по праву крови

Сеул не спал уже много лет. Он не знал сна, только перерывы между транзакциями, между переговорами и выстрелами, между одним вдохом власти и другим. Город казался организмом, выросшим на старых сделках, на обещаниях, которые нельзя было сдержать, но и нельзя было забыть. Стеклянные башни стояли, как алтари, внизу гудел транспорт, а в воздухе всё время пахло дорогим парфюмом, мокрым бетоном и страхом. Сверху — цифровые вывески, ярче солнца; снизу — серые улицы, где всё решалось тихо. Мир делился на две половины, как зеркало, в которое смотрят двое, не желая встретиться взглядом. Левая часть города принадлежала семье Мин — старая династия, построенная на дисциплине и контроле. Их люди управляли банками, транспортом, стройками, и даже тишина в их кварталах стоила денег. Там никто не повышал голос, всё происходило будто по протоколу, будто даже пули имели распорядок дня. Правая сторона — владение Чонов, или, если говорить точнее, его отца, который давно держался только на уважении и старых связях. Молодой уже тянул к себе поводья, слишком рано, слишком уверенно. Улицы его части Сеула были шумнее, ярче, опаснее: бары, частные клубы, ночные аукционы, торговцы всем, что можно потрогать или выпить. Там власть пахла потом, алкоголем и свободой, а порядок держался не на страхе, а на обаянии тех, кто знал, когда улыбнуться, и когда вытащить нож. Две половины города существовали, как две ветви одной семьи. Их объединяло прошлое, общие деньги, старики, которые когда-то подписали договор, назвав его миром. Но под этой бумагой давно бежала трещина — тонкая, глубокая, неизлечимая. Никто не знал, где она пройдёт, когда всё наконец лопнет. Мин Юнги — старший сын своей стороны, тот, кого называли холодным даже в шёпоте. Он не улыбался, не говорил громко, не тратил слов. Всё, чего он касался, становилось либо полезным, либо исчезало. У него был дар удерживать равновесие, даже когда мир под ним шатался. Чон Чонгук — младший, наследник другой фамилии, красивый и опасный так, как бывают только те, кто ещё не познал поражений. Он смеялся там, где другие молчали, и входил туда, где стоило постучать. Его считали капризным мальчишкой, но стоило посмотреть, как он смотрит — и становилось ясно: он тоже хищник, просто другой породы. Над ними стояли отцы, два старика, которые давно жили не ради власти, а ради памяти о тех днях, когда всё начиналось. Они встречались за одним столом, всё ещё поднимали бокалы, всё ещё называли друг друга «братом», но каждый понимал, что мир держится на нитях, которые сыновья уже натянули до предела.

***

Кабинет господина Мина напоминал убежище, где воздух стоил дороже тишины. Деревянные панели стен глотали свет, отбрасывая мягкие тени на пол. За панорамным окном город горел тысячами огней — будто Сеул гордился своей бессонницей и напоминал каждому, кто здесь правит: не смей закрывать глаза, если хочешь дожить до утра. Кабинет находился высоко, слишком высоко, чтобы слышать выстрелы, но достаточно близко, чтобы чувствовать их последствия. Здесь пахло кофе, бумагой и дорогим табаком, который никто не курил. Юнги стоял у окна, руки за спиной, спина идеально ровная. Силуэт — как тень, вырезанная из ночи. Он всегда стоял, когда нужно было слушать. Сидеть — значило позволить себе слабость. На кожаном диване ближе к стене развалился Джин — единственный человек, кто мог позволить себе это рядом с Юнги и не вылететь вон. Он был юристом семьи, но за годы работы стал скорее братом, чем подчинённым. На нём рубашка без пиджака, запонки не застёгнуты, глаза полны усталой иронии. На соседнем кресле — Намджун, правая рука, молчаливый, собранный, с планшетом на коленях. Его пальцы непрерывно двигались, перелистывая файлы, как будто он обрабатывал не информацию, а пульс организации. Пауза длилась до тех пор, пока Намджун не заговорил. — На складе в Инчхоне, — его голос был низкий, ровный, будто он диктовал не новости, а приговор. — Сегодня ночью. Перестрелка. — Потери? — сухо спросил Юнги. — Один из наших — мёртв. Двое в больнице. — Намджун перевёл взгляд на планшет. — Нападение не похоже на внутренний конфликт. Камеры зафиксировали чужую машину. Чёрная «Kia». Без номеров, без опознавательных меток. Юнги медленно выдохнул. — Что они хотели? — Оружие, — вмешался Джин, наконец поднявшись с дивана. — Новая партия. Та, что должна была уйти через двое суток. — Юнги перевёл на него взгляд. — Это не случайность, Юнги, — сказал он, впервые за вечер назвав его по имени. — Кто-то точно знал, где и что хранится. Намджун повернул экран планшета к остальным. На снимке — парень в маске, но глаза видны. Молодые, слишком чистые для этой стороны города. — Один из нападавших успел сбежать. Камеры поймали лицо. Джин склонился над планшетом, прищурился, будто проверял не фотографию, а чьё-то прошлое. — Это не наши. У наших рука не дёргается на курке. И смотри… — он ткнул пальцем в экран. — Этот взгляд. Узнаю его, хоть в темноте. Чонгук. Юнги почти не улыбался. Почти — но достаточно, чтобы растянуть губу в узкой, хищной улыбке, которая одновременно и обещала, и угрожала. Свет от панорамного окна лег полосой на его подбородок, и улыбка стала как будто ещё строже. — Маленький мальчик захотел поиграть во взрослые игры, — произнёс он, и голос его был ровен, но в словах слышалось наслаждение от мысли, что надо будет учить ребёнка правилам. Джин ткнул в планшет и, не поднимая головы, кинул фразу в комнату так, будто это было последним винтиком в давно начатом механизме: — Это уже четвёртое нападение на нашу территорию за последний месяц. Чонгук его организовывает, — оскалился он. — Или этот «маленький главарь», как ты его называешь. Это выглядит позорно, и с этим надо что-то делать. Юнги кивнул, но кивок его был медленным, как отмеренный жест шахматиста. Он взял чашку с кофе, сделал глоток, медленно поставил на стол — и снова улыбнулся, уже без слов. В этой улыбке было не то чтобы веселье: это была улыбка того, кто знает, как поставить на место слишком дерзкого ученика. — Чем они там владеют? — спросил он, откидываясь на спинку стула и глядя на Джина. — Клубами? Казино? Барами? Что там у него за помойка во владении? Сокджин отложил планшет, растянул руки, как человек, который собирается рассказать старую хорошо известную историю: — У Чонов — сеть ночных заведений: клубы в центре, один приличный казино-бутик на берегу, несколько баров, частные комнаты для «особых гостей». Деньги текут, гостями бывают депутаты и люди с толстым кошельком. Они держали трафик мелкой торговли, но в последнее время взяли курс на тяжёлую логистику — отсюда и вероятность утечки. Юнги, ты знаешь их лично — они любят показывать зубы, когда думают, что их никто не трогает. Юнги усмехнулся, и в этом усмешке слышалась провокация. — Значит, мы сходим в казино с вами, — сказал он легко. — Как думаете? Умеете играть? Воровать? И убивать? Джин улыбнулся в ответ — не широко, скорее как подтверждение, мол, и то, и другое умеем. Его улыбка была гостеприимной, почти жалобной: он понимал, что сейчас идёт предложение, из которого заработать можно и честь вернуть, и урок преподать. Намджун не улыбнулся. Его лоб нахмурился, и в этом морщинистом движении читалась осторожность, выработанная годами. — Нет, — сказал он коротко. — Это плохая идея. Тебе нужно что-то, куда ты сам не будешь влазить. Такая проверка — слишком рискованна, Юнги. Юнги махнул рукой так, будто отгонял муху. — Меня он точно уж не убьёт, — бросил он спокойно. Намджун скептически приподнял бровь. — Почему ты так в этом уверен? — спросил он, но голос его не требовал немедленного ответа, скорее проверял логику за словом. Джин, как будто предугадавший тон, поджал губы и ответил вместо Юнги: — Потому что маленький господин Чон, балуется, чтобы привлечь внимание старшего к себе. Это что-то вроде ролевой игры, где младший хочет лечь под старшего. Намджун криво скривился, обнажив редкую в нём деревянную жестковатую усмешку. — Разница в возрасте семь лет, а ты так сказал, будто все двадцать, — пробурчал он. И в этой фразе была не только поправка факта, но и явное недовольство тем, что такие вещи обсуждаются на грани шутки. В кабинете повисло короткое, плотное молчание — как натянутая струна. Каждый понимал: шутки могут закончиться быстро, и придётся выбирать — играть по правилам сцены или ломать декорации и учить мальчика жестоко. Юнги откинулся назад, его взгляд снова упал на город: тонкие линии улиц, мигание вывесок, места, где вчерашний шум сегодня станет тишиной для кого-то ещё.

