум кричал «беги».       — Это одержимость. Болезнь, которая въелась в кровь. Грех, который мы оба совершаем с открытыми глазами, прекрасно понимая, чем это закончится. Любовь лечит, Килиан. А мы… мы только калечим друг друга. Мы — два человека, которые слишком привыкли к боли, чтобы признаться, что не знают, как жить без неё. Мы не умеем любить — мы умеем только ранить.       — И всё же… — его голос сорвался, стал тише, исповедальным, обнажая ту бездну отчаяния, что он так тщательно скрывал от всего мира. — Я не знаю другого способа быть с тобой. Не знаю других слов, кроме этих — проклятых, грязных, неправильных. Ты права — это порочно. Это яд, который отравляет всё, к чему прикасается. Но это… — он замолкает, и в тишине зала отчётливо становится слышно, как отчаянно и громко бьётся его сердце, — …но это единственное, что во мне настоящее. Всё остальное — маска, которую я ношу для чужих глаз. Только с тобой… только в этой боли я чувствую себя живым.       В этот момент к нашему столу подошёл официант с небольшим, изящным букетом. Не розы, не лилии — а фрезии. Хрупкие, нежные, с тонким ароматом, напоминающим о первом весеннем ветре.       — Это… твои цветы, — сказал Килиан, протягивая его мне. Его смуглые пальцы слегка дрожали. — Я помню, ты говорила, что они пахнут… надеждой.       Я робко взяла букет в руки. Стебли были чуть прохладными и влажными, в горле тут же встал ком. Он помнил. Какую-то случайную фразу, оброненную мной, наверное, десять лет назад. В тот миг всё — и шёлк платья, и сияние люстр, и вкус дорогого вина — померкло перед этим простым жестом. Это было больнее любой ссоры. Потому что это было похоже на любовь. На ту самую, о которой я мечтала.       А потом он достал из-под стола миниатюрную шкатулку. В ней лежали серьги — огненные опалы, окружённые россыпью мелких бриллиантов, словно капли застывшего пламени.       — Как твои блёстки, — прошептал он, осторожно вдевая серьгу в мою мочку. Его пальцы деликатно касались моей кожи, и по телу бежали мурашки. — Только… настоящие.       В тот миг я позволила себе поверить. Поверить, что сказка возможна. Что он — не просто звезда футбола, не спаситель, не благодетель. А человек. Человек, который, возможно, способен выбрать меня. Несмотря на всё. Несмотря на боль, на прошлое, на ту пропасть, что всегда была между нами.       Он довёз меня до моего подъезда в Бонди. Дорогущая машина уверено плыла по ночным улицам, а мы просто молчали, словно боясь разрушить хрупкое заклинание, опутавшее нас. Когда двигатель заглох, он повернулся ко мне.       — Клэр… — он провёл рукой по моей щеке, и в его прикосновении была вся нежность, на которую он был способен. — Спасибо за этот вечер.       — Спасибо за блёстки, — прошептала я, касаясь серёг. — Настоящие.       Мы вышли из машины, и он молча последовал за мной к подъезду. Воздух в Бонди был всё также спёртым и густым, пах влажным бетоном и увядшими цветами из соседнего палисадника. Фонарь над входом мигал, бросая на стены подъезда судорожные, нервные тени.       — Помнишь? — его голос прозвучал за моей спиной совсем приглушённо, будто из другого измерения.       Я кивнула, не в силах вымолвить и слово. Эти ступени… они были свидетелями всего. Моего восьмилетия, раздавленных мелков, первого торта со свечкой. А теперь должны были стать свидетелями конца, который я отчётливо предчувствовала покалыванием на кончиках пальцев.       Мы сели на холодный бетон. Между нами оставалось всего несколько сантиметров, но эта крохотная дистанция ощущалась бездонной. Его крепкое плечо почти касалось моего, и от этого почти-прикосновения по коже бежали мурашки.       — Клэр, — он произнёс моё имя так, будто это было последнее слово в его словаре. — «Реал» сделал официальное предложение, и я подписал контракт. Я уезжаю. Через неделю.       