Cigarettes in the room

Костя целует до исступления, пока по подбородку не течёт слюна, пока губы не заболят, пока выходящий сигаретный дым не кончится. Юра отстраняется почти через силу, будто одурманенный, делает глубокую затяжку самокрутки и вновь тянется за поцелуем, смазывая его с губ на щёку. Во рту от сигары остаётся горькое, едва ли сладкое послевкусие. Нос обжигает сырой вонью и кислостью. Костя тихо стонет, морщась от вкуса, но продолжает наседать, вжимая любимого в холодную стену. Он гладит длинные русые волосы, медленно отводит чужую руку с самокруткой в сторону, опуская её в опасную близость с хлопковой простыней. Отстраняется, вдыхая грязный от дыма и пыли воздух, неловко отводит глаза и выхватывает сигару, чуть стряхнув пепел на белую ткань. Костя делает затяг. Короткий, резкий, глубокий. Медленно выдыхает, выпуская дым кольцами. Юра заинтересовано смотрит на дымные колечки, резвеивает их рукой, после чего тормошит любимого за волосы. — Эй, — недовольно тянет Костя, всё равно ластясь под худющую, едва ли грубую ладонь. — Я тебе не ребёнок. — Но ты всё ещё гораздо младше, — блаженно улыбается Юра, смахивая с мокрых опухших губ слюну. — Пусть и куришь. — И целуюсь хорошо, — в шутку дополняет Пленцов, делая короткую тяжку. — И хорошо целуешь, — подтверждает Юра, скидывая волосы на плечо и запрокидывая голову назад. Он глубоко вдыхает остатки сладкой сырости сигарет, вонючую пыль и холод из приоткрытой форточки. Костя садится на колени, лениво тянется, звонко хрустнув локтями. Опирается на свободную руку, скривившись спиной. Оба молчат. Слов для них попросту нет, да и они им почти не нужны. Чувства они озвучивают своими неловкими действиями, глупыми встречами глаз и короткими перебрасываниями простых и кратких фраз. За окном — мороз и темень. Вдали воют бездомные псины, измученные холодом и ранним снегом. Утром наверняка они все будут озябшие, а на дорогах и тропинках будет грязь. Косте завтра в институт. Юра снова будет один до самого вечера, до самой темноты. Впрочем, ему ли не привыкать. Костя глубоко вздыхает, кидает истлевший окурок в грязную пепельницу, берет новую самокрутку с платка рядом и, чиркнув спичкой, закуривает. Эта пахнет куда приятнее. Трава, ягоды и дерево. Видимо, эта из хмеля и каких-то очередных ягод. Да не важно. Костя облизывает истрескавшиеся губы, затягивается и медленно выдыхает. Почему-то именно такие сигареты он любит и почти убеждён, что туда Вышивкин добавляет какой-нибудь морфин или что-то такое, чего сам не знает. — Я ног не чувствую, — вдруг разрывает молчание Юра, прикладывая руки к голове. — Ну почему-у-у… Юра почти ноет, закатывая глаза и недовольно морщась. Ноги-то он чувствует, только снова не может ими двигать. Ни согнуть в коленях, ни пошевелить пальцами, ни поднять бедро. Чувствует противное покалывание, «белый шум» и пронзающую боль при попытке хоть как-то ими подвигать. Вышивкин чуть хнычет, скорее, даже скулит и чахнет прямо на глазах, скрючиваясь над постелью. Костя молчит. Коротко затягивается, оставляя сигарету меж губ, и, поелозив на скрипучей кровати, кладёт чужую ногу на свои собственные. Несильно давит, царапая сухую кожу зацепками-мозолями, жёстко проезжается до колена по больному месте, вырвав из Юры жалкий рваный стон, и снова начинает поглаживания от щиколотки. — Прости, что больно, — неловко извиняется Костя, достав изо рта самокрутку. — Вот, бери. Он протянул потлевшую на треть папиросу Юре. Второй её быстро взял и, едва кивнув, затянулся. Слишком сладкая, и он, в отвращении скорчив рожу, морщится, чуть кашляет и всовывает сигару обратно Косте в губы. Откидывается на холодную стенку и шумно выдыхает от неприятных ощущений «массажа».