Ангина

«А ты исчез — ни в пустоте, ни в темноте не отыскать. Ты слился с воздухом, ты превратился в дым. Остались буквы в документах, на счетах, И эти буквы были именем твоим.» — Монеточка, Твое имя.

Они расходились тихо. Не было скандалов, сотрясающих стены, не было слез, в босые ноги не впивались осколки разбитой посуды. Их расставание — чистая прозаика: Ландо устало попросил уйти, Оскар безмолвно ушел. Ему хватило двух чемоданов и одного осеннего вечера, чтобы забрать все свои вещи. Незримым следом его присутствия остался шлейф свежего дезодоранта и запасная зубная щетка в ящике в ванной. К утру запах выветрился. Щетку Ландо выбросил — он пользовался электрической. С тех пор — ни одного звонка. Сначала Норрис часто тянул к телефону заледеневшие руки и дрожащими пальцами набирал чужой номер. Он удалил контакт тем же вечером, что Оскар ушел, но знал очередность цифр наизусть. Три года назад выучил на всякий случай, а в итоге так и не пригодилось. В конце концов, парень ни разу не нажал на кнопку вызова, и привычка постепенно сошла на нет — в последний раз он не смог припомнить, заканчивался номер на 8-1 или 1-8. Ландо выздоровел. Надоедливая сезонная ангина, которую он долго по неосторожности звал любовью, отступила, вылеченная самыми лучшими медикаментами: временем и пространством. Не то чтобы Ландо в этих отношениях не хватало пространства, конечно. Наоборот, его всегда было в избытке и, оглядываясь назад, британец отчетливо понимал, что в этом и была причина их расставания. Сколько бы он ни просил присутствия, Оскар будто всегда оставался за стеной. Они жили в одной квартире, но почти постоянно находились в разных комнатах, и чувство одиночества не становилось меньше, когда двое сталкивались в общей постели. Или за молчаливым завтраком. Даже выходя на прогулку, когда Ландо безостановочно чем-то делился, Оскар лишь улыбался и отвечал одним из небольшого списка междометий в зависимости от настроения рассказа. Помимо прочего, он почти никогда ничего не просил и не требовал. Не выражал недовольства или злости. Всегда спокойный, терпеливо выслушивал, но не находил достойного ответа, чтобы продолжить диалог. Сначала Ландо казалось, что это мило. Забавно было наблюдать, как Оскар терялся, предпочитая словам молчание, а полноценному обсуждению — осторожные прикосновения. Он был смешным и, наверное, в каком-то смысле очаровательным в такие моменты. На первых порах британец даже находил в этой безмолвной близости поддержку, пока в какой-то момент не почувствовал, что на самом деле он один. Он был один, когда говорил о том, что его любимый йогурт со вкусом банана сняли с производства и вместо него теперь какое-то ужасное, несъедобное сочетание папайя-гранат. Один, когда делился, что получил шанс стажироваться в компании мечты. В конце концов, он был один даже в день смерти собаки его родителей — верного компаньона с самого детства. Когда Ландо плакал, Оскар молча гладил его по спине, и его касание казалось холодным. С тех пор британцу каждый день было холодно. Ландо мотает головой, прогоняет несвоевременные воспоминания. Упругие кудряшки подпрыгивают, отлипая от мокрого лба. Парня второй день мучает озноб, мерзкие 37,7 высасывают большую часть сил, но недостаточно, чтобы организм просто вырубился. Чертов октябрь, вечно он приносит с собой болячки, заставляя неделю торчать в пустой квартире с еще не включенным отоплением. Мягкий плед, который появился в доме как бы сам по себе, оказывается как никогда кстати, висит на плечах, защищая от прохлады, пока Норрис бродит по квартире привидением. Кухня — кабинет — спальня — кухня. И заново. От телефона у него адски болят и слезятся глаза, лежать он не может по определению, уснуть — из-за температуры. Остается занимать себя чем-то другим. Ландо уже успел прибраться, перебрать гардероб и убрать летнее, наконец, в шкаф, разобрать пару коробок с хламом, который он складирует с начала времен. Взявшись за третью, где