Тишина, последовавшая за его словами, была до боли оглушительной. В ушах звенело, а в груди что-то медленно и неумолимо разламывалось на тысячи осколков. Я смотрела на трещину в стене перед собой — длинную, извилистую, как шрам. Забавно, что именно так сейчас и выглядела моя потрёпанная годами душа.       — Поздравляю, — выдохнула я и мой голос прозвучал совсем чужим, плоским, лишённым всяких эмоций. — Ты получил всё, о чём мечтал. Всё, ради чего жил.       Пальцы сами потянулись к мочкам ушей. Я медленно сняла серьги. Огненные опалы холодно лежали на моей ладони, отражая мерцающий свет фонаря. Они казались теперь не прекрасными, а зловещими — как два застывших огня ада.       — На, — я протянула их ему и моя рука больше не дрожала. Вообще ничего не дрожало — я была абсолютно пуста. — Возьми.       Он непонимающе посмотрел на серьги, потом на меня. В его карих глазах плескалась настоящая боль.       — Зачем? Они твои. Я подарил.       — Мне не нужно ничего настоящего, Килиан, — голос наконец сорвался, став хриплым и таким привычным шёпотом. — Ни настоящих бриллиантов, ни настоящих чувств, ни настоящего прощания. В моей жизни всё ненастоящее. Платье, которое ты купил, чтобы откупиться. Квартира, которую ты подарил, чтобы успокоить совесть. И эти… — я мягко подтолкнула серьги ему в руку, — эти «настоящие» блёстки. Я привыкла к подделкам. Мне в них безопаснее.       Я поднялась. Ноги были ватными, я боялась упасть, но как-то устояла, делая шаг к двери.       — Удачи в Мадриде, — бросила я ему через плечо, понимая, что смотреть на его лицо сейчас было бы сродни самой изощрённой пытки. — Надеюсь, там у тебя всё будет… настоящее. В отличие от нас.       Дверь захлопнулась с оглушительным, финальным звуком. Я тут же совсем опустошенно прислонилась к ней спиной, скользя вниз по шершавой поверхности. И тогда… тогда тишина взорвалась.       Горькие, солёные слёзы хлынули бурным потоком. Я рыдала, беззвучно, разрываясь изнутри, впиваясь пальцами в алый шёлк платья. Рыдала по той девочке, которая когда-то верила в чудеса. По той женщине, которая позволила себе надеяться. По нам — двум людям, которые так и не смогли собрать свои осколки в единое целое.              Из-за двери же не доносилось ни звука. Он не стучал. Не звал. Просто молча ушёл, как всегда умел это делать. Оставив меня совсем одну в кромешной тишине, где эхом отзывались его последние слова и холодный блеск опалов в моей пустой ладони.              🗼🥐 Париж, прошлое       1,5 года назад, июнь       Жара стояла такая, что воздух плавился над асфальтом, дрожащим маревоом искажая очертания улетающих самолётов. В аэропорту Орли пахло раскалённым бетоном, горючим и разбитыми сердцами. Я стояла у его чёрного внедорожника, вся такая красивая и смертоносная, в этом нелепом платье в горошек — алые вишенки по белому, словно капли крови на саване. Слишком нарядном для этой казни. Оно разлеталось на ветру, пытаясь унестись прочь от этого места, от него, от нас. Наверное, этого, где-то в глубине души, хотела и я сама.       Я облокотилась на капот, чувствуя, как раскалённый металл прожигает нежную кожу сквозь тонкую ткань. Прекрасно. Пусть жжёт. Всякая боль была приятнее этой ледяной пустоты, что разъедала меня изнутри вот уже который год.       Он молчал. Просто безотрывно смотрел на меня, и в его карих глазах была та самая мука, которую он, наверное, принимал за искренность. А для меня это теперь был всего лишь очередной спектакль — «трагический герой, вынужденный пожертвовать любовью ради великого предназначения».       — Ну что, благотворитель, — прошипела я так тихо, что слова едва долетели до него, но каждое впилось в плоть, как отравленная стрела. — Раздашь последние указания? Квартира, деньги, Этан… Всё по списку твоей великой благотворительной программы? Ничего не забыл? Может, ещё сиделку мне наймешь? Или путёвку в психушку для неисправимых дурочек подаришь, которые посмели полюбить тебя?       — Чёрт возьми, Клэр… — его голос прозвучал надтреснуто. — Я просто пытаюсь… убедиться, что с тобой всё будет в порядке.       — А как надо? — я оторвала взгляд от трескающегося от зноя асфальта и впилась в него своими голубыми глазами, в которых плескалась вся накопленная за годы ярость. — Сказать «спасибо за всё»? Помахать платочком, как примерная пай-девочка? Упасть на колени и рыдать, умоляя остаться? Но ты же не останешься. Потому что ты — раб. Раб своего контракта, своей карьеры, своего проклятого великого будущего. Ты продал душу за место в истории, и я была просто разменной монетой в этой сделке.       — Это несправедливо, — он резко провёл рукой по лицу. — Ты знаешь, что этот контракт… это не просто деньги. Это дело всей моей жизни.       — А вся моя жизнь — это всего лишь приложение к твоей, — выдохнула я, и слова зазвучали как приговор в раскалённом воздухе. — Даже когда ты был внутри меня, это было не про нас. Это было про отчаяние. Про попытку залатать дыру в груди перед вечной разлукой. И знаешь, что самое пиздатое во всём этом? Что я добровольно подписалась на эту пытку. Я — та самая дура, которая согласилась расплатиться обломками своей души за отсвет чужой славы.       Ветер внезапно стих, и наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь далёким гулом аэропорта. Казалось, что даже птицы замолчали в этот момент.       — Я никогда не хотел причинить тебе боль, — его голос сорвался на полуслове, став хриплым шёпотом. — Бог свидетель, я никогда этого не хотел…       Яркое солнце отражалось в стёклах терминала, создавая слепящие блики, которые резали глаза. Его рука дрогнула, он попытался коснуться моей руки. Длинные пальцы протянулись ко мне в последнем, почти отчаянном жесте — будто тонущий хватается за соломинку.       — Не трогай меня, — я отшатнулась от него так резко, что мир на мгновение поплыл перед глазами, искрясь разноцветными пятнами. — Никогда. Твоё прикосновение теперь будет жечь, как этот раскалённый капот. Оно будет жечь, а я устала гореть. С меня хватит.       Где-то вдали запели птицы, их трели звучали издевательской насмешкой над нашей драмой. По взлётной полосе покатился другой самолёт, набирая скорость для взлёта.       — Клэр, прошу… — в его карамельных глазах стояла настоящая паника, зрачки расширились от ужаса. — Не заканчивай так. Не уходи вот так…       Я оттолкнулась от машины, делая шаг назад, в сторону аэропорта. В сторону жизни, где, я молясь Богу по ночам, шептала, что его больше не будет. Ноги были до невозможности ватными, но я держалась прямо.       — Уезжай. Выиграй все свои титулы. Стань легендой. И когда ты будешь стоять на стадионе, а тебе будут кричать миллионы, когда ты поднимешь над головой свой золотой мяч, знай — где-то там, в темноте, есть одна сука, которая презирает тебя за каждый из этих трофеев. Потому что цена за них… — мой голос неминуемо сорвался, переходя в хриплый шёпот, но я выдохнула последнее, — …цена за них — это я. Вся. Без остатка.       Над нами пролетела яркая стая каких-то птиц. Их тени скользнули по асфальту между нами, словно проводя последнюю черту.       — Я никогда не прощу себя за это, — прошептал он, и в его голосе прозвучала та самая искренность, которую я ждала все эти годы. Но было уже слишком поздно.       Я развернулась и пошла прочь. Не оглядываясь. По ветру развевалось моё дурацкое платье с вишенками, а в ушах стоял оглушительный рёв взлетающего самолёта, уносившего его прочь. Навсегда. И пока я шла по раскалённому асфальту, с каждым шагом во мне рождалась странная, почти невероятная надежда — что когда-нибудь этот круг разорвётся. Что однажды я проснусь и не почувствую этой боли. Что его образ померкнет, а воспоминания потеряют свою власть надо мной. Воздух больше не будет пахнуть им, а сердце перестанет сжиматься при звуке его имени. Возможно, это и есть свобода — не забыть, а просто… отпустить. И впервые за много лет я сделала шаг навстречу этой свободе.              