Преданность

      Люди никчемны.       Заткнись.       Ты так доверяла им. И в итоге где ты сейчас?       Замолчи.       Звон проржавевших цепей никогда и не исчезал — он звучал внутри ее головы, проклятое напоминание о боли и страхе. Раздражал своим присутствием. Бесил. Баал заботливо, с каким-то отцовским усердием, пришил этот звон прямо к ее мозгу как клеймо невыносимой грусти. Он приглаживал его утюгом болезненных ощущений, — думал, что так можно было прогнать неодолимый холод страха, пронзающий беспощадно сердце. Как родитель, которого сурово отобрали у Лэйн много лет назад, он копался в ее памяти. Раскалывал душу на части, не щадил. Аж челюсть сводило — одно лишь воспоминание о заточении вызывало у нее невыносимый спазм. Внутри все сжималось, дыхание перехватывало от невидимой темницы страха и безысходности.       Баал был прав. Этот мир несправедлив. Отвратителен. Ужасен.       И даже сейчас, когда холодное дуло пистолета обжигает кожу, Лэйн не знает страха. Никогда не знала. В глубинах ее души застревает лишь тяжелое ощущение обиды и жгучей зависти — клешнями впившееся в уже неподвижное сердце. Ян смотрит на нее с таким отвращением, какого она никогда раньше не видела, точно она украла его любимую единственную кошку, превратив в жалкое нищенское чучело. Он смеется над ней без сожаления. Едва заметное движение, рваный выдох — и холодная сталь впивается в огрубевшую от ледяных ветров кожу, царапая не только плоть, но и остатки давно угасших чувств, заставляя их растворяться в пустоте. Они вянут, как последние цветы надежды, как обрывки разбитой веры в людей, оставляя после себя только мрак и пустоту.       — Но я...       Палец, переместившийся с приклада на курок, заставляет ее умолкнуть.       — Закрой рот.       Ян кусает собственную щеку, мысленно ругая себя за сказанное. Но иначе не может. Совесть не позволяет — вот так взять и отпустить угрозу, ту, из-за которой он потерял все, что имел. Ту, из-за которой все и началось.       Ее голос прерывает губительную тишину. Всего на мгновение, на долю секунды — но этого хватает, чтобы попасть точно в цель.       — Авель?       Ян молчит, но Лэйн ясно чувствует: она угадала. Точность ее слов выдает каждое движение — резко вздрогнувшие руки, крепко сжимающие пистолет, будто он опасается его ускользания. Его взгляд, метущийся из стороны в сторону, избегает ее глаз, словно он не хочет видеть то, что помнит: он больше не может смотреть на нее с теплом или надеждой. А сердце, бешено бьющееся в груди, будто готово вырваться наружу, барабанит в такт с каждым его движением. Он демонстрирует омерзение всем своим существом — старается скрыть свою боль, обмануть не только Лэйн, но и самого себя. Он пытается забыть те прошлые взгляды, наполненные надеждой, верой в их общие мечты, что когда-то гнездились в его сердце. Теперь же все осталось лишь воспоминанием, и он один борется с тем, чтобы не раствориться в этой пустоте.       Одно воспоминание, затвердевшее в тупой затменной голове Авеля, разрушило все то, что Лэйн так усердно собирала по кусочкам на протяжении долгих месяцев. Калейдоскоп переживаний, за который она хваталась как за последний спасательный круг, внезапно разрушился — осталась только беспорядочная, бесцветная картина, лишенная смысловых пазлов. Все, за что она боролась изо всех сил, чтобы не погрузиться во мрак, обернулось ее окончательным толчком в бездну. Тот последний штрих, что мог бы вернуть к жизни, исчез в тумане забвения, оставив лишь ощущение безысходности, разломанной надежды и неотвратимой пустоты.       Шепот, пугающий ее особо темными ночами, стал теперь самым родным.       И она наконец ответила ему.       