Я знаю, как тебе всё это важно

— И что за проект? — скучающе спрашивает Марин, уставший от работы. Ему ещё нужно поговорить с менеджером, но Аркаша очень просил созвониться, и он не в силах отказать. — Пишем с Данилом новую песню, — а в голосе волнение, и Марин расплывается в мягкой улыбке. Всегда приятно чувствовать, что его мнение для Аркаши важно, имеет вес. — Мне послушать надо? — Если силы есть, слышу, что заёбанный, — тихо говорит он. — Кидай давай. — Точно? — Сейчас передумаю, давай уже, — с улыбкой.       И уже мгновение спустя Аркаша подрубает демку с программой для записи, включает. Марин поправляет наушники, сворачивает ненужные вкладки и оставляет только экран Аркаши.       Первые пара секунд глухой бас, потом гитара. Сладкое соло, как любит писать Аркаша. Нота за нотой проникает под кожу, зачаровывает, ломает изнутри — и Марин поудобнее устраивается, покачивая головой в такт. В музыке драма, трагедия, смешанные чувства, где-то даже апатия. Басовые струны дают нотами энергию, жар, плавящийся глубоко внутри, ритмом добивают, вычленяют страдание, показывают похоть. На фоне голос, постепенно вступающий в мелодию-игру. Хриплый, но умеющий захватить внимание. Явно Данила заставлял его из раза в раз повторять строчки, пока не получится идеально. Хотя с аркашиным перфекционизмом, возможно, всё было совершенно наоборот.       Марин внимательно слушает до конца, не перебивает, чтобы вставить свои пять копеек. Да и Аркаша молчит, явно на готове получать за все ошибки. — Ну? — спрашивает осторожно, когда трек затихает. — Только честно.       В ответ тяжёлый выдох и ленивое похрустывание пальцами. — Местами… грязновато, — наконец. — Там, в конце, где вступаешь после Данила, непонятно, как будто нарушается ритм. — Ага, да, я думал над этим, мы ещё работаем, разберёмся, — тараторит Аркаша, будто заранее знал, что Марину не понравится. — Но, — прерывает он, и голос заметно теплеет, — текст хороший. Ты прям чувствуешь, где надо продавить.       Аркаша молчит, словно не до конца веря словам. — То есть… тебе нормально? Зашёл трек? — Да, нормально, — сдержанный ответ. Марин молчит, растягивая удовольствие от ощутимой нервозности Аркаши, но, не выдержав и минуты, усмехается. — Да ладно, не строй из себя скромняшу. Круто у тебя получилось, Аркаш, очень круто. — Спасибо, — смущённное, но довольное. Марин почти видит, как Аркаша сияет от гордости за себя.

***

      На ёлке мигают золотым лампочки гирлянды, подсвечиваются игрушки, шары на ниточках, мишура проходит между ветками. Аркаша сидит прямо на полу рядом в любимом ещё прошлогоднем зелёном свитере с дедом Морозом с большим красным помпоном вместо носа. В руках большая коробка, аккуратно перевязанная красной атласной лентой. Пальцы цепляются за неё, но он всё поглядывает на Марина, не решаясь. — Ну? — тихо спрашивает Марин, стоя рядом с кружкой в руках. — Чего тянешь? — Да я просто, ну, — бурчит Аркаша, — не люблю всё это, сам знаешь. Подарки, сюрпризы, праздники, вот это вот всё.       Марин усмехается, делает глоток и молчит, не говорит ни слова, с интересом наблюдая. Он прекрасно видит, как Аркаша старательно сохраняет маску равнодушия, но от любопытства пальцы сами рвутся развязать бант. — Может, не откроешь вообще? — невинно подкалывает Марин, оперевшись плечом о стену. — Ещё чего, — бубнит под нос Аркаша и раскрывает подарок. Лента остаётся на полу, бумага шуршит, пальцы поддевают крышку. Когда взгляд натыкается на содержимое, он молчит. Моргает, не до конца веря в происходящее. Марин склоняет голову, с мягкой улыбкой принимая реакцию. — Ты… ты запомнил. — Ага, — просто отвечает он, уловив блестящий взгляд карих. — Да ладно тебе, — говорит и опускает взгляд, притворно фыркает. — Я не из тех, кто трогается от подарков. — Конечно, не из тех, — кивает Марин, усмехаясь. Подходит, кладёт ладонь на плечо, и Аркаша смотрит снизу вверх благодарно, почти со слезами на глазах. — Пошли к парням, — предлагает Марин и крепкой хваткой ладони помогает встать.