***

Лучшее казино Сеула принадлежало Чонам, и это чувствовалось с порога. Неоновые вывески вспыхивали так ярко, будто город специально выставлял зубы перед теми, кто пришёл без приглашения. Внутри — тяжёлый запах парфюма, дорогого табака и нервов. Музыка текла через зал ленивыми волнами джаза, но под ней чувствовалась скрытая дрожь: слишком много денег, слишком много тех, кто не умеет проигрывать. Когда бронированная машина подъехала к вестибюлю, у входа уже застыли люди, знакомые с порядком вещей: в их глазах — не удивление, а признание. Секьюрити без лишних вопросов отодвинули ограждение, как одеяло перед тем, кто спит в своей постели. Ходят слухи, что левую часть города контролирует семья Мин — и слухи здесь не пересказывают, их соблюдают. Юнги вышел первым. Бежевый костюм сидел на нём как броня — не громоздкая, а тонкая, смертельно аккуратная. Он шёл так, будто весь зал — часть его кабинета: шаги однообразные, ровные, взгляд спокойный, но от него шёл приказ: уважать. Охранники, не боясь и не льстя, чуть распрямлялись. Официантки в вестибюле невольно задерживали дыхание — не от красоты, а от осознания, кто перед ними. Камеры переключились на его фигуру, но операторы знали: лучше не задерживаться с крупным планом. Намджун шёл рядом, но чуть позади и левее — естественная тень. Его осанка — сигнал: если что-то пойдёт не так, он — та рука, что быстро вскроет проблему. Он не смотрел вокруг, но всё видел: вереницу людей, смазанные лица игроков, выражения интереса и страха в глазах персонала. Он держал руки в карманах, пальцы чуть касались колец — привычка, дающая опору. Джин двигался расслабленно, на полшага сбоку. Его улыбка была та, что уверяет клиентов и пугает противников: лёгкая, натянутая, как струна. Он смотрел на присутствующих с благодушной констатацией факта: «мы пришли на осмотр». Ему нравилось наблюдать, как люди понимают роль: не гости — актёры в спектакле, где главные роли уже распределены. Юнги остановился у ближайшего стола, на секунду взглянул на игру, фишки, лица. Потом повернулся к Джину: — Уютно у мальчика. Много лишнего блеска, но красиво. Джин чуть кивнул, мягко усмехнувшись: — Всё как у детей — слишком громко, чтобы казаться серьёзным. Менеджер наконец собрался с духом и подошёл, кланяясь чуть ниже, чем требовал этикет. — Господин Мин… добро пожаловать. Если бы мы знали о вашем визите — подготовили бы комнату… Юнги обернулся к нему, улыбнулся одним уголком губ. Менеджер сглотнул, кивнул, сделал шаг назад, словно инстинкт сказал: держись подальше. Они шли дальше по залу. За каждым столом — реакция: кто-то замолкал, кто-то отворачивался, кто-то напротив, следил жадно, будто хотел увидеть, как боги перегрызут друг другу глотки. Потому что все знали — Мин не приходит просто так. Если он оказался здесь, значит, скоро в городе станет меньше уверенности и больше крови. И только где-то в глубине зала, в VIP-зоне, камеры засекли лёгкое движение: кто-то наблюдал за ними из полутени, с лёгкой усмешкой, поднося к губам бокал. Чонгук уже знал, что старший пришёл в гости. Чонгук сидел в своём кресле, нога на ногу, пальцы чуть касаются подбородка — и только сердце выдаёт, что всё не так спокойно. Оно стучит, бешено, в ребра, будто знает: он его дождался. Он пришёл. Юнги собственной персоной, в этом безупречном костюме, с этой походкой человека, которому принадлежит каждая секунда в зале, каждый вздох официантки, каждый взгляд на камеры. Он пришёл. Значит, видел новости. Видел камеры. Видел стрельбу, которую тот сам устроил. Всё дошло, как и должно было. Чонгук не улыбался — не сейчас. Он держал лицо, хотя внутри каждый нерв пульсировал ожиданием. Это был его шанс. Может, единственный. Когда Юнги вошёл в зону, между ними повисло что-то большее, чем воздух. Это была тишина, в которой можно было услышать: «Ты меня заметил, наконец-то.» Юнги остановился. Взгляд — прямой. Пронзающий. Леденящий. Зал не замер — зал остался дышать, звучать, гудеть деньгами и сигарами — но всё это вдруг отступило, как пена от берега, оставив пространство между двумя фигурами чистым, напряжённым до звона. Пространство между мужчиной, который пришёл не мстить, а напомнить, кто в этом городе весит больше — и мальчиком, который бросал вызов не чтобы победить, а чтобы быть увиденным. Вокруг продолжалась игра. Крупье за соседним столом двигал фишки с внимательностью хирурга. Где-то взвизгнула женщина от переигранной ставки. Официантка прошла за стеклянной перегородкой, балансируя поднос с миниатюрными шотами, сверкая чулками в мягком свете дизайнерских бра. Всё это звучало фоном, как аудиотрек к сцене, где двое не притворяются: встреча была подлинной. — Принесите что-нибудь достойное, — негромко сказал Юнги, даже не оборачиваясь. Менеджер, всё ещё стоящий в тени, кивнул, как если бы его душа всё это время висела на волоске. Через полминуты уже несут поднос. На нём бутылка виски, старше самого Чонгука. Тяжёлые хрустальные бокалы, охлаждённые — безо льда, только с аккуратной росой на гранях. Джин и Намджун устроились чуть поодаль, каждый на низком диване — симметрично, как кариатиды, молчаливые и всевидящие. Юнги сел первым. Стул был мягкий, обитый кожей, но он не позволил себе расслабиться: спина прямая, одна нога на другую, пальцы на подлокотнике. Он был спокойствием, вылитым в человеческую форму. Официант аккуратно наполнил бокалы. Виски золотилось в узких сосудах, как масло под утренним солнцем. Джин взял свой без слов, Намджун тоже — только кивнул. Между ними возникла негромкая беседа — о делах, об экономике, о чём-то, что никого в этом зале больше не касалось. Их слова тонули в пространстве, которое выстраивалось между двумя мужчинами напротив друг друга. Юнги поднёс бокал, посмотрел сквозь янтарную жидкость на лицо напротив. — Ты слишком глуп для своих лет, — сказал он, как констатацию, как медицинский диагноз. — А ты слишком стар, чтобы всё ещё делать вид, что тебя не волнует, — отозвался Чонгук. Юнги откинулся назад, пальцы неторопливо гладили край бокала. Он смотрел не прямо — чуть в сторону, будто избегал взгляда, или наоборот, позволял себе роскошь видеть Чонгука периферийно. Спокойствие его было почти издевательским. Ни злости. Ни крика. Только эта ровная, разъедающая холодность человека, который знает, что противник не дорос до статуса равного. — Странно, хён. Я уничтожаю твои поставки, устраиваю стрельбу, срываю сделки… а ты смотришь на меня так, будто я просто просил тебя взять меня за руку. Юнги не отреагировал. Но это молчание уже не было равнодушным. Чонгук наклонился ближе, левый локоть на стол, пальцы чуть скользнули по краю собственного бокала. Он улыбался — чуть-чуть, достаточно, чтобы вызывать напряжение в горле у всех, кто наблюдал. Не ухмылка. А то, что бывает у красивых людей, когда они знают, что сейчас сделают нечто непозволительное. — Я думаю… может, ты просто хочешь, чтобы я перестал играть в войну — и начал играть в кое-что другое? — он говорил медленно, но каждое слово звучало, будто капля горячего виски на коже. — Может, я тебе нужен не на коленях в крови… а просто на коленях? На мгновение всё замерло. Бокал в руке Чонгука дрожал едва уловимо. Юнги молчал, но его глаза были уже не ледяными. Они были внимательными. Тяжёлыми. Как взгляд человека, который наконец услышал звук, что пробрался сквозь толщу тишины. И всё же он не ответил. Не сразу. Он перевёл взгляд — на Намджуна, затем на Джина. Тихий, многозначительный взгляд. Намджун кивнул, даже не спрашивая. Джин поднялся первым. Он не шёл — он скользил. Неторопливо, с ленивой грацией человека, который всегда знал, когда начинать сцену. Его туфли не издавали звуков на ковре, пиджак чуть раскрыт, запонки снова не застёгнуты — но теперь, в этом освещении, это было не небрежностью. Это было предложением. Он подошёл к Юнги, наклонился — не слишком близко, но достаточно, чтобы волосы щекотнули щеку старшего — и сел к нему на колени, ловко, с привычной мягкостью. Как будто бывал здесь раньше. Чонгук сжал бокал, пальцы побелели. Юнги не взглянул на него. Он провёл ладонью вдоль спины Сокджина, точно, уверенно — словно отмечая границы своей территории. Его пальцы скользнули по лопаткам, ниже, остановились на пояснице. Потом, не торопясь, перешли на ягодицы — и сжали. Сильно. Слишком интимно для публичного пространства, слишком намеренно, чтобы быть чем-то иным, кроме как представлением. Джин мягко улыбнулся, склонившись к уху Юнги. Тот что-то сказал — тихо, невнятно. Слова не донеслись, но реакция Сокджина была показательной: губы раздвинулись в сладкой, спокойной улыбке, словно ему пообещали не просто ночь, а место в раю. Он поднялся, всё ещё глядя только на Юнги. Кивнул и — не глядя на Чонгука — развернулся и ушёл. Направился в сторону игровых столов, оставив за собой лишь лёгкий запах парфюма и горечь непроизнесённых слов. Намджун встал и тоже удалился, но его глаза всё ещё были наготове. Он не оставлял Юнги — он просто знал, когда нужно дать ему сцену. — Я думаю, — сказал он наконец, низким голосом, — твои коленки слишком слабы для меня. А горло не выдержит объёма, малыш. Чонгук моргнул. Он смотрел прямо. Глаза не дрожали. Только пальцы чуть сильнее обхватили бокал — и он сделал большой глоток, почти до дна. Глотал резко, словно пытался утопить в алкоголе всё то, что клокотало в груди. Он не понимал, почему этот человек так действовал на него. Почему каждый его шаг отзывался в теле и мозгу, будто скрежет по нервной системе, будто в нём включался механизм, чья инструкция была написана давно, до осознания, до взрослости, ещё в том возрасте, когда всё воспринимается не словами, а ощущением. Почему именно он. Почему не кто-то другой, проще, доступнее. Почему — Юнги? Первый раз он увидел