Пред иконами

Ты не для всех.

Ты не про всех.

  Мы встретились как отражение. Свет и тьма. Крик и пустота.   Моя пустота беззвучна. Иногда она наполнена воплями о пощаде, у кого-то – о любви. Пощада и есть любовь. Но любовь не будет пощадой. Тяжелая правда.   Её не можешь спасти даже ты, Джимин. Я обречена. Теперь, моим наказанием будет чахнуть в своей комнате два на два, да лежать в потолок плевать.   Я ввалилась в стены церкви еле держась на ногах. Мне было слишком хорошо, чтобы описывать это словами. Пьянство – грех. А я пьяна. «И не упивайтесь вином, от которого бывает распутство; но исполняйтесь Духом» – только вот Дух слышать не хочет. Может, лишена я всего святого? Остатки сакрального отняли у меня ещё тогда, когда впервые в болото упала – жизнь познала. Увидела чистоту священного пророка и просветилась.   Или же – на тебя взглянула. С блестящими от волнения глазами, за вовсе чужого человека, прям как по инструкции Писания Святого. За спиной хрупкой – Святой Отец, жилистую руку на плечо укладывает. Он сразу знал, что надежды во мне нет.   Разлепляю глаза и вместо толстых стен церкви вижу затхлый номер мотеля. По спине скатывается холодная капля пота, и расстёгнутая рубаха неприятно липнет к коже.   Складываю дрожащие руки в молитве. На лице – кривая ухмылка, на душе отвращение. Одним словом – грязь. Теперь ты смотришь на меня слишком пристально, слишком испепеляюще. Так, как смотрят на безбожника, что колени перед иконами стирает. Я – пред тобой. Размыкаю сухие побелевшие губы и от натяжения на них образовывается трещина. Слизываю кровь, ощущаю привкус метала на нёбе. Провожу языком по зубам, оставляю красный след на них. Ты кривишься. Неужели? Глубокий хрип вырывается прямиком из груди, словно не веря, что способен на такие слова: О, милый Господи. Спаси да сохрани. Во имя Отца, Сына и Святого Духа…   В середине исповеди смеюсь, более истерично. А я ведь почти поверила в чистоту слов своих. Почти. На грани. Взгляд вбок кидаю. Для тебя это серьёзно. Для меня – очередной стишок. Продолжаю, шипя:   Исполни моё заветное желание: хочешь, душу забери, хочешь – тело. Лишь подай драгоценную мою как дары неприкосновенные. Аминь.   Я окончательно теряю рассудок. Вязкая слюна катится вниз по горлу, пока прикрываю глаза. Не хочу видеть этого. Глаза же зеркало души. Ими ты видишь все земные пороки, людские, свои. И верить не хочешь – выкалываешь зеницы.   Ты смотришь на меня помутнённым взглядом. На лоб падают пряди смолисто чёрных волос, а сама ты нарочито громко цокаешь языком. Не обязана ведь здесь сидеть, Джимин. Почему продолжаешь? Мучаешь моё и без того больное сердце своим присутствием и тихим, сбивчивым дыханием от каждого упущенного миллиметра между нами. Ты всё так же красива. Как и тогда.   Мой язык подвешен. Ну, конечно, я ведь пьяна. Главное – руки не связаны. И то хорошо. Незаметно крадусь ладонями к твоему запястью, как змея, готовая защищать своё детище – сознание, в которое ты так нагло влезаешь.   Я не распущена. Ни в коем случае. И никаких «но» здесь не будет, Джимин, тебе ведь не нравится, когда я веду себя фривольно.   — Встань, Минджон, — ты хватаешь край кофты, тянешь вверх. Ноги мои свинцом налитые, с одной на другую переминаюсь.   Белок в глазах налился алым. Я гляжу на тебя не моргая. Говоришь про катарсис, и слова как остриё ножа. Твоё тело наполнено пороками, шепчешь, а смех рвётся из груди. От чего же ты меня будешь избавлять, о милая Джимин? От греха или всё же от самой себя? В комнате словно запах благовоний расцвёл. Как и тогда. Ночь, когда прижималась к холодной стене монастыря, и тонкое одеяло сползало с плеч. Запах воска наполнял общую спальню и скрип половиц стал чем-то привычным. Ты подкралась бесшумно, так, дабы послушниц не разбудить. — Заплети, — требуешь и ленту атласную протягиваешь. Знаешь, что не могу к тебе прикасаться, но с чего-то подходишь именно ко мне. Сон – ни в одном глазу, будто ходил где-то по тёмным коридорам, но комнаты избегал. Сползаю с кровати, ведь ноги дрожат, и за тобой плетусь. Старенький табурет скрипит под твоим худым телом, Джимин. В мутном зеркале напротив наши уставшие лица, бледные, словно церковные свечи перед началом службы. Волосы твои тяжелые от влаги ночи. Пальцы в них тонут – распутать пытаются. Цепляюсь за тонкую цепочку с крестиком. Хватаешься за него как утопающий за спасательный круг. Будто от меня защититься пытаешься – обеими ладонями держишь, к губам подносишь. Пока в косу локоны переплетаю, стараюсь не дышать. Боюсь, что Бог услышит. Лишь лентой туго затягиваю, не отпускаю. Не могу заставить руки слушаться. — Молишься? — шепчу. — А ты нет? — язвишь. — Уже давно, — выдыхаю со смешком. Молитва твоя несуразна. Может, даже проклятие. Только вот, чего ради? Огородить кого пытаешься, Джимин? Чего же будишь посреди угрюмой ночи ради волос твоих чёртовых, коль проклятия в спину кидаешь? Кажется, тогда и путь назад нам преградило.   Сейчас же где-то в углу с потолка капает – на улице ливень. Комната никак не спасала от наступающей бури, а сквозняк лизнул голые пятки. Я поёжилась. Ты раздражённо втянула воздух.   Этого ли хотел Господь, Джимин? Твоего гнева?   Или же твоей похоти?   Чувствую горячее дыхание на своей шее. Кажется, я в бреду. Не можешь быть так близко ко мне. Это неправильно. Так говоришь ты; так говорят иконы пред нами: их осуждение ощущается кожей, словно табун мурашек под лопатками. Но я не отстраняюсь. Пока ты ищешь ответ от Бога в недрах души своей, я давно от веры отреклась. А мне даже не жаль.   Твоя рука невесомо ложится на моё солнечное сплетение, и я знаю – началось. Не очищение – твоё принятие. То, что и не люди мы вовсе. Тени, образы, портреты… что-угодно, кто-угодно, но не существа разумные. Мы можем подселиться как незаметные вирусы в поиске хозяев и вины не ощутим. Паучьи пальцы крадутся вверх, пересчитывают рёбра, ледяная ладонь останавливается где-то в области сердца. Дышишь отрывисто, будто тебе кислород перекрыли. Теперь твои молитвы лишь против тебя обернулись. Я нагло улыбаюсь – занавес. Где же он, твой заветный катарсис? Может, потерялся в прослойке миров. Воздух гуще стал, ты – уже за гранью анафемы.

Такая же, как я.

Такая же, как ты.