Грязь

Их отношения начались как сказка. Адриан Агрест, сын знаменитого дизайнера, и Маринетт Дюпен-Чен, подающая надежды студентка-дизайнер. Он — золотой мальчик с идеальной улыбкой, она — лучик солнечного света, наивная и добрая. Они встретились на одном из показов его отца. Он был поражен её искренностью, её настоящим, не изуродованным светским лицемерием талантом. Она увидела в нём не манекен, а одинокого юношу, запертого в золотой клетке. Они были спасением друг для друга. Он открыл ей мир высокой моды, роскоши и возможностей. Она подарила ему простые радости: домашние завтраки, прогулки под дождем, смех, который не нужно форсить. Он был её музой, она — его якорем. Но золотая клетка все же была крепче. Габриэль Агрест, одержимый памятью о покойной жене, видел в сыне лишь инструмент для воплощения своих амбиций. Давление было невыносимым. Каждое "нет" Маринетт его отцу, каждая их попытка вырваться на свободу, заканчивались скандалом, шантажом, манипуляциями. Адриан начал срываться. Первая таблетка, которую он принял "просто чтобы расслабиться" после ужасной ссоры с отцом. Потом кокаин, чтобы "быть на высоте" на очередном важном мероприятии. Маринетт видела, как он меняется. Её нежные уговоры, её слезы, её попытки помочь — он воспринимал их как упреки, как ещё одно давление. Он стал лгать. Пропадать на сутки. Стал раздражительным, резким. Кульминацией стал день большого показа. Габриэль при всех унизил эскиз Маринетт, назвав его "любительской мазней". Адриан, затуманенный наркотиками и страхом перед отцом, не вступился за неё.. Он стоял и молчал. А вечером, когда она, униженная и разбитая, пришла к нему, он был под кайфом и в компании таких же "друзей". Адриан обвинил её в том, что она "тянет его на дно", что её "мещанские мечты" мешают его карьере. Это была последняя капля. Она устала.. она больше не боролась, видя, что это нужно только ей. Она ушла, хлопнув дверью. На следующий день она собрала вещи и исчезла. Сменила номер телефона, заблокировала его во всех соцсетях. Её карьера дизайнера была разрушена — Габриэль Агрест позаботился, чтобы её имя стало синонимом непрофессионализма. Адриан.. пытался искать её, но тщетно. Чувство вины, стыда и потери съедало его изнутри. Наркотики из "способа справиться" превратились в единственный смысл. Он скатился на дно. Отец, поняв, что сын больше не может быть "лицом бренда", отрекся от него, отрезав все финансы. И вот он, Адриан Агрест, в дешевом баре на окраине Парижа, в куртке, пахнущей дешевым сигаретным дымом и отчаянием. Он пил, пытаясь затопить память. Потом потянулся за стаканом, и его пальцы встретились с пальцами.. Маринетт?.. Нет. Это не она. Не Маринетт. Просто девушка. Девушка с синими волосами, которые в полумгле казались черными, и с глазами, в которых тонули такие же, как он, потерпевшие кораблекрушение. Это же просто жуткая грязь, неужели, ты не чувствуешь кожей? Она чувствовала. Он видел это по тому, как она вздрагивала от каждого прикосновения, словно ее кожа была содрана. Они были двумя кусками шлифовального камня, пытавшимися сточить друг с друга остроту одиночества. Получалась только пыль. Грязь. В её глазах не было света. Была такая же, как у него, пустота. Это была минутная слабость. Отчаянная попытка прикоснуться к призраку, к тени той, кого он потерял. Их диалог состоял из полуфраз и многозначительных взглядов. Они понимали друг друга без слов. Два потерпевших кораблекрушение, нашедших друг в друге хоть какое-то, пусть и грязное, оправдание для того, чтобы продолжить существовать. И когда он повел её в её убогую комнатку, заваленную эскизами, которым не суждено было воплотиться в жизнь, он делал это не для удовольствия. Он делал это, чтобы наказать себя. Чтобы в её криках услышать её крики. Чтобы в её синих волосах утопить память о тех синих волосах, которые он когда-то любил больше жизни. И она, эта незнакомка, позволяла ему это. Потому что в его саморазрушении она видела отражение своего собственного. Они были друг для другом зеркалами, отражающими самое дно. И в этой грязной, отчаянной близости было больше правды и боли, чем во всех их прошлых, "чистых" и лживых жизнях.