его, когда ему было всего четырнадцать. Не мальчик уже, но ещё и не парень. В том возрасте, когда рост рывками отстаёт от ширины плеч, а голос уже ломается, но в нём ещё есть эхо ребёнка. Тогда Юнги был двадцать один. Он вошёл в дом Чонов вместе со своим отцом — не как гость, а как отправленная фигура, как демонстрация силы, даже в молчании. Его шаги были тихими, его лицо — холодным, одежда тёмная, строго пригнанная, и в этом всём был ритм, структура, сдержанный авторитет. Он не говорил — стоял в стороне, пока старики вели беседу, не встревая, не смотря по сторонам. Но Чонгук смотрел. Затаив дыхание, из-за дверного косяка, с этажа выше. Он смотрел вниз на фигуру, сына врага, и чувствовал: в нём есть что-то, чего не хватает никому другому. Это было первое прикосновение. Не физическое — нервное. Как холодный металл к обнажённой коже. Простой взгляд, простое молчание — и внутри Чонгука завелось нечто, что с тех пор не прекращало расти. Тогда он ещё не мог назвать это желанием. Тогда это был голод — непонятный, чужой, слишком взрослый. Потребность быть увиденным. Быть интересным. Заметным. Для него. С годами это не исчезло. Стало хуже. К шестнадцати он уже понимал, что женщины его не возбуждают по-настоящему. Что взгляды на старших братьев из банды — не игра, а постоянная утечка внимания. Что он идёт за теми, кто старше, кто увереннее, кто может придавить его к стене и не спросить разрешения. Но всех остальных он забывал. А Юнги — нет. Семнадцать лет. Он уже мужчина. Он уже носит оружие, уже может водить за собой людей. Он дерётся, быстро, грязно, отчаянно, потому что хочет доказать — он больше, чем сын. Он не просто наследник. Он — единица. В нём кипит огонь, желание, агрессия. Но все победы — пусты. Он чувствует это каждый раз, когда снова встречает взгляд Юнги на переговорах, на сборах, когда тот стоит рядом с отцом, уже не как сын, а как часть власти. Тогда Юнги двадцать четыре. Его взгляд стал ещё тише. Голос — жёстче. Он уже не улыбается. Он уже принимает решения. А Чонгук… Чонгук всё ещё просто смотрит. В те годы желание стало невыносимым. Он хотел, чтобы Юнги смотрел на него дольше. Чтобы сказал имя. Хотел, чтобы коснулся. Хотел, чтобы в глазах Юнги мелькнула хоть тень вожделения. Но тот видел в нём ребёнка. Мальчика. И это было невыносимо. Потому что Юнги не брал тех, кто ниже его. Он не прикасался к тем, кто тянулся снизу. Он не смотрел туда, где не было равновесия. И тогда Чонгук понял: стать заметным можно только если вытащить старшего из равновесия. Он не сможет догнать Юнги в спокойствии, в достоинстве, в старшинстве — значит, он вытащит его в хаос. Он заставит его оглянуться. Он задерёт цены. Он взорвёт склады. Он сорвёт встречи, разорит маршруты, нападёт на колонну с оружием — лишь бы увидеть, как тот потеряет контроль. Пусть только на секунду. Пусть только ради одной вспышки внимания. Он был юн, но не идиот. Он понимал, что равенства не добиться унижением. Но он знал, что Юнги не обратит внимания на кого-то, кто просто просит. Юнги смотрел на тех, кто забирает. И он начал забирать. Теперь ему двадцать один. Он уже не просто наследник. Он глава своей стороны. У него свои люди, свои деньги, свои сделки. Он пахнет потом и кожей, на нём цепи, в его глазах огонь. Он может быть не таким точным, не таким хладнокровным, не таким стратегом, как Юнги — но он знает одно: он живой. Его решения — из сердца. Его действия — на инстинкте. И каждый раз, когда он жмёт на курок, каждый раз, когда фура с оружием горит в порту — в каждом этом действии спрятан не вызов, а крик. — Мои ноги достаточно крепки, хён, если ты так волнуешься о сохранности моего тела. Юнги фыркнул. Не в насмешке, а как мужчина, которого всё это давно не удивляет — но всё же трогает. Его спина отпустила строгость. Он медленно опустился в кресло глубже, скользя вниз, позволяя себе расслабление, которого не видели десятки глаз уже много лет. Осанка растворилась. Ноги разошлись, колени распахнулись в сторону, как будто он демонстрировал — здесь ему ничего не угрожает, здесь он — центр, и даже противник напротив лишь гость на чужой территории. Голова чуть запрокинулась назад, веки прикрылись, открыв шею — тонкую, белую, фарфоровую, пугающе беззащитную. Кожа на шее казалась почти светящейся в мягком свете люстр над залом, улавливая золото и тень. Чонгук сглотнул. Он ненавидел это — это физическое предательство собственного тела. Но не мог иначе. Перед ним сидел Юнги. Его бежевый костюм лежал на теле безупречно, подчёркивая и талию, и грудь, и бедра. Чонгук всегда выбирал чёрное — потому что в чёрном чувствовал контроль. В чёрном всё ясно: ночь, власть, границы. Но Юнги не был ограничен цветом. Юнги мог появиться в чём угодно — и всё становилось символом власти. Любой цвет на нём становился угрозой. Даже бежевый. Особенно бежевый — потому что он показывал, насколько он не нуждается в защите. Не в панцире. Он был божественно опасен именно в этой своей уверенности. Он мог быть светлым, и всё равно тебя бы похоронили под этим светом. Волосы — чуть длиннее, чем раньше. Зачёсаны назад. Скулы обнажены, подбородок выточен, почти жесток. Как кинжал, завернутый в шелк. Он был красив — слишком красиво, чтобы оставаться спокойным. Красиво в том смысле, который нарушает — равновесие, самооценку, чистоту мыслей. И это бесило. Потому что Чонгук хотел быть сильным. Равным. Но чувствовал — его снова тянет вниз, туда, где желание превращается в голод. Юнги заговорил. Голос —тихий, привычно хриплый, будто горло обожгли сотни сигарет, сотни разговоров, в которых приходилось удерживать контроль. Этот голос всегда бросал Чонгука в жар. Он ненавидел, что знает его тембр наизусть. — Семь человек погибло на моей территории в этом месяце, мальчик. — Голос был ровный, ленивый, будто речь шла о счёте за обед. — Как ты будешь это отрабатывать? Чонгук не ответил сразу. Он едва заметно улыбнулся, губы чуть дрогнули, как у того, кто наслаждается последствиями своих действий. Это был не смех. Это было признание: он доволен. Юнги считает, ведёт счёт. Значит, заметил. Но он даже не успел раскрыть рот. — Тело и твоя глотка меня не интересуют, — продолжил Юнги, не открывая глаз. — Предлагай что-то более стоящее. Чем плоть ребёнка. Это был удар. И он попал. Чонгук дёрнул головой, как будто от пощёчины. Не потому что обиделся. Потому что не ожидал. Потому что слова плоть ребёнка от Юнги звучали не как насмешка — как приговор. Словно он всё ещё видел в нём того мальчишку. Того, кто бегал за ним на сборах. Того, кто учился стрелять, когда Юнги уже отдавал приказы. Того, кто ещё не имел веса. Чонгук стиснул зубы. Он всегда был взрывным. В нём не было холодной роскоши, как у Юнги. Он не умел сидеть и бить словами, как скальпелем. Он был вспышкой. Он вскипал — и действовал. Он встал. Медленно, но резко. Шагнул вперёд, не скрывая ярости. Наклонился, упираясь руками в подлокотники кресла Юнги. Навис. Тело дрожало едва уловимо. В глазах — ярость, желание, огонь. Юнги открыл глаза. Лениво. Без удивления. Он смотрел прямо. В лицо. Не в грудь, не в плечи — туда, где сейчас кипел Чонгук. И в этих глазах не было страха. Не было даже осторожности. Была ухмылка. Углы губ дрогнули, и Чонгук понял — он опять проигрывает. Юнги не просто не боится. Он не воспринимает в нём угрозу. И всё же он не отступил. Он склонился ближе. На секунду опустил взгляд — на губы. На эту тонкую линию, изогнутую с таким знанием, с таким самодовольством. Потом вернул взгляд обратно. В глаза. И произнёс: — Могу многое тебе предложить, хён. Скажи цену. Зал всё ещё был тёплым, насыщенным золотым светом, мягкой музыкой, шелестом дорогих костюмов и хрустом ледяных бокалов, но между ними наступил вакуум. Воздух — плотный, как сироп. Тяжёлый, как запах дорогого табака, застывший в занавесках. Чонгук висел над Юнги, вцепившись в подлокотники его кресла, как будто пытался выцарапать из него ответ — не словами, телом. Желанием. Напором. Он весь — напряжённый, как канат, натянутый до хруста. А Юнги смотрел. Он не поднялся. Он даже не изменил выражения лица. Он только медленно, со вкусом, поднял руку и провёл кончиками пальцев по скуле Чонгука. Мягко, почти ласково, и от этого прикосновения по позвоночнику младшего прошёл ток — резкий, настоящий, как будто в кожу вогнали иглу. Он дёрнулся всем телом, будто от разряда. Его зрачки расширились, в горле щёлкнуло дыхание. Юнги усмехнулся, не отводя взгляда. Его пальцы скользнули ниже, к кольцу, что мерцало в губе Чонгука — коснулись металла, как будто рассматривали его не как украшение, а как уязвимость. Затем — спокойно, бесконечно уверенно — он обхватил горло младшего ладонью. Не крепко, но с достаточной силой, чтобы дыхание изменилось. Большой палец под подбородком, остальные сомкнуты сзади. Он сжал. Мягко. Но понятно: ты не на равных. — Ты красив, дерзок и вспыльчив, — произнёс Юнги, и голос его был чуть ниже, чем раньше, будто с ним что-то случилось внутри, будто он позволил себе на миг почувствовать. — Но ты не видишь границ. Он притянул Чонгука ближе, вытягивая его за горло, так, чтобы тот наклонился — как нарушитель, которого вот-вот переломят. Их лица сблизились. — Твоя граница заканчивается в метре от меня, мальчишка, — сказал он почти на ухо. — Не приближайся ко мне так близко, если не хочешь сгореть. И поцеловал его. Чонгук ахнул. Рефлекторно, громко, прямо в рот Юнги, в этот поцелуй, который сводил с ума. Он прикрыл глаза, губы дрогнули, язык Юнги проник внутрь, и вкус был — не алкоголь, не сигареты. Вкус был доминирующим. Вкус был властью. Даже в поцелуе Юнги не давал пространства. Он вламывался, устанавливал ритм, заставлял дышать в его темпе. Он прикусил нижнюю губу, задел колечко языком — будто проверял: тебе это для украшения или для поводка? Горло всё ещё сжималось, ровно настолько, чтобы дыхание стало некомфортным, но не опасным. Как напоминание: ты здесь не главный. Он давил. Целовал. Забирал. Для Юнги — это был жест. Для Чонгука — это был ад. Рай. Мечта. Наказание. Всё сразу. Каждая секунда, когда язык Юнги царапал его небо, была невыносимо сладкой. Он хотел таять. Хотел пасть. Хотел, чтобы это не прекращалось никогда. Но вдруг — выстрел. Громкий. Чёткий. Слишком близкий. Чонгук отпрянул резко, глаза расширились, дыхание сбилось. В ушах били звуки: крики, второй выстрел, третьий. Где-то на заднем фоне, за перегородками, в зоне для охраны. Официантки бросились в стороны, у зала заколыхалось напряжение, как если бы дёрнули за струны. Он посмотрел на Юнги. А тот — всё ещё сидел. Всё ещё с рукой на подлокотнике. Всё ещё с этой насмешкой на губах. — Цена одного человека — трое твоих, малыш, — сказал он почти спокойно. И толкнул Чонгука обеими руками в грудь. Тот отшатнулся на шаг, тяжело дыша, пульс в висках, язык всё ещё чувствуя прикосновение. Юнги встал. Неторопливо. Без резкости. Стряхнул невидимую пыль с пиджака. Поправил манжету. Дёрнул лацкан. Его глаза не светились злобой. Только решимостью. Холодной, гордой решимостью человека, который не просто выиграл — но дал другому шанс осознать, что проиграл. — Ты даже на вкус как ваниль, — бросил он, обернувшись через плечо. — Не люблю сладкое. И ушёл. Чонгук остался стоять, с бешеным сердцем и мокрой нижней губой, чувствуя, как в нём медленно, болезненно, но безвозвратно, всё продолжает гореть.

***

Склад был старым, тяжёлым, гулким. Потолок провисал под собственной усталостью, стены были исписаны полустёртыми знаками, а в воздухе стоял запах чего-то давно сгоревшего и не до конца остывшего — старая изоляция, масляные следы, металлическая стружка в углах, напоминающая засохшую кровь. Высоко под самым потолком лампы светили жёлто, неровно, создавая островки света среди плотных теней. Где-то вдалеке гудел генератор — глухо, в унисон с напряжением, натянувшимся между двумя фигурами. Чонгук сидел, сдвинув локти на колени, на покосившемся металлическом стуле. Его поза выдавала неустойчивое терпение, как у хищника, которого держат в клетке без еды и сна — не потому что голоден, а потому что в нём слишком много. Он не отводил глаз от человека напротив. Рядом стояли его люди — с оружием, в тени, выстроенные, как колонны, почти не двигаясь. Но всё это не имело значения. Вся сцена вращалась вокруг одного узкого фокуса: он и Сокджин. Ким Сокджин был одет в пижаму. Не просто домашнюю — а до ужаса, до кома в горле, до смеха абсурдную: голубая ткань, лёгкая, почти полупрозрачная, украшенная ангелочками, мягкими облаками и детскими звёздами. Брюки скомкались у щиколоток, рубашка небрежно распахнута на ключице. Это выглядело нелепо и почти вызывающе. Потому что он не стеснялся. Он не выглядел беспомощно. Он сидел с закинутой на ногу ногой, руки связаны сзади, но осанка — расслабленная. Его взгляд был обращён к потолку, и в нём не было ничего, кроме откровенной скуки. Он зевнул. Громко. Лениво. С оттяжкой, как будто кто-то испортил ему воскресенье. Чонгук долго смотрел. Сначала — с насмешкой. Потом — с раздражением. А потом, когда понял, что взгляд Джина так и не изменился, — с нарастающим раздражением, которое не находило выхода. — Почему ты так спокоен? — произнёс он, голос сдавлен в груди, потому что внутри уже кипело. — Я могу убить тебя. Сокджин чуть повернул голову, лениво опуская подбородок, и впервые за всё это время посмотрел на него напрямую. Его взгляд не был ни издевательским, ни испуганным. Он был знающим — старше, спокойнее, почти усталый, как у взрослого, глядящего на разгорячённого подростка, не понимающего масштабов происходящего. — Это показательное шоу для Юнги, — сказал он, как будто обсуждал театр. — Ты не убьёшь меня. Тишина на секунду натянулась, будто воздух застыл. Чонгук нахмурился. Это не было фразой, на которую он мог отреагировать логикой. Это было как камень в воду — ровный, меткий, с неизбежным последствием. Он не успел ответить, как Джин уже продолжал, медленно, с нажимом, как учитель, повторяющий аксиому: — Если убьёшь — то Юнги никогда тебя не возьмет. Надеюсь, ты не настолько туп, чтобы не осознавать это, Чонгуки. Произнесённое так, с добавлением «-ки», как будто насмешливо-снисходительно, ударило сильнее, чем что-либо. Чонгук наклонился вперёд, зрачки сузились, пальцы сцепились в замок, локти впились в колени. — Почему ты так важен для него? Сокджин пожал плечами. Медленно. Плавно. Не отмахнулся — объяснил, с видом человека, у которого нет причин лгать. — У меня есть мозги, верность и красивое личико. Я знаю границы. И у меня хорошее принимающее горло. Слова прозвучали ровно, будто были заранее отмерены, обточены, положены на серебряный поднос. Чонгук скривился, дернулся, как от удара. Его голова нервно качнулась вбок — тик, не сдержанный, рефлекс. Он ненавидел, как это сказано. Так спокойно. Так уверенно. Так интимно. Джин снова усмехнулся, мягко, даже немного сочувственно, как старший брат, который знает, где младший уже проиграл. — Ревность — плохая привычка, запомни. Юнги ни разу не трогал меня, если для тебя так важно. Мы друзья, а не любовники. Чонгук дёрнулся, скривился, едва не вскинул руку — не для удара, но чтобы стереть этот образ из головы. В нём что-то дёрнулось, словно электрический ток пробежал по коже. Сокджин, как ни в чём не бывало, уселся удобнее. Прежде чем Чонгук успел выдать очередной выпад, воздух в складе сдвинулся. Шаги. Один. Второй. Гулкий звук подошвы об бетон. Ровный. Уверенный. Без спешки, без сопровождения. Он шёл один. Мин Юнги появился в проходе между ящиками, словно сама тень вышла из сумрака — не спеша, с руками в карманах, в светлой, почти домашней одежде. Не пиджак. Не рубашка. Не даже костюм. Бело-песочная толстовка, свободные карго-брюки, мягкие кроссовки. Волосы, чуть удлинённые, уложены назад — подчёркивали скулы, острый подбородок и высокий лоб. Ни оружия. Ни охраны. Только он. И этого было достаточно, чтобы все головы в помещении повернулись в его сторону. Склад будто на секунду перестал дышать. Чонгук медленно выпрямился, глаза впились в приближающегося мужчину. Юнги не спешил. Он шёл, будто точно знал: его ничто не может остановить. Ни эти стены. Ни охрана. Ни Чонгук. Он подошёл на середину склада и остановился, не меняя выражения лица. Его тёмные глаза скользнули по лицу Чонгука, затем на Сокджина — и снова вернулись к младшему. На долю секунды между ними прошёл искра — не гнева. Не страха. Что-то сложное, многослойное, как ткань с двумя узорами. — Играешь в похищения? — голос Юнги был ровный, чуть хрипловатый, спокойный до ужаса. — Мальчишки с улиц делают это, когда хотят признания. Тебе не хватает объятий, Чонгук? Он не издевался. Он ставил точку. Он пришёл — и внёс с собой атмосферу присутствия, которую невозможно было игнорировать. Юнги не стал приближаться. Он повернул голову в сторону охраны Чонгука — в его движении не было лишней эмоции, только приказ, бесстрастный и обволакивающий, как клей, от которого не отмыться. — Развяжите его. И пусть человек пойдёт поспит. У него завтра важные дела. Дела, для которых требуется светлая голова и мозг. — Он сделал короткую паузу. — Который у вас, кстати, отсутствует. Комната осталась тишиной. Ни один из охранников не дёрнулся. Они переглянулись, почти синхронно, и посмотрели на Чонгука. Младший не сказал ни слова, просто медленно кивнул. Это не был жест согласия — скорее, признание, что ситуация уже не принадлежит ему. Это был его склад, его люди, его инициатива — но теперь центр силы стоял в бело-песочной толстовке, с руками в карманах, и говорил, как если бы владел воздухом в их лёгких. Один из охранников, шагнув вперёд, начал развязывать Сокджина. Тот, не торопясь, встал, чуть поморщившись, разминая кисти — от долгого напряжения, или просто демонстративно, было неясно. Он огляделся, не говоря ни слова, и затем шагнул вперёд, прямо к Чонгуку. Тот сидел, не двигаясь. Только подбородок поднялся чуть выше — как вызов. Как признание, что он не отступит, даже если проигрывает. Сокджин не колебался. Его кулак резко вошёл в челюсть Чонгука, хруст был негромким, но ощутимым — не в звуке, а в воздухе. Голову младшего отбросило чуть в сторону, плечо качнулось, но он не упал. Остался сидеть. Лицо застыло в выражении, где боль и смех смешались в нечто тяжёлое. Охранники рванулись вперёд. Два. Три шага. И тут Юнги заговорил — даже не повысив голос: — Ещё шаг — и я сделаю из вас фарш, мальчики. Они замерли. Будто застыли. Сокджин, не глядя ни на кого из них, схватил Чонгука за волосы на затылке, рывком подняв голову, будто проверяя прочность: — Ещё раз ты войдёшь в мой дом ночью, чтобы поиграть в свои игры, — прошипел он, склонившись так близко, что дыхание било в щёку, — и я убью тебя. И мне похуй, кто ты такой. — Глаза Сокджина были спокойны, прозрачны, как нож. — Ты заебал меня уже со своими играми. И со своим ноющим членом между ног. Он отпустил волосы, словно брезгуя, и отряхнул руки — будто запачкался чем-то липким. Чонгук не шелохнулся. Только нос чуть сморщился, будто улавливая запах собственной ярости. Сокджин подошёл к Юнги. Его шаги звучали иначе — чуть мягче, как если бы он знал, что рядом с ним — граница другой земли. Он наклонился, что-то сказал Юнги на ухо, коротко, почти не слышно. Юнги кивнул. Его ладонь легла Сокджину на талию — не сдерживающе, а как якорь: ты здесь, ты со мной. Он даже улыбнулся. Легко. Как будто всё происходящее здесь было не драмой, а очередным анекдотом, который он услышит в дороге. Они вместе развернулись и пошли прочь, оставив Чонгука наедине.