🗼🥐 Париж, настоящее       Дверь в «нашу» квартиру захлопнулась с таким звуком, будто гроб опустили в могилу. Тишина. Не просто отсутствие звука, а плотная, вязкая субстанция, заполнившая каждый сантиметр этого проклятого пространства. Она впитывала в себя даже эхо моих шагов, даже стук собственного сердца. Эта тишина была гуще, чем полтора года назад, тяжелее, пропитанная ядом распавшихся слов и невысказанных упрёков.       Надежда. Ту жалкую, окровавленную надежду, что я выцарапала из себя тогда, в аэропорту, под рёв взлетающих самолётов… Она оказалась самой изощрённой ложью. Она не умерла быстро. Её казнили медленно, методично, день за днём, час за часом. Каждое утро, когда я просыпалась в этой пустой квартире. Каждый вечер, когда я видела его улыбающееся лицо на плакате по дороге в «Мулен Руж». Каждую ночь, когда прижималась к холодной стороне кровати, которая так и не забыла его форму. Её растоптали. Втоптали в грязь этого бесконечного одиночества, пока от неё не осталась лишь горстка пыли на дне души.       Полтора года. Он сиял в Мадриде. Его улыбка, его победы, его жизнь — всё это было товаром, выставленным на всеобщее обозрение. Его лицо с плакатов преследовало меня по всему Парижу. С каждой остановки метро, с каждого билборда, с экранов телевизоров в витринах кафе. Легенда «Реала». Чемпион. Бомбардир. Тот, кто добился всего, хоть и без своего заветного кубка Чемпионов. А я… Я вернулась в «Мулен Руж». Не Скарлетт, не жемчужина, не восходящая звезда. Просто одна из многих. Танцовщица. Двадцать лет — возраст, который больше не нужно было подделывать. Горькая ирония заключалась в том, что теперь, когда я наконец достигла этого рубежа, мне отчаянно хотелось снова стать несовершеннолетней. Просто чтобы иметь законное оправдание той хрупкости, что разрывала меня изнутри. Чтобы иметь право быть слабой, а не сломленной.       Сцена больше не была побегом. Она стала продолжением той же пустоты, только залитой ядовитым неоновым светом и притворными, заученными до автоматизма улыбками. Я выходила под оглушительные аккорды канкана, и аплодисменты разбивались о глухую, бетонную стену, выстроенную в моей груди. Они не проникали внутрь. Ничто не проникало внутрь. Блёстки, эти дешёвые символы иллюзий, осыпались с платья и падали к моим ногам, как пепел. Они покрывали пол гримёрки, прилипали к коже, попадали в волосы, напоминая не о сиянии, а о тлении. Я танцевала. Совершала те же отточенные движения, па, пируэты. Моё тело помнило всё, оно было идеальной машиной для шоу. Но внутри, в оцепеневшем сознании, стоял один и тот же, монотонный, как погребальный звон, вопрос: «Ради чего?» Ответа не было. Его не было с тех самых пор, как его самолёт оторвался от взлётной полосы, унося с собой последние обломки моего «зачем».       В гримёрке, в моём будуаре с алыми, выцветшими от времени бархатными креслами, я смотрела на своё отражение в огромном зеркале в позолоченной раме. Всё то же зеркало, что видело и Скарлетт, и ту девочку, что когда-то дрожащей рукой наносила первый в жизни сценический грим. Но сейчас в нём отражалась не Скарлетт. И даже не Клэр. Лицо было знакомым — те же проступившие скулы, те же губы, подведённые алой помадой, те же золотые волосы, уложенные в сложную причёску. Но за этим фасадом не было ничего. Лишь красивая, отполированная до блеска пустота. Глаза, в которых когда-то плескалось то море обид, боли, ярости и любви, теперь были просто стеклянными. Мёртвыми.       