затяжной бред

Почему из всех возможных людей этой иллюзии к нему клеится Том? Вопрос риторический. Он прекрасно знает. Как минимум, это — зло, но знакомое. Остальные студенты расплываются лицами по туману непрорисованных художником черт, и, как бы он не напрягал память, вспомнить их внешность даже спустя минуту после взаимодействия он не способен. Так и должны работать нормальные сны. Он не понимает, почему ведётся на алгоритмы и правила наваждения, плывя по течению. Он — свободен в своей осведомленности об опасности. Он волен выйти за ворота Хогвартса, апарировать куда угодно и заняться чем угодно. Наверно, виной всему страх за чрезмерную реалистичность. Может ли он вообще умереть? Он ковыряет ложкой овсянку с кусочками тыквы. За годы обучения этот овощ успел приесться предсказуемостью меню, поэтому желания страдать в другой реальности он за собой не наблюдает. С каждым открытием век мир не приобретает чёткость, и равнодушие, с которым он относится к этому, пугает. Пугает без тени страха: пугает лишь что-то, скрытое в глубине воспоминаний: подавленное самосознание, потерявшее столь нужные осколки собственного я: чёткость воспоминаний. — Нет аппетита? — раздаётся над ухом, и к нему медленно левитирует кусок пирога с яблоком. Гарри медленно переводит взгляд на Риддла, по обыкновению нарушающего его личное пространства, находясь на расстоянии ближе ста метров. — С твоим лицом рядом его и не существует, как явления, — буркает он. Риддл дергается и показывает неразличимый жест кому-то другому, но Гарри не обрёл привычку обращать внимание на окружение, в котором нет Тома. — Если я сменю свою компанию на компанию прекрасной леди, ты поешь? — невинно спрашивает Риддл, будто и вправду так просто отлепится от него. Это вопрос с подвохом, за правильный ответ на который его скрутит боль? — Мы сможем выяснить это лишь опытным путём, — отвечает Поттер и почти ждет вспышку как минимум режущего. Но вместо этого шокированно наблюдает за тем, как прямая спина встает и легко уходит. Кто-то сдвигается к нему ближе по скамье, и он краем глаза видит блондинистые волосы. Не то, что бы это его интересует. Что-то не так, и это явственно сквозит в пространстве: оно то бледнеет, то взрывается искрами золота, обдавая роговицы болью. Мысли текут вялостью загустевающего на огне кленового сиропа, мир кажется завернутым в оболочку набирающего популярность пластика, и Гарри почти что чувствует себя завернутым в полиэтиленовый пакет, ещё не изобретённый в этом иллюзорном времени. Вспышки мигрени продолжают настигать, едва купируемые, но, видимо, накопительный эффект все эти зелья какой-никакой, но имеют, снижая ощущения до вполне миролюбимого сжатия черепа снаружи вместо ужаса распиливающей кость циркулярной пилы. Но чем меньше он чувствует боль, тем сильнее полиэтилен сдавливает его кожу, заставляя щурить глаза в попытках разглядеть происходящее. Он так и не притрагивается к завтраку и — как неожиданно — почти сталкивается с Риддлом в коридоре, привыкнув ходить почти вплотную к стенам во избежания резких головокружений. Он молча протягивает ему очередной флакон зелья, и что-то внутри так резко взмывается в протесте, что закаленное стекло лопается в чужих руках, обдав нежную кожу риддловских рук пылью стеклянной стружки. Он отшатывается, и впервые за все пребывание здесь Гарри видит столь явную злость на чужом лице. Он почти видит, как его прижимают к стене и нашептывают в ухо мерзкие, болезненные заклинания, но взмах Риддловской палочки, к которому он был готов видом выставленного щита, приносит лишь исцеление еë обладателю. — Да, понимаю, — медленно произносит Том, сверля его взглядом нечитаемой плоти лица, — Понимаю. Ладно. И разворачивается с явным намёком на следование за ним. Поттер почему-то не подчиняется импульсу сбежать обратно в Большой Зал и смиренно шагает. — Почему ты такой... Не злой? — вырывается из его рта прежде, чем он успевает об этом подумать. Том останавливается и оглядывается с видом усталого монаха. — А ты привык, что на тебя орут за магические выбросы? — спрашивает он без любопытства, скользя едва ощутимой агрессией усталости. Гарри задумывается и медленно произносит. — Вообще-то, да. — Вот как, — кидает он и больше не оборачивается. Гарри чувствует себя под конвоем, заходя в класс вслед за чужой спиной. — В последнее время ты показываешь удовлетворительные результаты на учебе, — внезапно говорит тот, привычно садясь рядом, — В пятидесяти процентах случаях отвечаешь правильно, что, вообще-то, с учетом всех обстоятельств — впечатляющий результат. Гарри хочет спросить: «а ты считал?». А потом хмурится. — Каких-таких обстоятельств? Риддл вздыхает и начинает перечислять, загибая пальцы. — Неясность того, где ты получал образование до Хогвартса, психоневроз военного времени, до конца не излеченное диффузное повреждение мозга магического характера и принимаемые тобой зелья, что тормозят мыслительный процесс в угоду морального спокойствия. Гарри на все это лишь хлопает ресницами. Чего? Что? За кого его здесь вообще принимают? — Не нужны мне ваши зелья, — все, что он произносит, произносит с почти ясной головой отсутствия утреннего флакона и воображаемого ведра воды, что вылилось на него чужой речью. — Если бы не они, — он кривит губы в подобие сардонической улыбки, — Ты бы не промахивался мимо меня режущими. Если бы не они, ты бы устроил здесь погром, как в первый день пребывания. Если бы не они, ты бы вскакивал от кошмаров войны и на радостях пошел бы убивать меня, в котором ты видишь кого-то...Кого-то, кого бы я тебе ни напоминал. Гарри скрипит зубами бессилия. — Удивительная проницательность. В таком случае, почему ты со мной возишься, если знаешь о моей ненависти? — Ненависть. Он испытывает ненависть к существу напротив. Том пожимает плечами. Гарри моргает и замечает тихое мерцание полога тишины — в его состоянии он почему-то стал особо чувствительным к вспышкам магии, что давало хоть и слабое, но подобие утешительного приза. Странная, чужеродная благодарность за такую сохранность секретов на миг пронзает грудь. — Среди прочих зависящих и не зависящих от меня переменных, мое пребывание рядом с тобой имеет и терапевтический эффект. Медики считают, что начало твоего излечения знаменует отсутствие настороженности по отношению к миру и, в частности, ко мне. Гарри никак не реагирует, погружаясь в себя с чётким осознанием: до конца пребывания в проклятьи он не слезет с дурманного марева. Если не сбежит. Вариант все более надежный. — Серьезно, Гарри, — внезапно говорит Том, смотря на него пронзительными, обманчиво-искренними глазами, — Здесь ты в безопасности. За твоим состоянием следит столько людей, на него выделяется столько бюджета, что чисто физически навредить тебе невозможно. Тебе завидуют буквально все в этом замке. И это говорит ему человек, стремившийся убить всех, кого он любит. Он только фыркает в ответ, и в чужих глазах проносится оттенок странной эмоции.