***

Он лежал на спине, глядя в потолок, по которому расползались сырые пятна, как гниющая плоть города. Отблеск уличного фонаря падал на его голую грудь, подчеркивая резкие тени под ключицами. Кайф медленно отступал, оставляя после себя липкую, отвратительную ясность. Ту самую грязь, что проступает, когда смывается вся мишура. Это же просто жуткая грязь, неужели, ты не чувствуешь кожей? Он чувствовал. Каждым нервным окончанием, выжженным химическим огнем. Он повернул голову и посмотрел на спящую девушку. Её синие волосы растрепались по подушке, напоминая ему о другом силуэте, другой жизни. Но здесь, в этой комнате, они были похожи на грязную вату, вывалянную в пепле. Он осторожно поднялся, стараясь не скрипнуть пружинами. Пол был холодным и липким. Он нашел на полу свою футболку, пахнущую чужими духами и сексом, и натянул её. Со стола, заваленного смятыми эскизами и пустыми бутылками, он взял оставшуюся дорожку кокаина. Белый порошок блестел на грязном зеркальце, как насмешка. Дай мне ещё кокаина и налей мне немного виски. Но виски уже не было. Как и сил. Он прислонился лбом к прохладному стеклу окна. Где-то там, в другом конце Парижа, жила Маринетт. Настоящая. Та, что пахла свежей выпечкой и акварельными красками. Та, чью жизнь он превратил в черновик, который можно было смять и выбросить. Забыть, что на самом деле я всё ещё люблю другую. Но забыть было невозможно. Это воспоминание было острее любого ножа. Оно жило в нём, как заноза, вокруг которой наросла гниющая плоть его нынешней жизни. Он услышал шорох. Девушка проснулась. Она смотрела на него в полумгле, и в её глазах не было вопроса. Только та же знакомая усталость. — Уходишь? — её голос был хриплым от криков прошлой ночью. — Да. — Вернешься? Он не ответил. Решить, что всё это неважно, послать все чувства на хуй. Но чувства.. они возвращались, как рвотные позывы после долгого запоя. Он вышел на улицу. Рассветный Париж был безжалостно чист. Мойщики смывали с мостовых грязь прошлой ночи. Он шёл, куда глядели глаза, и чувствовал, как эта грязь прилипла к нему намертво. Она была под его ногтями, в волосах, в легких. Она была в его душе. И похоже, Буковски писал про нас, а может… Мы персонажи графомана, который у классиков ворует сюжеты. Сюжет его жизни действительно был украден — украден у того золотого мальчика, которым он был когда-то. И теперь его переписывал пьяный графоман, не знающий другого слова, кроме "грязь". Он остановился у моста через Сену. Вода внизу была темной и мутной, обещающей забвение. Есенин кровью писал последние строки — я напишу слюной. А у него не было даже слюны. Только горький привкус яда и пустоты. Он достал из кармана телефон. Последняя смс от отца, отправленная месяц назад: «Ты — позор для нашей фамилии». Он пролистал контакты. Её номер был удалён, но он помнил его наизусть. Его пальцы замерли над экраном. Что он мог ей написать? Извиниться? Рассказать, как он разбит? Она уже знала. Она видела это в нём тогда, в тот последний вечер. Она видела эту грязь, проступающую сквозь его позолоту. Он сунул телефон обратно в карман. Возвращаться в бар к той девушке? Продолжать этот грязный цикл? Запей мою сперму колой, и мы снова начнём сначала. Вместо этого он просто пошёл вперед. Без направления. Без цели. Просто шел, неся на себе всю тяжесть этой грязи, этой пародии на жизнь. Он был своим собственным памятником саморазрушению. И самым ужасным было то, что он уже не хотел очищаться. Потому что под всей этой грязью не оставалось ничего. Лишь пустота, которая кричала одним-единственным вопросом, обращенным к самому себе, к миру, к призраку Маринетт в его памяти: Неужели ты не чувствуешь этого?