валяются его детские альбомы, прочитанные книги, не нашедшие места на полке, и старые университетские тетради, он чихает, поднимая маленькое облако пыли. От этого в носу свербит еще сильнее — Ландо переводит взгляд на лампу и чихает снова, на пару секунд его мир кружится. Он шумно хлюпает носом и пробегается по содержимому коробки взглядом. Незнакомая толстая тетрадь густого бордового цвета лежит сверху, чуть менее пыльная, но явно не новая. Парень откладывает ее, чтобы посмотреть позже, отсортировывает конспекты и папки по предметам, книги по жанрам, некоторыми дополняет недавно купленную книжную полку. Его руки возвращаются к находке минут через сорок, стирают слой пыли и открывают первую страницу в поисках названия учебного предмета. Не тетрадь — ежедневник. Ландо хмурится, пролистывает немного, тень понимания ложится на его лицо. Округлые, чуть приплюснутые буквы, все разной высоты. Предложения, к концу съезжающие на следующую строчку почти на треть. Почерк узнаваем, и он принадлежит Оскару. Странно видеть его вновь — спустя почти год. Первый порыв: захлопнуть ежедневник и выкинуть его к чертям. Пальцы дергаются, оставляя на одной из страниц маленький надрыв. Ландо гнусаво матерится себе под нос и возвращается к чтению. Первые пара десятков страниц — сухие списки. От запланированных встреч до листа покупок. Судя по датам, они тогда еще не живут вместе, но уже встречаются. Ландо откладывает ежедневник подальше, трет и без того покрасневший нос салфеткой. Чего он ожидал? Это же Оскар. Тот самый немногословный и вечно холодный Оскар. Рука британца тянется, чтобы захлопнуть ежедневник. Потрепанные погнутые страницы топорщатся сильнее ближе к концу, Норрис перелистывает их из праздного любопытства. 29.07.2021 «Сегодня съехались» Ландо закатывает глаза. Да, это тот самый Оскар Пиастри, которого он знал. Теперь фиксирует их отношения как отстраненный летописец, оставаясь привычным ледяным и беспристрастным собой. Он пишет нечасто: наконец начал использовать заметки и гугл-календарь. Ландо помнит, как фыркал поначалу, что Оскар все фиксирует от руки, и вечно таскает с собой блокнот (теперь он понимает, что этот самый, бордовый, в кожаном переплете). Помнит, как Пиастри сдался и позволил цивилизации взять верх. Так что плотность текста в ежедневнике быстро тает. Следующая запись через неделю. Что-то про покупку нового дивана и ортопедической подушки для Ландо, ведь у него вечно ноет шея. Норрис бросает взгляд на кровать. Он все еще использует эту подушку — она оказалась на удивление качественной, боли беспокоить перестали и больше не возвращались. Потом снова несколько отрывистых списков, брошенных на полуслове — привычка вторая натура. 03.11.2021 «Лан заболел. Говорит, каждый год так. Купил плед, раз он отказывается менять летнее одеяло на зимнее» Ландо вытягивает руку из-под пледа и снова подтирает нос салфеткой. Да, он, наверное, пропустил этот момент. Почему-то всегда думал, что это мама привезла, она часто оставляла что-то в его квартире, и Норрис даже не задавался вопросами о появлении дома новых вещей. После — много страниц с короткими бытовыми заметками. Несколько пустых, с разлитым на них кофе. Ландо думает, что это конец повествования. 17.04.2022 «Лан жаловался на йогурты. Я позвонил на горячую. Сказали, банановый вкус не пользуется спросом, поэтому его убрали. Жаль» Брови Ландо подпрыгивают в удивлении. Он тогда думал, что Оскар пропустил его слова мимо ушей, и это было ужасно неприятно, хотя повод глуповат. Теперь стыдливый румянец ползет по щекам — не стоило делать поспешных выводов. Дальше снова пара заметок. Варианты подарка на день рождения мамы Норриса, список продуктов (не законченный). 27.07.2022 «Отправил портфолио Ландо Алексу. Он обещал показать дизайнерам» И сразу следующая. 