***

Дом Юнги не пугал размерами — он давил молчанием. Серый фасад с широкими окнами, за которыми не было видно ни одной занавески. На подъезде — гладкий асфальт, подрезанный идеальными линиями сада, будто кто-то с линеечкой прокладывал архитектуру тишины. Это был не особняк в классическом понимании, а скорее логово человека, который слишком хорошо понимал, что за комфорт надо платить кровью. Тот, кто строил этот дом, знал, как изолировать себя от лишнего. Внутри — высокие потолки, стены с гладким серым камнем, матовая древесина на полу. Ни одной картины, ни одной лишней детали. В воздухе — слабый запах ладана, который давно пропитался в бетон, как следы прежних разговоров. Огромная гостиная с низкой мебелью в японском стиле, свет от встроенных в потолок диодов мягко очерчивал пространство. Все предметы — как отрезанные по линейке. Все линии — ровные, строгие, как резюме на собеседовании. Кухня была его любимым местом: минималистичная, но не холодная. Чёрный мрамор острова, светлое дерево шкафов, встроенный бар, в котором стояли только те бутылки, что он действительно пил. Юнги зашёл туда, даже не включая свет. Открытая перегородка из стекла вела в зимний сад — там не росли цветы, только строгие кактусы, острые и молчаливые, как его терпение. Он потянулся к бару, достал виски — темный, густой, с янтарем на донышке. Бокал тонкий, изрезанный мелкими линиями. Он налил немного, сделал глоток. Горло приятно обожгло, и он прикрыл глаза на мгновение, позволяя пустоте комнаты обнять его. Не успел поднять бокал во второй раз — услышал глухой звук мотора. Громкий, вызывающий, как пощёчина в тишине. — Конечно, — выдохнул он и цокнул языком, устало, не раздражённо. Мотоцикл затих на подъезде. Несколько секунд — и шаги. Охрана на улице сказала что-то, кто-то сдержанно хмыкнул в ответ. Дверь открылась без стука. Чонгук вошёл как человек, который не просит разрешения. Куртка была расстёгнута, волосы чуть растрёпаны от шлема, в глазах — пламя, отражающее не дорогу, а внутреннюю бурю. Он огляделся. Здесь он был впервые. До этого — только отцовские дома, чужие кабинеты, столы с планами и табличками. Но не личное пространство. Он смотрел, как Юнги медленно поворачивает голову, как взгляд лениво скользит по нему, как будто тот уже всё понял и устал. Юнги не шевелился, стоял у мраморного острова, чуть склонив голову, глядя на него поверх стекла бокала. — Как думаешь, — заговорил он наконец, голос был сиплым, хрипловатым, уставшим, — что именно тебе нравится во мне? Тишина. Только дыхание. Только шаги. Чонгук подошёл быстро — почти с вызовом. У него в глазах не было покоя, только раздражение, злость, и что-то такое, что рвалось наружу — нужда, боль, отчаяние, всё вместе. Он схватил бутылку прямо из руки Юнги, сделал глоток с горла — длинный, будто хотел этим глотком заглушить всё, что слышал за последние часы. Отнял бутылку от губ, шумно выдохнул и сказал: — Твоя холодная морда, мудила. Юнги рассмеялся. И это был не тот смех, что выстреливает в лицо — это был глухой, низкий, настоящий, где-то между усталостью и искренним весельем. Он не смеялся часто. И когда делал это — из него исчезал лёд. Дёсны чуть показались, и Чонгук на миг застыл, залип, будто ему ударили по затылку. Эти дёсны были чертовски милыми. Мерзко милыми. Слишком. Неуместно. В человеке, который только что отдал приказ убить охрану за шаг вперёд. Чонгук стоял напротив, будто удерживался из последних сил. Пальцы стискивали бутылку, губы были влажные от виски, а взгляд — затуманенный, смазанный, изломанный. Он моргнул. Ещё раз. Сделал второй глоток. Медленно, с болью во всей груди, словно глотал не алкоголь, а огонь. А потом просто шагнул. Он резко потянулся вперёд, пальцы вцепились в ткань на плечах старшего, и губы прижались к губам Юнги — неуверенно, почти отчаянно, но без возврата. Он не искал ответа — он просил его, требовал, взывал, будто в этом поцелуе заключалась вся его грёбаная война, все его планы, все срывы поставок, все погибшие — просто путь сюда. К этим губам. К нему. Сначала Юнги не шелохнулся. Но только на миг. Затем — стекло бокала стукнуло о камень, поставлено резко, и его руки перехватили момент. Левая — сжала основание затылка Чонгука, правая — уверенно опустилась вниз, под куртку, на крепкую задницу младшего, с силой прижимая ближе. Сильнее. Глубже. Яснее. Поцелуй стал другим. Это уже не было просьбой. Это стало ответом. Доминирующим. Хищным. Ясным. Юнги целовал так, как дышит тот, кто не боится утонуть. Его язык проник вовнутрь с точностью воина — не торопливо, не спеша, а как командир, который уже выиграл. Он играл с кольцом в губе Чонгука, кончиком языка, пробуя металл, как бы спрашивая — и это ты хотел показать мне, малыш? Чонгук простонал прямо в рот старшему, звук был сдавленным, полу-сглотнутым, и всё тело у него подалось вперёд — он буквально вжимался в Юнги, как будто мог срастись с ним. Он плавился. Таял в этих руках, в этом поцелуе, в этой силе. У него больше не было защиты, не было маски. Был только он — одинокий, дрожащий, с больным сердцем и душой, которая выла по этим губам много лет. Юнги был холоден на вид, но в этом поцелуе было столько жаркой, подавляющей власти, что Чонгуку хотелось упасть на колени. Он не знал, как справиться. Не знал, как перестать хотеть этого человека, даже зная, что тот раздавит его, если захочет. Он прижался бедром к бедру, грудью к груди, губами — всё ещё к губам. Юнги сжал задницу сильнее, одной рукой практически поднимая его на носки, и выдохнул в щёку: — Всё, что тебе нужно было — разумный шаг, малыш, — выдохнул Юнги, скользя губами по щеке, чуть касаясь подбородка, вновь находя губы. — А не детские игры мальчика. Голос его был низкий, почти ласковый, но за словами стояла сталь, натянутая до звона. Чонгук не ответил. Он просто смотрел на него — дыхание сбито, грудь ходит часто, а внутри что-то падало, трескалось, сдавалось, но не исчезало. Его руки сжались в кулаки на плечах Юнги, и в следующую секунду он прыгнул — резко, как зверёныш, который больше не собирался ждать. Ноги обвились вокруг талии Юнги, грудь прижалась, руки впились в спину — губы снова нашлись и снова утонули друг в друге. Стон, рваный, срывающийся, вырвался у Чонгука прямо в рот старшего, как выстрел без глушителя. Юнги не пошатнулся. Он поймал его под ягодицы — легко, уверенно, будто знал этот вес с рождения. Пальцы вцепились в плоть, притянули ближе, до невозможного. Чонгук сжимал ткань на спине Юнги, ногами поджимался к талии, будто боялся, что тот уйдёт. Но Юнги не уходил. Он стоял. Держал. Целовал. Он держал Чонгука за задницу, сжимая кожу сквозь ткань, оставляя следы не только от пальцев, но от уверенности, с которой тащил его сквозь кухню. Шаг за шагом, не отпуская губ, продолжая целовать — медленно, с силой, как будто язык Юнги рассекает дыхание младшего. Тот цеплялся за плечи, за шею, ногами крепче сжимал его талию, будто боялся, что упадёт, если останется хоть на сантиметр дальше. Куртка — первая сдалась. Чонгук дёрнул плечом, стянул её и отбросил — она мягко шлёпнулась на пол между плиткой и стеной, но ни один из них даже не обернулся. Они вошли в спальню. Просторную, с кроватью, развернутой к окну, где вместо штор — жалюзи, через которые тонкими полосками ложился городской свет. Простыни чёрные, матовые, будто атлас с замахом на жестокость. Юнги кинул Чонгука на кровать. Не резко, но с весом — как бросают вещь, которая принадлежит тебе, которую ты уже пометил. Тот откинулся на подушки, грудь поднималась часто, губы приоткрыты, волосы растрёпаны. Юнги навис над ним. Руки упираются по бокам от головы, и взгляд — прямой, спокойный, точно оценивающий. Он смотрел в глаза, медленно опускаясь ниже, ладонями к бёдрам, к молнии джинсов. — Чего ты хочешь? — спросил он, и голос был без давления, но с тем оттенком, что заставляет подчиниться. Чонгук облизывает губы, не торопясь, зрачки расширены, дыхание сбито. — Всего, — выдыхает он. — Это не одноразовая акция, хен… это я отдаю себя. Юнги на секунду прищурился — будто дегустировал эту фразу на вкус. Кивнул. И начал стягивать джинсы. Медленно. Затягивая мгновение. Он не смотрел на ткань — он смотрел в глаза Чонгука, не прерывая контакта, будто