И самое ужасное — боль не притупилась. За эти полтора года она не стала тише. Наоборот. Она заострилась, отточилась, как лезвие бритвы. Она поумнела. Она изучила каждую трещинку в моей душе, каждую незажившую рану, каждое слабое место. И теперь она вонзалась именно туда — с хирургической, леденящей точностью. Она напоминала о себе запахом его одеколона, донесшимся от незнакомца на улице. Вспышкой камеры, похожей на те, что следили за ним. Обрывком футбольного матча, доносящимся из открытого окна. И я… я всё так же любила его. Это был не выбор, не чувство. Это был диагноз. Неизлечимая, прогрессирующая болезнь, которая медленно, неумолимо, клетка за клеткой, пожирала последние остатки воли, надежды, самой жизни.       Я не могла это больше вынести. Эта пустота была громче любого шума. Эта боль — острее любого ножа. Эта любовь — смертельнее любого яда. И в один день, в этом ослепительном блеске гримёрки, среди гор испачканной гримом ваты, сломанных карандашей и осыпающихся страз, созрело единственное возможное решение. Тихий, безоговорочный акт капитуляции.       Сейчас же мои ноги понесли меня сквозь квартиру, будто я была призраком в собственном доме. В ванной комнате пахло пылью и одиночеством. Механически я повернула кран, и горячая вода с шумом хлынула в ванну, наполняя пространство густым паром. Потом открыла бархатную сумочку — ту самую, что когда-то он подарил мне на одно из забытых теперь праздников. Среди рассыпанной пудры и сломанных карандашей мои пальцы нащупали холодный пластиковый флакон. Я поставила его на кафельный край рядом с бритвой — той самой, которой когда-то порезала ноги перед своим первым выступлением.       Затем я подошла к туалетному столику. В зеркале отражалось бледное существо с пустыми всё также голубыми глазами. Но сейчас это не имело значения. Это был мой последний выход, моя финальная роль. Я наносила грим с хирургической точностью: тональную основу, скрывающую следы бессонных ночей, румяна на исхудавшие щёки, чёрную подводку, очерчивающую мёртвые глаза. А потом — алую помаду, такую яркую, что она казалась кровью на фоне моего белого лица.       С полки в шкафу я сняла своё самое роскошное платье — то самое, в котором когда-то в первый и последний раз танцевала для него. Чёрные страусиные перья, тысячи кристаллов Сваровски, шелк, стоивший как чья-то жизнь. Ткань холодно скользнула по коже, пока стразы моментально отяжелили плечи. Последний костюм для последнего представления.       Вода в ванне была почти горячей. Я механически сделала шаг в кипящую воду, чувствуя, как шелк мгновенно промокает и превращается в такой подходящий, и тяжёлый саван. Перья тут же потемнели, безжизненно обвисая. Я медленно опустилась на дно и откинулась на холодную эмалированную спинку. Моя рука почти сразу потянулась к заветному флакону. И именно в миг, когда мои пальцы только-только сжали спасительный флакон, я услышала звук, от которого кровь моментально застыла в жилах.       Щелчок.       Тот самый, знакомый до боли щелчок поворачивающегося ключа в замке. Тот, что когда-то означал возвращение домой. Теперь он звучал как приговор.       Потом последовали шаги. Быстрые, уверенные, слишком знакомые. Они эхом разносились по пустой квартире, приближаясь к ванной. Каждый стук каблуков по паркету отзывался в моей груди ударом молота. Шаги, которые когда-то были музыкой моего счастья, теперь звучали как погребальный марш.       Дверь в ванную распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В проёме, окутанный клубами пара, стоял он.       Килиан.       Загорелый, в идеально сидящей дорогой куртке, с сумкой через плечо — будто только что сошёл с трапа частного самолёта. Но его лицо… Его прекрасное, знакомое до слёз лицо было искажено ужасом. Его глаза, те самые карие глаза, что видели трибуны «Парк де Пренс» и «Сантьяго Бернабеу», теперь с немым ужасом скользили по мне, по переполненной ванне, по флакону в моей руке, по этому нелепому, ослепительному маскараду смерти.       — Клэр… — его голос прозвучал так хрипло и разбито в этой могильной тишине, словно его горло сдавило невидимой рукой.       