02.09.2022 «Лана пригласили на стажировку в McLaren. Никогда в нем не сомневался» Норрис захлопывает ежедневник и отбрасывает его в коробку так резко, что сам дергается из-за громкого звука, разорвавшего тишину квартиры. Британец накрывает коробку крышкой и запихивает ее обратно в дальний угол шкафа. Сердце глухо и быстро бьется в груди, в носу свербит уже не от желания чихнуть. Нахер Оскара и его секреты, его безмолвную помощь. Ландо думал, что добился этого сам, пройдя конкурс своей дипломной работой, думал, что Пиастри даже не помнит, где там его парень будет стажироваться. Бессильная злоба заставляет голову раскалываться еще сильнее. Британец не болеет лишним нарциссизмом, он был бы благодарен, если бы узнал раньше, в конце концов, он не стал бы считать Оскара биороботом с позитивной лыбой партнера. Ландо закидывается двумя таблетками жаропонижающего, даже не померив температуру, и ложится в постель. Озноб отступает, но парень кутается в плед сильнее, надеясь уснуть. Наивно. Мысли назойливо жужжат в голове, заставляя думать-думать-думать обо всем произошедшем. У Оскара месяцами в ежедневнике нет записей, никакой стабильности. Сколько всего еще он делал, но не озвучивал? Сколько всего еще Ландо считал само собой разумеющимся? Заслужили ли они такого конца? Во второй раз парень достает ежедневник следующим вечером уже целенаправленно. Ландо хотел бы выбросить его, правда, не бередить заново старые раны, сдирая с них корочку, но теперь, когда часть всей этой истории уже известна, проигнорировать все остальное будет бессмысленно. Ущерб нанесен. Когда нет смысла отступать, остается только двигаться вперед. Тем более, исписанными осталось лишь несколько страниц. В сентябре 2022 года ежедневник замолкает больше, чем на год. Не остается ни списков, ни заметок, даже обрывков дат нет. Пара пустых страниц, которые Оскар зачем-то отступил, и полная пустота. Кажется, он окончательно привык записывать все в телефон. Ландо грустно хмыкает. 17.02.2024 «Мне кажется, он отстраняется. Не могу понять, в чем дело» 18.02.2024 «Он сказал, что меня нет рядом. Я не знаю, что ответить. Что мне ответить? Что я делаю не так?» Ландо стирает с щеки горячую слезу. Вторую не успевает — чернила расплываются от влаги. 30.06.2024 «Ландо второй день плачет из-за Лаки. Боюсь сказать что-то не то и сделать хуже» «У меня разрывается сердце» Ландо рыдает в голос. Он вырывает из ежедневника эту страницу и сминает ее так долго, что бумага размягчается, становясь шероховатой, кидает ком в угол. Горячие из-за температуры щеки обжигают руки сильнее скатывающимся водопадом слез, когда он прячет лицо в ладонях. Плечи содрогаются с такой интенсивностью, что плед скатывается на пол. Прохлада квартиры цепко хватается за позвоночник. Ландо хочет дочитать это, но руки его не слушаются, отказываясь отрываться от лихорадочно раскрасневшегося лица. Ему требуется как минимум десять минут, чтобы, частично успокоившись, поднять влажные покрасневшие глаза на рваную рану в ежедневнике. 04.09.2024 «Я потерял его» Три слова добивают, безжалостно вспоров вены. Ландо знает, что они расстанутся через два дня после того, как будет сделана эта запись. Он закрывает ежедневник и кладет его в коробку подрагивающими руками, после — медленно опускается спиной на ворс ковра. По потолку плывут тени с улицы. Норрис долго лежит без движения, бездумно пялясь вверх, пока слезы высыхают, стягивая чувствительную кожу. Его пальцы тянутся к телефону. Разблокировав, не глядя, экран, Ландо заходит в набор. Память подсказывает, что номер Оскара, все же, заканчивается на 8-1. Оглушительно долгие гудки звучат в такт замедляющегося сердца. Они обрываются механическим голосом: «Абонент пока не может ответить на Ваш звонок, оставьте сообщение на автоответчик». Писк. Норрис открывает рот, чтобы что-то сказать, но понимает, что сказать нужно слишком много. — Мне жаль, Оск,— хрипит в трубку Ландо то, на что его хватает. Этого недостаточно, чтобы почувствовать хоть какое-то облегчение. Он сбрасывает вызов и заходится надсадным хриплым кашлем. Наверное, сообщение никогда не будет прослушано.