вызывал на честность каждым движением. Он стянул штаны вместе с бельём — оголив бедра, пах, влажную, налитую плоть, уже пульсирующую в ожидании. На головке блестела предэякулятная капля, и Юнги провёл по ней большим пальцем — лениво, развратно, размазывая, пока Чонгук не зашипел сквозь зубы, не закрыл глаза, не издал звук, который был стоном, просьбой и благодарностью одновременно. Юнги подался вперёд, целуя его в губы снова, но не спеша — вгрызаясь в нижнюю губу, прикусывая, втягивая воздух и запах, тепло и отчаяние. Он держал член младшего в ладони, медленно дрочил, обвивая пальцами у основания и скользя вверх, чтобы чувствовать дрожь и подрагивания в животе. Чонгук срывался. Он поднялся на локтях, потянулся вперёд, целовал сам, жадно, с мольбой. Перевернул Юнги, толкая его на спину — почти порыв, почти инстинкт. Он хотел чувствовать, хотел добраться до него, хотел снять эту чёртову одежду. Он сел сверху, лихорадочно стаскивая с Юнги лонгслив, распахивая его, открывая грудь, плечи. Пальцы дрожали, губы искали кожу, оставляя влажные следы на яремной впадине. Он облизывал, кусал, снова целовал. Чонгук опускался медленно, будто совершал паломничество к алтарю, губами обводя каждую линию на теле Юнги — ключицы, рёбра, изгиб живота. он будто шёл вслепую, ведомый запахом кожи, солью пота, жаром под пальцами. дыхание разгонялось, каждый новый сантиметр обнажённого тела под его губами был как взрыв вкуса — терпкий, мужской, настоящий. Он сдёрнул штаны с нетерпением, не церемонясь, и когда член Юнги выскользнул наружу, влажный, плотный, крупный, с тугой веной по боку и блестящим кольцом на головке, Чонгук шумно вдохнул, как будто захлебнулся своим же вожделением. — Чёрт… — выдохнул, разинув рот, взгляд прилип к этому кольцу, как к гипнозу. Юнги не ответил, только подложил подушки под спину, приподнялся, расправил плечи, чтобы видеть. Глаза чуть прищурены, губы кривятся в ленивой, уверенной ухмылке, и голос низко ложится на уши: — Моему мальчику нравятся такие игрушки, так что бери глубже, малыш. Покажи мне, как ты его хочешь. Чонгук сглотнул, язык облизал пересохшие губы, и он медленно наклонился. Провёл языком от основания вверх, вдоль всей длины, захватывая аромат, вкус, горечь, солоноватую влажность — до самого кольца, до чувствительной головки. Он остановился, провёл языком по кругу, слизал каплю, облизал щель, как кошка блюдце, и только потом — с трепетом, с широко распахнутыми глазами — начал заглатывать. Губы обвили головку, плотные, влажные. Кольцо первое скользнуло по внутренней поверхности щёки, вызвав глухое урчание. Он продвигался глубже, сантиметр за сантиметром, до тех пор, пока кольцо не коснулось гортани. И тут он замер, ощутив, как та сжимается, как дыхание сбивается, как каждый миллиметр давления вызывает вспышку удовольствия прямо в паху. Глаза прикрылись, ресницы затрепетали. Юнги вздохнул резко, чуть скрипнув зубами, и положил руку на затылок, пальцы запустил в волосы, сжал их и, не спрашивая, потянул на себя, насаживая. Резко. Глубоко. Воздух вырвался из чонгука вместе с влажным хлюпающим звуком. Рот растянут по полной длине, кольцо снова царапает глотку. — Вот так. Умница, — выдохнул Юнги, запрокидывая голову. — Держи. Ещё. И Чонгук держал. Руки упёрлись в бёдра Юнги, он начал двигаться в такт — вверх-вниз, медленно, потом быстрее, потом снова замедлялся, играя с ощущениями. Слюна текла по подбородку, скапливалась под ним, капала на грудь, оставляя липкие следы. Звук был влажный, грязный — настоящая вакханалия из смака, сосания и стонов, глухих, приглушённых плотью в горле. Юнги не выдержал — снова вжал его, и Чонгук захрипел, вибрация пошла не только по глотке, а по всей плоти. Это была не просто стимуляция — это было пожирание. Одна рука Чонгука скользнула вниз, схватила собственный член, натёртый, весь в смазке, болезненно чувствительный. Он дрочил себя, не отрываясь от члена во рту, чуть постанывая, чуть дрожа, весь скрюченный, как будто это было не удовольствие, а одержимость. — Не трогай себя. Я тебе не давал разрешения. Словно ток прошёл по позвоночнику — Чонгук замер. Рука тут же отпустила плоть, мышцы вздрогнули, будто прерванный оргазм окатил его холодным потом. Он, не говоря ни слова, скользнул ладонью вверх — лёгко, мягко, положив её на бедро Юнги, большой палец обвёл по внутренней стороне, почти невесомо, умоляюще. вторая рука двинулась ниже — нашарила яички, сжала их едва, будто напоминая: я здесь, я принадлежу, я хочу. Пальцы горячие, дрожащие, но уверенные, массирующие, ласкающие с тем же рвением, с каким бы касался собственной души. Юнги снова сжал волосы на затылке, пальцы — как кандалы, как поводья. Подтянул голову Чонгука обратно, насаживая. Медленно, без суеты, как будто собирался вновь влиться полностью, вплоть до конца. Чонгук с готовностью раскрыл рот, впуская — с предвкушением, с жадностью, с влажным щелчком губ, которые плотно обвились вокруг ствола. Он сосал, не просто жадно — с обожанием. Со всем своим телом. Будто это не член во рту, а религия, которую он наконец вкусил. Челюсть расслаблена, язык плотно прижат снизу, он двигался сам — взад-вперёд, губами ловя кольцо на головке, подёргивая его, втягивая, шевеля языком так, чтобы каждый нерв был обострён. Глаза у него сияли, в уголках уже собирались слёзы, но он продолжал — будто это награда, лучший подарок в его жизни, дар, который он обязан заслужить. Юнги приподнялся, сжал его голову обеими руками, остановил движение: — Расслабь глотку, малыш, — тихо, почти ласково, но с таким давлением, что отказа быть не могло. И Чонгук послушался. Он глотнул воздух носом, закрыл глаза, расправил мышцы, позволил себе стать сосудом, пустым, готовым к заполнению. И Юнги начал двигаться. Толчки были быстрые. тяжёлые. Не просто жёсткие — беспощадные. Он трахал горло, будто это была дырка между ног, будто там было всё, что ему нужно. Член входил до самого конца, ударяя в стенку, и каждый раз вызывал спазм, дрожь в пальцах, всхлип. Глаза Чонгука наполнились слезами — не от боли, от переполненности, от ощущения того, что он весь — рот, горло, сознание — занят, заполнен Юнги до предела. Каждый новый удар — это как удар в солнечное сплетение: влажный, гулкий звук, горло сжимается, язык не успевает отступить, губы краснеют, но он не сдается. Рука на бедре Юнги сжимается, ногти впиваются. Вторая, всё ещё на яичках, дрожит, пытаясь не сорваться, не поддаться искушению снова коснуться себя. Но он держится. Держится изо всех сил, даже когда тело изогнуто, даже когда из глотки вырываются хриплые, надрывные звуки, а слёзы уже скатываются по щекам, вперемешку со слюной, с жаром, что горит изнутри. В этот момент, при этом темпе, при этой грубой, унижающей и прекрасной одновременно трахе, он чувствует: смазка капает с головки его члена, с каждым ударом чуть больше. Он не касается себя, но это не имеет значения. Он дрожит. Он близко. Он настолько на грани, что даже не уверен — это от удовольствия или от самой глубокой, самой сладкой, самой отчаянной покорности, которую он когда-либо чувствовал. Юнги не остановился, пока его бедра не дрогнули в последнем, глубоком толчке. Он удерживал Чонгука на месте, вжав пальцы в волосы, и выпускал в его горло горячие, плотные пульсации — сперма хлынула внезапно, густо, тяжело, как выстрел, и Чонгук глотал, судорожно, торопливо, пытаясь справиться, но не успевал. Слишком много, слишком быстро. Последняя струя ударила прямо в нёбо, и он захлебнулся — закашлялся, отпрянул назад, вырвался из захвата, с рваным, сиплым хрипом и влажным кашлем. Из уголка губ потекла белая нить, тянущаяся к члену Юнги. Но тот не дал ему ни секунды прийти в себя. Пока Чонгук задыхался, пытаясь проглотить остатки спермы и освободить горло, Юнги резко толкнул его в грудь. Без слов, только с одной целью — подчинить. Тело Чонгука отлетело назад, мягко упало на простыни, и он даже не пытался сопротивляться. Он был весь в этом — в дыхании, в дрожи, в остаточном вкусе, который всё ещё стягивал глотку и язык. Юнги не дал отдышаться. Схватил его за плечо, за бедро, резко перевернул на живот, как куклу, как податливую вещь, которой знал каждую трещину. Тот не сопротивлялся. Только чуть застонал, пока старший поднимал