Бабочка в янтаре

Я бы тебя на руки взял,

я бы тебя взял и унес,

тихо смеясь на твои "нельзя",

вдыхая запах твоих волос.

И, не насытившись трепетом тел,

стуком в груди нарушая тишь,

всё просыпался бы и глядел,

плача от радости, как ты спишь.

Я бы к тебе, как к ручью, приник,

как в реку в тебя бы вгляделся я.

Я бы за двести лет не привык

к бездонной мысли, что ты моя.

Если бы не было разных "бы",

о которые мы расшибаем лбы.

Герман Плисецкий, 1956

— Бля, ну и где этот твой кент? — Да щас придет, пжи. — Уже полчаса стоим! Холодно пиздец… Паша закатывает глаза и стряхивает пепел на асфальт. Передергивает плечами, прячет подбородок в спортивку. В этом году как-то резко похолодало. Димас с Серым продолжают препираться. Паша выдыхает дым в небо, но его загораживают зеркальные стены высотного здания. Нахрена этот тип позвал их сюда, и нахрена Паша согласился. Серый орет что-то про бабу, которую вчера склеил, и они с Димасом уже гогочут. Паша усмехается на автомате, хотя даже не слушает их. Надо было после работы сразу валить домой. Он принюхивается к воротнику — опять все пропахло бензином и старой резиной, — и хочет завалиться спать. Но пацаны не поймут. Он делает еще одну затяжку и снова смотрит наверх — на окна, в которых отражаются тяжелые тучи и чужие, правильные жизни. — Ржавый, гляди, — Серый толкает его локтем и кивает на вход бизнес-центра. — Видал, какое пальто? Я б в таком тоже как босс смотрелся. Паша хмыкает, щелкает пальцем по сигарете и пепел летит под ноги. Пальто и правда зачетное и сам мужик весь на стиле: стрелки на брюках, туфли, вылизанные до блеска, часы на правом запястье на вид дороже, чем Пашина почка. Дым попадает не в то горло — Паша знал только одного человека, который всегда носил часы на правой руке. Он нервно скользит взглядом выше и ноги рефлекторно дергаются вперед, но успевают притормозить. Паша не сразу понимает. Это что-то на уровне инстинктов и подсознания. Как когда переезжаешь в новую квартиру и шлепаешь ладонью по стене в поисках выключателя. А он теперь вообще в другом месте. Просто ты видишь что-то знакомое, что-то родное. И бессознательно к нему тянешься, а уже потом думаешь. И вообще не сразу понимаешь — просто знакомый силуэт, спокойный уверенный шаг, как он голову чуть склоняет, когда слушает собеседника, как смотрит внимательно, но будто сквозь. Паша вздрагивает от боли. Сигарета падает на асфальт, а палец горит от ожога. Он прячет руку в карман, потому что ее начинает трясти. Наверное, от холода. По-хорошему, перестать бы пялиться. Еще лучше — свалить нахрен отсюда. Ветер задувает под ветровку, и Паша отмирает. Подойти? Позвать? Помахать? Хоть что-то, пока не ушел. Паша дергается на месте и тут же замирает — ловит на мгновение чужой взгляд в свою сторону — холодный, как и всегда — как и для всех. И понимает: не надо. Люся поворачивается к своим коллегам, или подчиненным, говорит что-то коротко и садится в машину. Дверь закрывается мягко, почти беззвучно, и также беззвучно трогается с места авто. Беззвучно и безразлично. — Ржавый, ты че как пришибленный? — хрюкает рядом Димас. Серый уже о чем-то переговаривается со своим кентом. Паша сильнее кутается в ветровку и огрызается: — Да ниче. Пойдем, че стоим-то.

