затяжной бред

— Перед разрезом стебли необходимо промыть в воде с экстрактом корня аконита, чтобы шептуха не кричала в котле, — гипнотизирующим тоном продолжает Риддл, подвигая к нему стакан с водой. Гарри тупо смотрит на корень аконита, на нож в руке. Иллюзия реальности отслаивается по бокам, как ободранные обои, и он, в нелепой попытке избавления, режет по той ножом, тупо дергая лезвие в воздухе. Том мягко перехватывает его руку, улыбаясь уголками губ, и возвращает её на доску, настойчиво подкидывая не нужное ему растение. — Необходимо разрезать до выделения пятнадцати миллилитров сока, — его тон такой обычный, такой будничный. В голове взрывается клубок диссонанса, затуманивает мысли, и он просто режет. Ровные, аккуратные движения ложатся в шаблон кривой картинки реальности. Он отмеряет мерной ложкой миллилитры, выливает содержимое в воду, кладёт туда стебли шептухи. — Отлично получается, — зачем-то хвалит его ряд ровных зубов, — Теперь нарезай стебли мелкими кубиками и кидай в котел. Вот так, молодец, — Гарри смотрит на потемневшее зелье и берёт серебряную ложку, когда мозг внезапно вспоминает про чужой монолог о тринадцати движениях по часовой стрелке. — Зелье готово, — произносит Риддл и достаёт палочку. Вспышка яркой боли воспоминаний пронзает разум. «Поклонись, поклонись, Гарри» и луч смертельного проклятья. Министерство, Сириус. Он не думает, не выхватывает свою в ответ (слишком далеко — за ним следят — та должна быть в кармане, если он не хочет словить парализующее за попытку бунта) и просто кидается всем телом на врага, опрокидывая стул и тело на пол, что стукается макушкой о стену с хрустом. Тёмные глаза расширяются от боли на мгновение, но подросток остаётся покорно лежать, хотя должен кинуть как минимум круциатус. Лишь перехватывает его напряжённые руки и тянет на себя, заставляя переключить внимание на то, чтобы не свалиться следом. — Думаю, тебе стоит аккуратно встать и отойти от меня, если ты не хочешь получить шальное проклятье из наставленных палочек, — дружелюбно произносит монстр с лицом терпиливого ангелëнка. Гарри, по неясной причине, повинуется и, высвободившись из некрепкого захвата, встает, держа ладони на свету. Остальные ученики медленно опускают оружие, возвращаясь к готовке. Слизнорт ничего не говорит, лишь встает с парты и подходит к нему, держа в руках зелье, будто происходящее — совершенно нормально. Никто ничего не говорит, будто происходящее — совершенно нормально. Он принимает флакон и вливает внутрь возможный яд, — мозг не чувствует вкус — будто все — совершенно нормально. — Риддл, Поттер, вы закончили! — произносит преподаватель, одобрительно кивая содержимому котла, — От обучающегося под присмотром Тома я и не ждал чего-то иного. И всë. Гарри продолжает стоять между партами, не собираясь приближаться к чудовищу. Но тот самостоятельно встает, самостоятельно подходит к отшатнувшемуся парню и самостоятельно берёт его за дрожающую ладонь, выводя из класса. — Пусти, — гневно произносит Гарри, параллельно вырывая руку. Том ничего не говорит, лишь снова улыбается уголками губ. Они куда-то идут: пространство по обыкновению плывет перед глазами под нарастающую мигрень. Стены искажаются, светятся по контуру, и он с лёгкостью может предсказать пребывание в боли через несколько минут. Он моргает и хватается за волосы, пытаясь оттянуть ощущения вонзившегося в мозг ножа. Перед ним материализуется медиведьма и насильно вливает флакон, грубо расцепив челюсти пальцами, когда он не реагирует на попытки коммуникации, не доходящей до адресата. За всем наблюдают глаза монстра цвета пространства вокруг сонного паралича, и от очередного пережитого перед врагом позора ему крутит живот стыд. Стыд не перед социумом, не социальными обязательствами, а перед собой и полному несоответствию идеалам. Перед сном у него вновь отбирают палочку, и он уже не способен сопротивляться. Его насильно пичкают умиротворяющим зельем, доводя до состояния слабого оцепенения и невозможности грамотно расценивать импульсы. — Куда палочку? — отчаянно спрашивает он, подрываясь на кровати и почти