его за талию, поднимал вверх, выводя в позу — стоять на коленях, грудь вниз, зад вверх. Полностью, открыто, без стыда. Чонгук раздвинул колени шире, выгнулся в спине, опуская плечи, выгибая попку так, чтобы всё было видно: щель между ягодицами, тугой, розовый, подрагивающий вход, блестящий от следов спермы на коже, а ниже — член, всё ещё твёрдый, дрожащий, как будто тело не отпускало возбуждение. Юнги выдвинул ящик прикроватной тумбочки, достал лубрикант, и, не теряя времени, выдавил густую, прохладную струю прямо на промежность младшего. Она растеклась по коже, затекая в самую щель, стекала по мошонке. От резкой перемены температуры Чонгук вздрогнул, сжал кулаки, застонал приглушённо, пряча лицо в простынях. Бёдра его вздрогнули, попка чуть подалась вверх, принимая всё без сопротивления. Юнги провёл пальцами по смазанной щели, собирая лубрикант, и начал размазывать — плотно, прижимая подушечки пальцев к нежной коже, кружил по анусу, надавливал, дразнил. Второй рукой он опустился ниже — взял в ладонь яйца, помял их, чуть потянул вниз, а затем медленно, чувственно провёл вверх, по основанию члена. Младший весь дрожал, будто в лихорадке. Он пытался сдерживать стоны, но было уже поздно — каждый новый контакт вырывал из него приглушённые стоны. — Малыш, не прячься, — выдохнул Юнги, склонившись ближе, и голос его был почти ласковым, но в этом тоне звучала власть, не допускавшая ослушания. — Кричи громче. И он ввёл палец. Прямо в тугое, пульсирующее кольцо мышц. Плотно, с лёгким хрустом лубриканта, чувствуя, как горячо внутри, как плотно кольцо обхватывает его. Чонгук дернулся вперёд от неожиданности, задом — назад. Неосознанно. Инстинктивно. Как будто тело само решило — ещё. Он толкнулся на палец, сам, выгибаясь, с хриплым стоном, и вжал ягодицы в ладонь старшего. — Мм, — усмехнулся Юнги, чувствуя, как его палец засасывает внутрь, как мышцы будто хватают его. — Тебе нравится, когда тебя заполняют, да? И Чонгук кивнул, лицо утопая в подушке, грудь вся в поту, а зад — приподнят, подрагивающий, вызывающий. Второй палец вошёл быстро, почти одновременно с первым, и Чонгук вздрогнул всем телом, резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Два пальца в нём растягивали тугую плоть, заполняли тесно, грубо, без прелюдий и нежности. Старший работал ими ритмично, толкая внутрь, кружа, проверяя отклик мышц. Его другая рука сжала яйца младшего, приподняла, сжала чуть сильнее, перебирая, растягивая, заставляя извиваться. Чонгук не просто стонал — он хныкал, подвывал, подмахивал, двигаясь в такт пальцам. Бедра ходили назад, ягодицы виляли, как у сучки в течке, которая хочет больше, требует. Он трахался на пальцах, как будто это был член, как будто это всё, что у него осталось в жизни. — Х-хен… пожалуйста! — срываясь на хрип, прохрипел Чонгук, уже не в силах контролировать голос. Его тело предавало, разум плавился, только одно желание пульсировало в голове. — Пожалуйста что? — Юнги не остановился, но движения замедлил. Он наслаждался этим моментом, когда контроль полностью у него. Юнги улыбнулся медленно, с выдохом, как зверь, заперший добычу в углу. Его рука на спине Чонгука задержалась, плавно скользнула вниз по позвоночнику, надавив в точку между лопатками — легкий толчок, и младший опустился обратно, на четвереньки, щека коснулась простыни. Пальцы по-прежнему были внутри него, недвижимы, но ощутимо глубокие, как якорь, что держал его в этом положении. Влажные, липкие от смазки и телесных соков, они казались частью его самого, но отсутствие движения только усиливало напряжение. Чонгук дрожал, его бедра не могли оставаться на месте, воздух выходил через сжатые зубы. Юнги молча вынул пальцы, и Чонгук дернулся, всхлипнул. Звук был почти жалобным — как будто тело не хотело отпускать даже это. Старший не дал передышки: свободной рукой сжал основание своего члена, размазывая по нему влажную смазку, и в следующее мгновение, без единого предупреждения, вошел — резко, полностью, насквозь. Крик сотряс тело Чонгука, вырвался громко, надрывно, такой, что голосовые связки зазвенели болью. Его бедра резко дернулись вперед, пытаясь убежать, но Юнги удержал его за талию и вогнал член до конца, до упора, до неровного, дрожащего дыхания. Он был толще, чем позволял бы здравый смысл, и слишком глубокий, неумолимый, горящий изнутри. Боль разлилась мгновенно, расплавленным металлом, и тут же — вспышка удовольствия, как откат волны, что ударила в простату. Чонгук почти заорал ещё раз, но из его горла вырвался сдавленный, задыхающийся всхлип, глаза закатились, а ноги — разъехались по простыням. Он рухнул, словно вся сила исчезла, оставив только дрожащую кучу кожи, мышц и пота. Пронзительный вопль, будто от тока, вырвался у него, когда Юнги со злостью шлёпнул по правой ягодице, заставляя красный след моментально проступить. — Ты не держишь позицию, Чонгук, — прорычал Юнги, вынимая член, горячий, пульсирующий. Его голос был низким, грудным, влажным от возбуждения. Он ударил ещё раз, на этот раз по другой стороне, и Чонгук всхлипнул, сжался, словно от боли, но ягодицы выгнулись навстречу. — Встань. Тон был безжалостным. Не просьба. Приказ. Чонгук, дрожа, заставил себя подняться. Колени не слушались, тело было ватным, но он сделал это — стал на ноги рядом с кроватью. Его грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, бёдра тряслись, но он облокотился на край матраса, высокий, удобный, мягкий, позволявший выгнуть поясницу как надо. Ягодицы были полностью выставлены — покрасневшие, блестящие от смазки и пота. Юнги закинул одну ногу на кровать, став выше, в позицию доминирования, и снова шлёпнул по нежной, открытой плоти. Резкий, звонкий звук плоти о плоть, от которого у Чонгука вырвался сдавленный, жалобный стон. — Мы ещё поработаем над твоим поведением, малыш. Ты должен держать позицию, пока я не скажу тебе иначе, — произнес он, будто преподавал урок, и, не дожидаясь реакции, снова вставил в него — не член. Три пальца. Чонгук затрясся всем телом, спина выгнулась, грудь сжалась от напряжения. Пальцы внутри растягивали его сильнее, чем прежде, проникали так глубоко, что он захлебнулся воздухом, а простата отозвалась мгновенной судорогой удовольствия. Юнги медленно начал работать рукой — толкаясь, проворачивая, раздвигая изнутри. Юнги работал пальцами медленно, почти лениво, как будто пробуя новое вино: дразнящее, сладкое, густое. Он давил внутрь, проворачивал, чувствуя, как стенки Чонгука обхватывают его до самого кончика ногтя, сжимаются, пульсируют, подрагивают. Три пальца скользили в этом плотном, горячем кольце, как в живой плоти, которая умоляла быть заполненной. Но вскоре ритм начал замедляться, до остановки. Пальцы замерли внутри, и Чонгук застонал тихо, в горло, не понимая. Он почувствовал, как Юнги опускается, как его колени мягко коснулись простыней между его ног, и между ягодиц вдруг вспыхнуло жаркое, влажное ощущение. Язык. Язык скользнул по коже ниже промежности, ласково, дразняще, подхватывая капли, облизывая сперва яйца — мягкие, натянутые, чувствительные до судорог. Юнги облизывал их медленно, с выдохом, языком, что рисовал круги, то втягивал одно в рот, то легко посасывал, пока другой рукой придерживал Чонгука за бедро. Слюна тянулась вниз, капая между ног, а по всему телу младшего разливался жар, пульсирующий, предательски предвещающий скорую потерю контроля. Пальцы вышли так же медленно, оставляя за собой влажную пустоту, и Чонгук едва не сжал ноги — но не успел. Язык Юнги коснулся раскрытого отверстия. Влажный, горячий, плотный, он надавил внутрь, облизал по кругу, скользнул по краям — и Юнги заурчал. Глухо, с горла, как довольный кот, как зверь, поглощающий нектар. Это не был просто поцелуй — он ел его. Он жрал его жадно, всем лицом, срывая стоны с каждой новой капли, каждым глотком. Его руки — сильные, грубые — вцепились в зад Чонгука, развели его шире, пальцы впились в мясо так сильно, что под ногтями наверняка проступили лиловые пятна. Чонгук закричал, но не от боли — от того, что не мог больше держаться. Он выгнулся, насаживаясь сам, всем весом таза, всем этим дрожащим телом, прижимаясь к лицу Юнги, к влажному, безумно работающему рту, к языку, который трахал его, входя