***

Во дворе почти никого. Бабки разошлись раньше положенного, а детей, наверное, родители по домам разогнали — темнеет рано. Только самодельные качели неторопливо скрипят, подгоняемые колючим ветром. Паша удобнее устраивается на подоконнике и прислоняется затылком к облезлой раме. Эти качели сделал Люсин отец, чтобы они с Пашкой постоянно в чужой двор не бегали, а были под присмотром. Пока они бесились во дворе до темна, за ними приглядывала Пашина бабушка. Каждый раз, когда она звала домой, маленький Паша не понимал, что она просто-напросто устала, и просился еще поиграть. И бабушка всегда разрешала. Паша сбивает пепел в банку из-под кофе и прикрывает форточку. Хлопает, чтобы она вписалась в раму и остатки старой краски крошатся ему на штаны. Паша выдыхает дым и смахивает кусочки краски на подоконник — пол потом лень подметать. Тянется к холодильнику, не слезая с окна, взгляд останавливается на оборванном и заново склеенном куске обоев. Открывает дверцу, протягивает руку за банкой пива. Жестянка холодная. Паша проводит большим пальцем по краю, касается ключ-кольца и кладет обратно. Потому что пиво недостаточно остыло (хотя лежит там уже не первые сутки), а не потому, что ему стыдно. Дверца холодильника хлопает и он начинает противно шуметь. Паша обнимает колени руками и зарывается в них лицом.

***

Ветер сегодня особенно злой. Паша отсчитывает кроссовками сто пятый квадратик плитки и возвращается ко входу здания. Обмануть себя даже не пытается — что пришел сюда случайно. Курить не хочется, хотя сигареты всегда усмиряли беспокойные пальцы. Высотка выглядит устрашающей, а зеркальные стены теперь отражают только тьму. Паша нервничает. Что он хочет ему сказать? Просто увидеть? Или не увидеть? Зачем-то снова надел легкую спортивку, хотя знал, что замерзнет. Но это было своего рода делом принципа — он такой и врать, что другой, не собирается. Тогда была не случайность, это его обыкновенный стиль одежды. И жизни. Уже не первый час в голове прокручивает диалог, который может состояться. Как лучше ответить, что спросить, держаться непринужденно? Не быть жалким. Кроссовки начинают четвертый (или уже шестой?) круг отсчета по стыкам плитки, как за спиной нарастает плавный звук мотора. Паше не надо оборачиваться, чтобы понять, чья это машина. Но все же он оглядывается назад. Чистые, даже в осень, шины гладко тормозят по асфальту. Дверь открывается и из нее показывается пара черной, начищенной до блеска обуви. Такая же чистая и ухоженная, как диски автомобиля. Такая же дорогая и неприступная, как ее хозяин. Паша сжимает кулаки в карманах и уже было набирается смелости поднять взгляд, как из авто выглядывает вторая пара туфель. Тоже дорогих и ухоженных. Женских. Пашу будто током отбрасывает за угол. Он наблюдает, как Люсьен подает руку своей безумно красивой, холеной спутнице, в строгом деловом костюме, с дерзким каре ярко-огненного цвета. Вот она ему точно подходит. О чем Паша вообще думал? Он быстро проскакивает через дворы и уходит подальше от этого здания. Кажется, Люсьен его не заметил. Паша молится о том, чтобы он его не заметил.

***

Об потолок бьется полудохлый комар. Стук-тук-тук. Какой же он тупой. Будет так биться, пока не сдохнет. Паша лежит на своей полутораспальной кровати, на которой спал еще в детстве. Смотрит на комариного суицидника и думает: а чего ты хотел? Она ему подходит… Тянется к тумбочке за сигаретами и цепляется взглядом за занавески в стремный синий горошек. Расцветка вообще сюда не подходит. Такая никуда не подойдет. Эти занавески еще бабушка покупала. Уж новые шторы-то он себе может позволить? Курить больше не хочется. Снова смотрит на потолок — комара уже нет. Интересно, что сейчас делает Люся? Наверное, та женщина сейчас с ним. Возможно, они тоже лежат в кровати, и она его обнимает. Положила голову ему на плечо и гладит рукой его грудь. Паша ладонью проходится по своей, спускается к животу и трогает, едва касаясь, рядом с пупком. У Люси там шрам от ножевого. Он его получил в десятом классе, когда заступился за Пашу в разборке с соседней школой. Провокатором была шайка Паши, Люся его собой прикрыл. Паше никогда не было так страшно. Люся истекал кровью, и все разом исчезли. А ему в одиночку пришлось собраться, вызвать скорую и вспомнить о правилах первой помощи при кровотечении, которых он никогда не знал до того момента. Пальцы осторожно проходятся по шраму и накрывают, согревая. Он хватает чужую руку и отстраняет. Смотрит и одним взглядом пытается донести: не надо. Она не обижается. Она понимающая. Люся встает. Одевается. И уходит.