кидаясь на Риддла, не упав на пол только благодаря поймавшим его рукам. Он слышит усталый, раздражённый вдох, и маска доброжелательности течёт рябью, оставляя Гарри возможность секунду любоваться более соответствующим внутреннему миру лицом. — В прошлый раз ты едва не убил меня во сне. Хорошо, что соседи откачали, — объясняет Том с выражением возвышенности святого мученика, что совершенно тому не подходит. — Почему ты здесь? Почему я здесь? — через час спрашивает Поттер, грубо отодвинув чужой балдахин. Спрашивает об этом в первый раз за полные две недели пребывания в непрекращающемся кошмаре, что кажется возможным разрушить, лишь разрезав череп. Том поднимает глаза от книги и жестом предлагает сесть рядом. Гарри не понимает, но подчиняется. — Ты здесь потому, что наше государство ввело политику обязательной реабилитации жертв войны, которую школа была обязана принять. Я с тобой потому, что вызвался быть твоим тьютором за казённые деньги. Гарри непонимающе моргает. Происходящее не находит отклик в мозге. Том принимает это на свой счёт и сжимает челюсти. — Во время учебы нет способов зарабатывать, так что я воспользовался шансом. К тому же, это будет неплохим опытом для моей будущей карьеры, если я решусь однажды преподовать. Твой случай достаточно уникален по своей природе. Поттеру легче принять это объяснение, поскольку в сердобольность и бескорыстность монстра он точно не верил (пусть всегда понимал, что дело не в этом). Но он в принципе ничего не понимал, поэтому доверять обрывками разрозненной, фрагментарной информации было трудно. А доверять монстру — невозможно. Утешало лишь то, что, убей его юный Волдеморт, того без проблем вычислят как самого причастного к нему в этой псевдореальности. И он, трус, терпел. Больше не пытался задушить во сне руками в отсутствии оружия. — Тьютор? Что такое тьютор? — цепляется он за незнакомое слово вместо озвучивания действительно важных вопросов. — По сути, академический наставник. Хотя, в твоем случае, я ещё и няня, — беззлобно подначивает он, пока у Гарри все в груди цепенеет. Тьютор-Волдеморт. Его физическое тело явно под слишком хитровыебанным проклятьем, потому что такой бред он сам бы не спродуцировал даже со вспомогательными веселящими средствами. — Какой сейчас год? — внезапно спрашивает Гарри, потому что он действительно не знает. Мысль пробегает быстро, но сразу цепляется фокусом внимания: если тут молодой Волдеморт, молодой Слизнорт и молодой Дамблдор, то его поместили в пародию на прошлое. Том поднимает брови. — Тысяча девятьсот сорок третий. Это звучит как эшафот, как гильотина над головой, и Поттер грузно оседает на кровать. Вообще не укладывается. — А ты думал?... — спустя пару минут наблюдения за его душевными метаниями, осторожно спрашивает Риддл. — А я думал, что в тысяча девятьсот девяносто седьмом. — Ох, — внезапным междометием отвечает Том, видимо растеряв свой талант к красноречию (Гарри знает его, знает, какие горы сворачивает сейчас и какие океаны выпьет Том в будущем благодаря этому навыку) в темноте двенадцатого часа. Спустя минуту, — И какое оно, будущее? Тёмные глаза, бездонные в ночи, выглядят абсолютно любопытствующе. Так слушают фантазии психически больных психиатры, так читают тру-крайм юные леди, щекоча мозг вариантами людских отклонений. Том сам — огромное отклонение, бельмо на глазу мира, поэтому такое внимание оскорбляет сильнее. Он не думает о последствиях (какие последствия могут быть в бреду?), поэтому медленно произносит, вкладывая вес в каждое слово. — Будущее неоднозначно. В нём есть много хорошего и...— он вздрагивает, перед глазами вспышки, — И там со мной не нянчится мой враг— брови Риддла идут ещё шире, — В нём у меня друзья и в нём ты — съехавшая с катушек пародия на Тёмного Лорда. Том начинает смеяться, и этот смех кажется таким заразительными, что Гарри сиплым голосом его подхватывает. — Твои фантазии на редкость проницательны, — он внезапно подмигивает Гарри. Тот остаётся сидеть, поражённый молнией в грудь от демонстрации человечности в монстре, что даже сейчас с лёгкостью признаётся в своих амбициях.