Я не шевельнулась. Не смогла. Просто сидела там, в этой пока ещё горячей воде, превратившись в живую статую и так остервенело, сжимая в онемевших пальцах своё последнее спасение.       — Ты опоздал, — прошептала я, и мои слова прозвучали плоскими, безжизненными, прямо как эхо в заброшенной гробнице. — На полтора года.       Он не побежал ко мне. Он рухнул. Буквально рухнул на колени перед ванной, его сильные, знаменитые на весь мир ноги подкосились. А его руки — те самые руки, что поднимали над головой кубки и отталкивали защитников — дрожа схватили мои, и вырвали флакон с такой силой, будто это была зажжённая граната. Пластик с грохотом отскочил от стены и покатился по зелёному кафелю, рассыпая белые таблетки, как слезы.       — Что ты делаешь… — он не кричал на меня, нет. Он задыхался, пока его грудь судорожно вздымалась, а глаза были полы такой паникой, перед которой меркли все страхи на футбольном поле. — Боже правый, что ты делаешь…       — Заканчиваю то, что ты не смог, — мои губы растянулись в безжизненной, кривой улыбке. Слёзы всё же потекли по моим щекам, смешиваясь с водой и гримом. — Спасаю себя. Единственным доступным мне способом.       Он поднял на меня свои карамельные глаза, и в них я увидела не гнев, не разочарование — а животный, первобытный ужас. Ужас осознания и ужас потери.       — Прости… — он прижал свой лоб к моему мокрому виску, и его кожа тут же показалась мне чересчур горячей. — Прости меня… Я не знал… Я думал, ты… сильная. Я думал, ты справишься…       — Ты не думал, — я резко отстранилась, и вода холодно плеснула через край, заливая пол. — Ты просто жил. А я — просто умирала. По частям. С каждым днём. И сегодня я решила сделать это красиво. В блёстках. Как ты когда-то говорил… чтобы всё вокруг блестело.       Он судорожно схватил меня за тонкие плечи, и его пальцы с такой силой впились в мокрый шёлк на моём теле и кожу под ним, что я вскрикнула от боли.       — Заткнись! — его голос сорвался на оглушительный, яростный крик, от которого задрожали стены. — Ты не умрёшь! Слышишь меня? Я не позволю! Никогда!       Я только рассмеялась на это. Горьким, истеричным, почти беззвучным смехом, от которого его лицо исказилось ещё больше.       — Смотри-ка, — прошипела я, чувствуя, как внутри всё закипает. — Опять командуешь. Опять не позволяешь. А что ТЫ можешь мне предложить вместо этого, Килиан? — я впилась в него взглядом, в эти бесконечно знакомые карие глубины, где когда-то тонула. — Ещё одну квартиру? Ещё один счёт в банке? Ещё полтора года молчания, пока ты будешь забивать голы в своём проклятом Мадриде и трахать своих гламурных кукол?       Он пристально смотрел на меня, и я видела, как в его голове пульсирует один и тот же вопрос, на который у него никогда не было ответа. Что он может дать мне? Ничего. Кроме той самой боли, что свела меня с ума. Кроме этой вечной, неразрешимой дилеммы.       Он никогда не мог меня отпустить и не мог остаться. Это был самый настоящий замыкающий круг. И мы оба были его пленниками, прикованными друг к другу цепями из любви, боли и взаимного уничтожения.       И именно тогда его силы наконец оставили его. Он обмяк. Его хватка ослабла, и он попросту опустил голову прямо на край ванны, на мокрые, потемневшие перья моего платья. Его могучие плечи, способные выдержать давление миллионов, содрогнулись. И тогда великий Килиан Мбаппе — легенда, чемпион, идол — разрыдался. Не сдерживаясь. Громко, надрывно, с теми же всхлипами, что когда-то были у того мальчика во дворе в Бонди. Его слёзы капали в воду, смешиваясь с моими, растворяя грим и стразы.       