***

Стробоскопы искажают решетки грильято и кажется, что они ползают по потолку как змеи. Все пространство наэлектризовано спертым воздухом. Кто-то сжимает чужие бедра. Приторно-сладкие запахи. Такие же сладкие парни. Он, как будто в невесомости — застрял без кислородного баллона и пытается зачерпнуть его из воды. Кто в клубе заказывает воду? Но сегодня Паша не хочет напиваться. В своей белой футболке с самыми обычными джинсами, он выглядит здесь, как мартышка, которую запустили в музей — совершенно не к месту. Впервые за долгое время вылез из привычных спортивок. Ему здесь все не то и все не так. Подходят излишне жеманные мальчики: этот — не то, тот — не то. Все — почему-то не то. Все — почему-то не Люся. Воду не допивает, хотя кажется, вот-вот сдохнет от жажды. Сдается и выходит. Охранники косятся, и Паша проходится привычным движением по коротко стриженному затылку. Пошли нахуй. За собой бы следили. По пути домой пинает камни стертыми носками кед. Идет дворами, хотя так дольше. Там света поменьше и получается не думать о мутных мужиках из клуба, которые клеят молодых пацанов. Хочется проблеваться. Тогда тоже хотелось блевать. Не от отвращения. От страха. Люся его к стене за школой прижал. Где они обычно с пацанами курили. Страшно было пиздец. Не из-за Люси, конечно. Из-за его слов. — Ты мне нравишься. И Пашу как парализовало. Ты мне тоже. Я тебя люблю. Я без тебя не хочу. Ничего из этого Паша ему не сказал. Стоял и трясся, как листочек на ветру. Потому что за спиной у Люси стояла шобла парней. С которыми он сдружился совсем недавно. Из-за которых Люся и получил ножевое. Паша, как жучок в смоле, завяз. Ни с места не двинуться, ни рукой пошевелить. Взглядом судорожно с пацанов на Люсю прыгал. Лягушка с сумасшествием. А Люся и не думал отступать — Люся ждал ответа. И он этот ответ получил. Паша усмехнулся. Толкнул его плечом. И ушел к пацанам. У него не было времени, чтобы подумать. Люся сам виноват, что поставил его в такое положение. Или Паша пытается оправдаться. На следующий день Паша в школу пришел с короткой стрижкой. Почти под ноль. Чтобы никто уж точно не заподозрил в нем не такого. Люся к нему больше не подходил. Хоть с фонарями, хоть — без, один хрен мысли в голову лезут. Паша себя едва сдерживает, чтобы не разреветься, как девчонка. Дергает дверь — магнит опять не работает. Поднимается по ступенькам, на которых кафель уже крошится от старости. Соседский коврик собака обоссала, поэтому у Паши коврика нет. Взбирается на свой этаж почти вприпрыжку. На последней ступеньке видит чужие, пугающе знакомые туфли. Все такие же чистые, как литые диски. И Люся все такой же чистый и ухоженный — даже сидящий прямо на полу под Пашиной дверью. У него пальто замшевое через руку перекинуто и подол немного касается грязного подъездного пола. Паша впускает его в квартиру и ему снова стыдно. Хотя Люся в пору их детства бывал здесь не раз и не два, и с тех пор ничего толком не изменилось. Хочется сказать, что он не всегда так живет, хотя это будет неправда. Хочется сказать, что скоро он переезжает. Хочется оправдываться. Хочется сказать: прости, что не убрано. Хочется сказать: прости, я не ждал гостей. Хочется сказать: прости…? Пальто Люси вешать на убогую стену стыдно и как-то не к месту. Он сам здесь не к месту. Люся. Ни в этой квартире. Ни в жизни Паши. Люся с вешалкой сам справляется — Паша периферическим зрением замечает — напрямую смотреть неловко. Пока он чай на кухне заваривает, чтобы руки чем-то занять, Люся поворачивает сразу к нему в комнату. Паша входит с двумя чашками пакетированного чая. Люся сидит на кровати. Ставит чашки на тумбу — с отбитой ручкой берет себе. Люся на него смотрит. Рассматривает. Это все так глупо. У Паши руки трясутся безбожно. Люся ловит его ладонь, тянет на себя и утыкается Паше в живот. Прячет лицо в его белой футболке. Легкие как будто копьем пробили. Вот теперь точно кислорода не остается. Паша кладет ладонь ему на макушку. И трясти от чего-то начинает сильнее. Люся чуть отстраняется. Осторожно так, как с собакой побитой, — чтобы не спугнуть. И укладывает Пашу в постель. Нависает над ним. Руки по обе стороны от него упираются. И снова смотрит-смотрит-смотрит. Опускает голову и утыкается Паше в шею. Паша вцепляется в его спину озябшими пальцами. И начинает трястись, содрогаться. Каждой мышцей и сухожилием. Жмурится и не может остановиться. Об потолок снова комар бьется, колотится. Пашу этот звук чуть успокаивает. Он берет себя в руки, собрав последние капли гордости, и меняет их с Люсей местами. Теперь Паша над ним, а Люся все взглядом гипнотизирует. Паша целует его в грудь через рубашку. Получается неуклюже. Спускается ниже, к животу, и еще ниже. И замечает. Люся совсем не возбужден. Сейчас Люся хочет его. А не секса с ним. Он осторожно тянет Пашу наверх. Паша не сопротивляется. И укладывает на плечо так, как Паша представлял себе на этом месте чужую женщину. Которой сейчас рядом с Люсей нет. Потому что с ним сейчас Паша.

