Сидя в сельве не думаешь о море

      Утром я собирался — вернее, вечером я так думал, что просто проснусь и пойду, — в местный пункт службы защиты индейцев. Как любой ученый, я презираю эту варварскую организацию, но у меня уже была договоренность с их служащим, что я плачу ему тридцать тысяч круизейро, а он в ответ будет сопровождать нас до сочленения Гуапоре и Каутарио, а потом я с ним — я и он — отделимся ото всех и он отведет меня до места стоянки индейцев пакаас новас — «умиротворенного» племени индейцев. Дальше мне надлежало разбираться по ситуации. Если мне удастся завоевать их доверие, они укажут на примерное место стоянки вакобо. Такие у меня, по крайней мере, были планы.       Проснулся я затемно, мне казалось, очень поздно — и как будто с похмелья пропустив целые сутки, но когда я посмотрел на часы, то обнаружил в ужасе, что на них пять сорок. Тут же у меня снова разболелась голова, но спать я больше не мог. Сон меня мучил еще сильнее, чем бодрствование. Когда я поднялся, оказалось, что моя рубашка пропиталась потом, а все руки покрыты волдырями от укусов. Пару волдырей я нащупал и на лице. Зеркала не было, и свое жалкое существо я мог только ощупать — но неохота было видеть, как мой лоб весь раздуло от этих волдырей.       У Зезе был огромный дом, и если какое слово для него и подходит, то это слово — «антиархитектурный», будь такое слово в словарях. Он был очень длинный и построен по образу мотеля — сплошной коридор, и по одну сторону от него одинаковые двери, беленькие, вернее, уже выцветшего лимонного цвета, и немного покрытые плесенью. Стараясь найти ванную, я запутался в этих зелено-белых дебрях, пока не понял, что ванной в доме нет. Стараясь никого не будить, я вышел на улицу и впервые ощутил прелую прохладу, даже легкий ветер.       Что-то потянуло меня к воротам, и я, ведомый, подошел к ним и подергал створку. Створка оказалась закрыта. Какие-то остатки ужаса все еще болтались у меня в голове после ночного гостя. Я отодвинул щеколду, задвинул ее еще раз и пошел к сараю у забора — там и оказалась ванна. Под теплой дождевой водой, которая лилась из бочки сверху, мои укусы зачесались еще сильнее. Если бы я не был привит и не пил постоянно противомалярийные таблетки, то лежать бы мне на больничной койке, но я страдал всего лишь от небольшой боли — впрочем, я пил американский «Дараприм», будь это бразильские таблетки, я бы протянул недолго.       Я подождал, приседая и листая безрадостную книгу, и вместе со всеми позавтракал. Рано утром было бесполезно идти в службу, потому что я никого бы не застал, поэтому я оттягивал свои планы, поглощая рис с подливой. Зезе был мрачен — я мог бы сказать, что он всегда такой, но скорее он всегда злобный, а тогда был именно мрачен. Профессор разговаривала со своим помощником, и я снова убедился, какая у него странная путаная речь, но профессор слушала его без тени возмущения. Возможно, геологам это простительно. Мне в их разговор встревать не хотелось, обо мне вообще все быстро забыли, и я старался о себе не напоминать, только жевал свой острый — на вкус копченый — рис.       Дождавшись девяти, я вышел. Пока я шел к службе, меня догнал велосипедист и помахал мне рукой:       — Эй. Ты откуда приехал? Ты американец?       Я сказал, что нет, и он тут же ускорился, тяжело нажимая на ржавые педали. До фиолетового вагончика службы защиты индейцев я дошел за пятнадцать минут. Вагончик отличала только надпись над дверью — живет здесь кто-нибудь или это рабочее место, разобрать было невозможно. Я постучал и в ответ услышал какие-то движения внутри.       — Добрый день. Я вам писал.       Из дверной щели показалось заветренное красное лицо.       — Не помню такого.       Он недобро осмотрел меня и порывался уже захлопнуть дверь. Люди здесь очень неприветливые, недружелюбные — это отличает их от всех остальных бразильцев, они полны нездоровой подозрительности. Кругом — враги, люди, природа, и даже сама жизнь здесь редко кого-то балует.       Но я не только писал, но еще и получил ответ, поэтому закрыть дверь я ему не дал. Не так быстро.       — Это было пару месяцев назад. Я антрополог. Вы должны меня помнить.       — Вы писали Карлосу. Карлос умер. Я про его дела ничего не знаю.       — Мне очень жаль. Может, я поговорю с вами?       