А я… я сидела в остывающей воде, в своём великолепном, промокшем саване, и автоматически мягко гладила его коротко стриженные, влажные от слёз волосы. И понимала самое ужасное. Самую горькую иронию. Даже моя смерть теперь принадлежала ему. Он отнял у меня и её. Он ворвался в мой последний, отчаянный поступок и превратил его в очередную драму, в очередную сцену нашего бесконечного спектакля, которому никогда не было и не будет конца.       Я перестала гладить его чуть колкие волосы. Тишина, наступившая после его рыданий, была страшнее любого крика и во мне что-то окончательно переломилось — не в надежде, а в самой способности чувствовать.       Без единого слова я поднялась из остывающей воды. Вода тут же хлынула с меня неудержимыми потоками, но я уже ничего не чувствовала. Моя рука сама потянулась к бархатной сумочке на раковине — той самой, что он подарил мне на мой 18 день рождения. Пальцы почти сразу нащупали холодный, гладкий прямоугольник.       Я вынула его. Айфон. Тот самый, что он вручил мне с той самой улыбкой, что теперь продавалась на плакатах по всему Парижу. Экран был паутиной трещин — будто отражение моей души, — но всё ещё работал. На заставке застыло наше старое фото: он смеётся, обняв меня на кухне в Бонди, а я смотрю на него так, будто он — целая вселенная.       Я медленно, с почти театральной торжественностью, протянула его ему. Он всё ещё стоял на коленях, и его плечи всё также вздрагивали от подавленных рыданий.       — Держи, — мой голос прозвучал почти что плоским эхом в затхлой тишине ванной. — На память. Может, когда встретимся… через следующие полтора года… он напомнит тебе, что у всего есть срок. Как у нас.       Он поднял на меня свои карие глаза — заплаканные, беспомощные. Его пальцы неконтролируемо дрожали, когда он взял телефон. Он смотрел то на меня, то на разбитый экран, где навсегда остались запечатлены мы — те, кем мы были когда-то. И те, кем мы больше никогда не будем.       — Клэр… — его бархатный голос сорвался на шепот. — Мы… мы могли бы…       — Нет, — я тут же перебила его, и в моём голосе впервые за весь вечер прозвучала не боль, а ледяная, окончательная ясность. — Мы не могли. Никогда не могли. Мы можем только разрушать. Это всё, что у нас получается.       Я молча развернулась и пошла прочь, оставляя за собой мокрые следы на паркете. Не оглядываясь. Не оборачиваясь на звук, с которым разбитый айфон наконец упал из его ослабевших пальцев на кафельный пол, разлетаясь на окончательные, бесповоротные осколки.       Я прошла в когда-то «его» спальню, захлопнула дверь и сразу же прислонилась к ней спиной. Снаружи не доносилось ни звука. Ни плача, ни стука, ни просьб. Лишь оглушительная тишина, в которой тонули последние обломки нас.       А потом, отодвинувшись от двери, я начала сдирать с себя такой мокрый и тяжёлый сценический костюм. Сначала перья, потом стразы, потом шёлк. Всё это падало на пол бесформенной, блестящей кучей. Я стёрла с лица размазанный грим. В зеркале отразилось бледное, чистое лицо. Пустое. Мёртвое, но наконец-то своё.       Я не знала, что будет завтра. Не знала, уйдёт ли он сейчас или останется. Не знала, смогу ли я жить дальше. Но я поняла одну вещь — круг не разорван. Он просто принял другую форму. Более тихую. Безопасную. Ту, в которой можно существовать, не надеясь и не умирая.       Я надела простой хлопковый халат и почти механически легла на кровать, тут же устремляя взгляд в потолок. Где-то за дверью, в другой реальности, всё ещё существовал Килиан Мбаппе. Но здесь, в этой комнате, его больше не было.       Через час я услышала, как входная дверь тихо закрылась. Он ушёл, в прочем, как всегда. Унёс с собой осколки нашего прошлого. А я осталась. С нашей болью. С нашей любовью. С нашим вечным «после».       И в этой теперь уже чуть более живой тишине я позволила себе закрыть глаза, зная, что через полтора года дверь снова откроется. И мы начнём этот бесконечный круг снова и снова. Потому что для нас не существовало ни спасения, ни конца. Только пауза. Только отсрочка до следующей встречи.