***

Они едут в машине Люси. Паша не знает, куда, и ему все равно. Он Люсе больше, чем себе доверяет. У Люси в квартире все дорого и богато. Взгляд за все сразу цепляется, особенно — за окна во всю стену в гостиной. Паша не чувствует себя неловко. Не стесняется брать вещи. У Люси он всегда чувствовал себя комфортно. Все, что есть у Люси — принадлежит ему. Так было всегда. И не изменилось сейчас. Он знает, что не один это чувствует. И знает, благодаря кому. Люся говорит, что ему нужно отлучиться ненадолго и оставляет Пашу одного. Паша садится на пол, напротив огромного панорамного окна. На белый мягкий ковер с нежным ворсом. На который даже в носках ступать страшно. Улыбку сдержать тщетно пытается, в колени лицо прячет, потому что не может перестать улыбаться. Он чувствует себя, как любимый ребенок. Который не заслужил быть любимым. ​​Он не знает, как это чувство испытывать. Он его ощущает, но не знает, что с этим делать. Поэтому прячется от себя. Паша думает-думает-думает. За окном розовый закат расплывается. Сегодня облака, а не тучи. Когда успело стемнеть? Ключ поворачивается в замке, и Паша вздрагивает. Оборачивается: Люся руки разводит в стороны, как тогда, в детстве. Все с тем же с невозмутимым лицом, только краешек губ неуловимо дергается. Паша вскакивает и несется к нему через весь дом. Запрыгивает на него дикой, проворной обезьянкой. Запрыгивает и цепляется маленькими пальчиками за плечи Люси. Которые натирает тяжелый рюкзак с молнией Маккуином. Люся крутит его, хотя сам не сильно выше Паши. Паша откидывает голову и смеется. Ветер задувает рыжую челку ему в глаза, он отфыркивается и продолжает смеяться-смеяться-смеяться. А маленький Люся смотрит на него и дергает верхней губой едва заметно — только Паша знает, что он сейчас улыбается.

***

Люся прижимает Пашу к стене за школой и говорит: — Ты мне нравишься. Пашу его слова парализуют. Он стоит и трясется, как стебелечек. Потому что за спиной у Люси на них смотрит шобла парней. С которыми он сдружился совсем недавно. Из-за которых Люся получил ножевое. Паша, как бабочка в янтаре, вязнет. Ни с места не двинуться, ни лапкой пошевелить. Взглядом судорожно с пацанов на Люсю прыгает. Стрекоза-попрыгунья. А Люся и не думает отступать — Люся ждет ответа. Паша за рукав его пиджака цепляется. Из которого Люся почти уже вырос. Открывает рот, закрывает, не сказав ни слова. Переводит взгляд на парней за спиной у Люси. Сжимает пальцы на чужом пиджаке посильнее. Смотрит Люсе в глаза и говорит: — А я тебя люблю.