***

— Пора спать уже, Аркаш, — тихо говорит Марин, заметив, как Аркаша уже третий раз за последние пятнадцать минут зевает, но упорно сидит рядом, ожидая, пока он закончит проект. — Да не, нормально ещё, — отвечает он, облокотившись на подушку. — Просто в глаза светит. Или… ну, неважно, занимайся.       Марин, поправив очки, качает головой, но не спорит. Тянется, кончиками пальцев касается его волос. Сначала ленивым движением поверх, потом пальцами между прядей, нежно, ласково, едва касаясь кожи головы. Волосы, мягкие, растрёпанные, путаются. Аркаша не реагирует, молчит, но взгляд мутнеет — сон всё-таки берёт верх. — Ты щас вырубишься прям тут, — усмехается Марин. — Ничего я не… — Я тащить тебя в спальню не буду, будешь спать тут, на диване, — замечает он и видит, как Аркаша уже не может продолжать эту битву со злодеем-невидимкой, поэтому добавляет почти шёпотом: — Иди сюда.       Аркаша недовольно морщится, хмурится, будто хочет возразить, но не справляется: держится ещё секунду и всё-таки двигается ближе, ложится на грудь Марина, поджимает ноги, скрещивает руки и чуть ли не моментально проваливается в сон. Дышит размеренно, спокойно, прижимается щекой, поудобнее устраиваясь. Пальцы продолжают поглаживать, успокаивать каждым прикосновением, а сам Марин возвращается к проекту.

***

      Шаг, ещё один. Аркаша подходит быстро, оказывается слишком близко, чтобы сделать вид, что просто подошёл поговорить, просто хотел пошутить, подколоть. Марин отвлекается от телефона, смотрит вопросительно, приоткрывает рот, чтобы сказать, но не успевает. Секунда — и Аркаша неловко прижимает руками-палками к себе, обнимает, пряча лицо в изгибе шеи. Марин замирает в ступоре. Он чувствует сбитое дыхание кожей, слышит бешеный стук сердца, ощущает повисшее напряжение, неуверенность. — Я тебя люблю, — на выдохе.       Ни тени шутки, издёвки, подкола, ни капли полутона. Чисто, прямо, робко.       Марин не сразу отвечает. Он сначала не верит, что Аркаша сейчас всерьёз, не между строк, что так прямо говорит о любви, проявляет тактильность и не стесняется этого, не прячется за отговорками. Марин, убрав телефон, кладёт ладони ему на спину, скользит пальцами по футболке, легонько надавливая, обнимает в ответ нежно и трепетно, прикрывает глаза и не сдерживает ласковой улыбки. — Я тоже тебя люблю, — просто, открыто. И добавляет, проверяя правдивость момента: — Всё хорошо? — Ну помолчи ты, — сжимая в объятиях сильнее, просит Аркаша, явно смущённый своей показанной уязвимостью.       И Марин, не скрывая широкой улыбки, молчит, крепко прижимая к себе.       Проходит несколько минут, когда Марин, сформулировав мысль в голове, начинает говорить, несмотря на аркашино смущение: — Я знаю, что ты любишь похвалу, подарки и объятия, хотя ведёшь себя как ребёнок, постоянно отрицая это, — шёпотом, с доброй улыбкой. Аркаша, расслабившийся, обнимает крепче, словно пытаясь остановить. — Молчи, пожалуйста. — Я знаю, как тебе всё это важно.       Аркаша ведёт холодным носом по шее, мотает головой, будто бы боясь принять важные слова, поэтому Марин шепчет, восстанавливая редкое чувство покоя: — Всё, — и с улыбкой добавляет: — Молчу.