глубже, извиваясь. — Б-блять… блять, хен… я… не… — Его голос сорвался. Он зажал лицо руками, как будто молился, как будто пытался защититься от шквала ощущений. И всё равно, несмотря ни на что, выдохнул: — Не могу! Юнги не остановился. Наоборот — губы прижались плотнее, язык надавил сильнее, заходя всё глубже, пробуя его изнутри, обволакивая, массируя. Руки сжались до предела, плотно, как железные клещи, удерживая раскрытую попку неподвижной, открытой. Его язык теперь работал в ритме — толчок, втягивание, проворот — и всё это на фоне мощного, звериного урчания. Чонгук не выдержал. Его спина выгнулась, он содрогнулся от пяток до ушей, и всё тело пошло волной в мощнейшем оргазме, который он не мог ни предсказать, ни контролировать. Его член пульсировал в воздухе, без прикосновения, извергаясь в несколько судорожных, мощных толчков. Сперма брызнула вверх, падая на простынь, на пол, на бедро, забрызгивая всё в радиусе метра. Он кричал, захлебываясь, без звука, с губ слетали лишь всхлипы. Но Юнги не дал ему даже времени отдышаться. Не отпустил. Он резко поднялся, дыхание хриплое, и, даже не вытираясь, одной рукой направил свой стоящий член и вогнал его обратно в ещё пульсующую, дрожащую дырку. Чонгук застонал, почти заплакал, звук был сдавленным, хриплым, надломленным. Простата, и без того перегруженная, снова ощутила жёсткий толчок, будто ток по позвоночнику. Боль и удовольствие смешались в бесконтрольную какофонию ощущений. Он не мог сопротивляться — только принимать. Его тело снова рухнуло под старшим, дрожа от послепиковой судороги. А Юнги начал двигаться. Без пощады. Без паузы. Глубоко, до конца, толчок за толчком, как будто добивал его остатки. С каждым ударом сперма сочилась из уже ослабшего члена Чонгука, оставляя влажные следы на простынях, как доказательство полной капитуляции. Звук звонкий, влажный, с мясистым отголоском боли. Юнги ударил по заднице со всей силы, оставив огненный след на уже пылающей коже. И не остановился — его бёдра продолжали неумолимо двигаться вперёд, и теперь он не просто трахал — он насаживал Чонгука на себя, как будто тот был лишь оболочкой, плотью для удовольствия, скользкой, открытой, послушной. Чонгук вцепился в простыни так, будто от этого зависела его жизнь. Ногти впились в ткань, оставляя белые следы. Он пытался удержаться, остаться в этом теле, не сорваться, не потерять контакт с реальностью — но всё размывалось. Каждый толчок вёл за собой новый удар. Каждый толчок долбил в точку внутри него, настолько опухшую, что простата отзывалась невообразимыми вспышками: острая, сладко-кислая боль, брызгами удовольствия по нервам. Юнги знал, как глубоко идти. Знал, как кольцо у основания его члена — тяжёлое, металлическое — бьётся при каждом толчке прямо по этой точке. Судороги проходили по бедрам Чонгука. Он почти не мог дышать. Казалось, каждое движение Юнги — это не просто секс, это разрыв, ломка. Реальность рассыпалась в клочки, и всё, что оставалось, — это толчки, пульсации, и всё громче скрипящая под ними кровать, которая ходила ходуном в ритме звериного, яростного трахания. Ещё один удар по заднице. Больно, жарко. Чонгук вскрикнул, а в следующее мгновение Юнги вышел. Звук плотный, влажный, липкий. Как будто вынули пробку из глубины. Простата пульсировала в пустоте, в воздухе. Юнги схватил его за талию и легко, резко, почти без усилия, перевернул на спину. Младший захрипел, глаза затуманены, губы дрожат, но он не сопротивлялся. Он уже не мог. Его ноги были подхвачены, согнуты, и старший заставил их подняться, развести, почти в шпагате, вверх и в стороны. Чонгук лежал на спине, грудь тяжело вздымалась, ноги задраны и развёрнуты, обнажая полностью всё: промежность, покрасневшую от шлепков задницу и дрожащую, влажную дырочку, из которой всё ещё медленно вытекали следы смазки и Юнги. Юнги стоял у края кровати, одной рукой удерживал его за бедро, а другой искал что-то на простынях. Холодный гель вытек из тюбика, с щедрым звуком, и упал прямой струёй на промежность. Он был действительно холодным. Льдистым. Чонгук резко вдохнул, спина вздрогнула, а жидкость стекала медленно — по складкам, по разгорячённой коже, по измученной дырочке, стекая внутрь. Его тело отреагировало на контраст температуры моментально, с мурашками по ногам, до пальцев, до кончиков ушей. Юнги раздвинул ягодицы, двумя пальцами снова растянул дырочку, заставив её раскрываться, как цветок. И ещё капля — прямо внутрь, стекающая, холодная, скользкая. Пульсация чуть стихла, тело слегка отдохнуло. Чонгук закрыл глаза, позволяя себе одну секунду забыть, где он. Но покой длился недолго. Крик взорвал его грудь. Толчок был резким, мокрым, с глухим чавкающим звуком. Юнги вошёл сразу, до упора. Это был удар, который вырвал воздух из лёгких. Голова откинулась назад, грудь выгнулась, ноги дрогнули в воздухе. Не просто проникновение — вторжение, запредельное, сокрушительное. С первого толчка Юнги захватил всё, отняв у него и разум, и возможность дышать, и даже голос. Юнги вдавливался в него без пощады, движения быстрые, глубоко пробирающие до самого дна, будто хотел раздвинуть его изнутри и вдавить в матрас каждым порывом таза. Его тело нависало над Чонгуком, горячее, властное, тяжёлое, и внезапно губы нашли сосок, влажно захватили его, зубы сомкнулись, прикусывая набухшую плоть, и Чонгук застонал: высокий, срывающийся звук, почти плач. Он был весь открыт, весь отдан, мышцы дрожали, в животе закручивалось что-то дикое и сладкое, — он не осознал, что его член снова твёрдый, что он вот-вот сорвётся, опять, слишком скоро. Юнги не жалел ни одного сантиметра. Он отпустил один сосок и сразу же взялся за другой, языком жадно скользя по кругу, прежде чем вгрызться в него чуть резче, и Чонгук выгнулся, задыхаясь. Он обвил его талию ногами, пальцы вцепились в волосы старшего — как будто это могло его удержать, как будто он не разваливался уже весь под ним, не плавился от жара внутри. Юнги глухо зарычал, как зверь. Ему не понравилось, как младший попытался захватить хоть какой-то контроль. Он оторвался от груди, глаза хищно прищурены, и мгновением позже схватил его за запястья, прижимая их к подушке над головой, плотно, крепко, без шанса на побег. Его голос прозвучал низко и резко: — Ноги шире. Чонгук без колебаний подчинился. Он отлепил лодыжки от Юнги, раздвинул бёдра как можно дальше, обнажённый, трепещущий, дрожащий от напряжения, и глаза Юнги вспыхнули. Он замер на секунду, разглядывая его, как собственность, как подарок, как самую сладкую добычу. Он усмехнулся. — Мальчик мой, ты этого хотел? Чонгук задыхался, губы приоткрыты, но слова застряли где-то в груди. Всё внутри него было сжато, напряжено, сердце колотилось так, будто могло разорвать его на части. И тогда Юнги наклонился ближе, дыхание горячим шёпотом коснулось уха: — Малыш, кажется, ты был прав. Твоя дырочка действительно создана для меня. Словно ток прошёл по позвоночнику, Чонгук судорожно вдохнул, весь напрягся, из горла вырвался стон — не сдержанный, низкий, полный нужды. Он закрыл глаза, потому что больше не мог этого вынести, тело дрожало, простыня под ним мокрая от пота. Он чувствовал, как внутри сжимается, пульсирует, как стоит ему только чуть надавить — и всё, взорвётся, снова, разбрызгивая жарким по животу. — Если ты будешь послушным маленьким мальчиком для меня, — прошептал Юнги, — я буду кормить тебя своим членом так часто, что ты забудешь, каково это — быть пустым. Чонгук взорвался. Голос у него срывался, он извивался под ним, запрокинув голову. — Я хочу, чтобы ты кормил меня им, хочу, чтобы моя дырка всегда была мокрой для тебя, п-пожалуйста, пожалуйста, п-пожалуйста! Юнги вжал его в кровать поцелуем, сильным, слизывающим все остатки мыслей, и в этот момент почувствовал, как Чонгук судорожно содрогается, вскрикивает, — и горячие струи спермы выплёскиваются между их телами, обжигая. Он продолжал двигаться, не сбавляя темпа, заполняя его всё глубже и глубже, пока сам не рванул бёдрами последний раз, вдавившись до основания, и не застонал прямо в его губы, заполняя его изнутри горячей, густой спермой. Она текла обратно по бёдрам, пока Чонгук лежал, с раздвинутыми ногами, весь наполненный, с трясущимися пальцами, так и не отпустив запястья.