Без лишних слов — говорю же, неприветливые, — он снял с двери цепочку, и я вошел. Действительно, вместе с конторой здесь было и спальное место, и склад каких-то мелких товаров: я разглядел упаковку сухого молока и сахар, а еще бутылки, и было непонятно, это его или на продажу. Меня пригласили сесть на кровать, и я послушно сел. Он почему-то решил добавить:       — Убили его.       — Ладно, — только и можно было это сказать, не говорить же опять «жалко». — У меня есть предложение к вам. Мне нужен сопровождающий, который проведет меня до стоянки пакаас новас. За вознаграждение. Дальше можете не идти.       — Доктор, я бы рад, но мне нужно разрешение от регионального управления, я без него даже разговаривать с вами не могу.       Бразильцы, особенно из той прослойки, которую презрительно называют кабоклос — сельской и глухой, — заражены дурацкой манерой называть любого грамотного человека «доктор». Я эту манеру знаю. Никакого уважения она на деле не сулит, потому что по-настоящему уважаемого человека могут называть только «сеньор». Я с болью посмотрел на служащего:       — Я заплачу вам сорок тысяч круизейро.       На это приходился почти весь мой скромный бюджет. Чем больше отдаляться от Сан-Паулу и Белу-Оризонти, тем сложнее заработать эти деньги и тем легче потратить. Что-то дрогнуло в его лице. Его лицо не могло остаться недвижимым — я знаю, какие в их службе зарплаты, — но все же оно застыло, и он сквозь зубы выдавил:       — Я не буду.       Мне не хотелось так просто сдаваться.       — Я заплачу вам наперед.       — Я не буду.       Он повторил это два раза. Глаза его подернулись туманом слепоты. Еще несколько раз я попробовал его переубедить, я обещал, что его не только не накажут, но еще и похвалят за благо для науки. Я божился, что проехал — перелетел — три тысячи километров, но все мои слова разбивались об эту тупую стену непонимания. Я не буду. Как будто Господь отнял его разум. Где-то между безумными отказами он предложил мне кофе. Я отказался.       Уже когда я покидал его убогую контору, он догнал меня возле выхода. Лицо его вдруг засияло.       — Подождите, давайте я отведу вас до вау-вау за двадцать.       — Мне туда не нужно. Это в другую сторону.       Даже в голову мне не приходило, что мне делать с вау-вау, которых тяжело отличить от белых — если здесь, конечно, вообще есть белые.       — Доктор, но вы же хотели индейцев? — разум вернулся к нему, но он был все еще непрошибаем. — Я вам делаю скидку.       — Нет, — я пятился спиной. — Потом поговорим.       Расстроенный и, что таить, злой, я ушел. Это был мой единственный проводник. Мало кто разбирается в лесах Рондонии. Если кто и заходит вглубь леса, то только чтобы потом вытащить оттуда моли с древесиной или вязанки с орехами, сплавить их по реке и продать. Такова жизнь. Люди здесь передвигаются по рекам, потому что идти пешком почти невозможно, да и совсем не нужно. Все поселки стоят на какой-нибудь реке.       Гуажара-Мирин стоит на реке Маморе. Он практически не возвышается над ней. Это значит, что каждый раз, когда река поднимается — а происходит это часто, — город начинает подтоплять. Из-за этого нижняя часть домов покрыта перманентным слоем рыжей грязи. Это та грязь, которую река принесла с немощеных улиц и размазала по стенам. Местные относятся к этому спокойно. Они не строят на века. Большинство из них уверены, что долго здесь не задержатся и скоро уедут с деньгами обратно в свою Байю или Параибу. Бог в этом им судья.       Уходя из дома Зезе, я не стал надевать ботинки, а ограничился сандалиями, и на обратной дороге мои ноги тоже быстро порыжели. Если бы я, как старики, ходил босой, ничего бы не поменялось. Капли пота скатывались с моего лба на глаза, грязь засыхала между пальцами, а работник службы нагрел меня и оставил искать нового сопровождающего.       Дорогу назад я запомнил. Сложно не запомнить. Только одна улица, от которой налево-направо отходят линии переулков. Никакой нумерации, но у Зезе — большая редкость — двухэтажный дом, и по торчащей на крыше антенне можно было увидеть его почти с другого конца безбожно длинной улицы. Если ориентироваться на эту антенну, нужно всего лишь пройти прямо мимо рынка и повернуть направо.       В начале рынка краем глаза я увидел, как ко мне снова кто-то приближается. Не успел я посмотреть сам, как он грубо окликнул меня:       — Эй, подойди сюда.       — Мы знакомы?       Он резко поравнялся со мной и встал на моем пути, так что мне сразу стало ясно: сделаю я шаг в сторону, он сделает шаг за мной.       Мне не стоило и спрашивать. Мы не знакомы. Но я узнал его, потому что среди всех низких, коричневых и бордовых лицами он был единственный высокий, черный и в очках. Он ответил:       — Да. Я приходил ночью и стучал в ворота.       Забыв, куда я иду, я отступил — он сделал шаг вперед меня.       — Что вам нужно?       — Зачем задавать такие вопросы? — он говорил тихо, но я слышал. — Передай своему начальнику, что до Каутарио вы не поедете, — я сделал еще два шага назад, на которые он сделал два своих. А потом я осмелел, отступил влево и рванул прямо от него. Смелости мне хватило даже на то, чтобы крикнуть:       — Сам ему передай. Он не мой начальник.       Кого он имел в виду? Американца Боба? Не знаю. Мне казалось, у меня теперь фора.       Вслед за моими шагами я слышал и его шаги, как будто он двигался точь-в-точь за мной, не приближаясь и не отдаляясь. Когда я повернул голову, он все еще был метрах в тридцати от меня. Но от расстояния становилось не так страшно. Я уже был в конце рынка, а значит, оставалось только повернуть направо.       — Оставь меня в покое, — я крикнул, и все торговцы тукумой и кукурузой обернулись на меня, и дальше меня уже провожали их взгляды. Кажется, он начал отдаляться, и тридцать метров растянулись до сорока и больше.       Я дошел до дома Зезе со сбившимся дыханием. Я постоянно ускорялся, потому что с какой бы скоростью я ни шел, этого было недостаточно. Под конец я уже позорно бежал, зная, что у меня нет ключей, хотя моя фора стала совсем уж большой. Но мне открыли сразу. Я даже обрадовался этому толстому недовольному лицу — хотя мне все еще было страшно.       — Зезе. Ответьте мне, пожалуйста. Что здесь происходит?       — Все путем, сеньор. Все лучше некуда.       Дурное лукавство. Это была неправда. Мои чувства не обманули меня. Голос Зезе прервался громким металлическим стуком по воротам. Он начал тихо ругаться под нос.       — Сколько можно?       Я увидел, как на стук выглядывают профессор и американец. Потом увидел, как Зезе идет в сарай, а возвращается уже с ружьем. Испугавшись вдруг, что он откроет ворота и начнет стрелять, я забежал в дом — и тоже встал к окну, пытаясь через открытую щелку услышать, о чем они разговаривают. Но Зезе говорил тихо, а того — другого — вообще не было слышно.       Потом я понял, что он дожидался, пока Зезе заткнется. Тогда он одной рукой зацепился за самый прочный шип на заборе и подтянулся вверх. Вторую руку приложил ко рту вроде рупора и закричал:       — Вы не поедете до Каутарио. Ваш друг сказал мне, что я должен сам вам передать.       Это было обращено ко мне. Потом он подтянул вверх ногу, словно ему ничего не стоит перемахнуть через забор мимо шипов и всех нас перерезать:       — Убирайтесь.       Зезе был готов стрелять. Но нога аккуратно соскользнула вниз, и сразу раздались удаляющиеся шаги. Поняв это, Зезе тут же побежал к нам и окружил нас неотрывным вниманием:       — Я приношу свои извинения. Это больше не повторится, — он взял профессора под руку. — Он ничего вам не сделает, он может только языком молоть.       Она строго смотрела на него, как будто у него не было только что в руках оружия:       — Кто это?       — Я сейчас вам расскажу.       И под руку повел ее куда-то, повел подальше от меня, а за ними увязался и американец. Они уже шли на второй этаж, тихо переговариваясь, а я и глазом не успел моргнуть. Никто не помешает господам. И сеньоре профессору. Зезе так норовил угодить, что сгорбился вдвое. У «Рондония Ка-Де» есть гидросамолет.       С тяжелым сердцем я подождал и вышел на улицу, оглядевшись — никого не было, я проверил, — и сел на лавку возле входа. Рядом со мной стояло затянутое брезентом тяжеленное оборудование, которое привезли для геологоразведки. Меня слегка потряхивало — казалось, это меня растрясли вместе с воротами.       Ко мне подсел мальчик, видимо, сын Зезе, а может, внук. Раньше я его не видел. Он держал в руках палку, привязанную заплечной веревкой, и направил эту палку на меня.       — Берегись. Это моя винтовка, — мальчик засмеялся. Мне было не до смеха, и я грубо одернул его:       — Иди отсюда.       Разозлившись, мальчик ударил палкой меня по руке.