Она снова заперта в темнице. Кровавое мелководье, некогда холодное и отталкивающее, теперь жжет ее ступни раскаленным углем, словно пламя, медленно варящее ее заживо. Бурлящая масса лопается хлюпающими звуками — болезненный аккомпанемент мучительному вареву страха и отчаяния. Но Лэйн не чувствует боли; кажется, все нервные окончания обрываются, перестают посылать импульсы в давно мертвый мозг. Он отравленно гниет и разлагается, давно утративший свою функцию, как проклятый орган. Лэйн больше не хочет ни чувствовать, ни думать, ни жить. Вместо когда-то еле бьющего сердца теперь воцарилась черная, беззвездная пустота — холодная и бескрайняя. Ни кровоточащих ран, ни болезненных синяков — ничего, что могло бы напомнить ей: «Смотри, тебе больно, значит, ты еще жива». И этот грубый, скрежещущий голос цепей больше не вселяет страх — он стал лишь рокотной бездной, в которой она растворилась без остатка.       — И ты все еще хочешь спасти их?       Лэйн всегда молчала. Знала, что любое слово Баал перевернет в свою сторону, ведь он — отец лжи.       — Хочешь своей никчемной жизнью расплатиться за все человеческие грехи?       Кровавая река вокруг нее начинает бушевать сильнее, становясь все агрессивнее и неукротимее. Она словно жаждет разорвать ее на куски, пожрать заживо, переварить и безжалостно выплюнуть остатки. Баал, казалось, уже трижды сожалел о том, что дал простой смертной силу, способную разрушить ради него весь мир. «Они — несостоятельные и жалкие», — думал он, погруженный в презрение и разочарование. Но в тот момент, когда Лэйн прервала молчание, его убеждение пошатнулось — в ее голосе звучала сила и отчаяние, которое он долго не мог найти в других смертных.       — Ты был прав.       Ее голос оборвал невидимую нить дьявольского негодования — река внезапно стихла, умерла с тихим вздохом, уступая место мраку. Лэйн стояла перед ним обнаженная и беззащитная, как и всегда, — безоружная и уязвимая. Он окружал ее цепями, заставлял наблюдать за собственной смертью, изо дня в день вырывая куски плоти, ломая кости и кроша зубы — а она все равно смотрела на все с детской надеждой, с безоговорочной верой в людей и трепетом, которого у бессмертных давно не было. И Баал успел тысячу раз пожалеть, что все эти годы он тратил впустую, — достаточно было только одного предательства, чтобы переманить Лэйн на свою сторону. Предательства, на которое он даже не делал ставки, — и вдруг понял, что это было его большим упущением.       — О, дитя.       Лэйн его перебивает.       — Мне нигде нет места.       Баал появляется перед ней беззащитным ребенком — жалким и опустошенным, но она больше не смотрит на него с тем состраданием, которое он так и не смог из нее выбить. Все, что осталось в ее взгляде — пустой обсидиановый зрачок, в котором даже не отразилась его собственная тень, — знак окончательного разрыва, безмолвное признание, что прежняя связь безвозвратно утрачена.       — Забери их, — Лэйн сказала это сакрально, словно секрет, и протянула ему руки. — остатки любви к ним.       Лэйн больше не желала любить, потому что это причиняло боль. Она помнила каждую секунду той нечеловеческой агонии, в которой провела мучительные годы, — воспоминания, которые оставались как шрамы на душе. Но только сейчас она обнаружила в этой боли свое спасение. В шепоте Каина, постоянно напоминающего ей, что в этом мире нет ничего стоящего, ничего родного, — теперь звучали успокаивающие ноты. Он был прав: ничего из этого не заслуживало ее страданий. Тьма стала утешением, темным убежищем, в котором исчезла всякая надежда, оставшись лишь теплым, безмолвным приютом от мира, который ее предал.       И Баал тянется к яркому свету, застрявшему у Лэйн над диафрагмой и мешающее ей нормально жить. Оно пульсировало слабо, болезненно, будто вот-вот исчезнет и не вернется, пугливо спрячется где-то в уголках тьмы — именно из-за этого отец лжи и смог к нему впервые прикоснуться. Сила Шепфы ослабла — не осталось чувств, подпитывающих ее. Теперь в сердце Лэйн осталось только тягостное ожидание тьмы, смутное ощущение, что даже этот слабый свет на грани исчезновения, и все вновь погрузится в бездну.        — Я устала.       Баал игнорировал человеческие стенания, воспринимая Лэйн лишь как объект исследования — любопытную цель, случайно заблудшую в его одинокой тюрьме. В его глазах не было ни родительского инстинкта, ни жалости; лишь тихое, холодное ликование от победы, которой он так долго стремился достичь. Поэтому он отбирал у нее дар с грубостью и зверством, небрежно и жестоко, словно разрывал свою добычу. Но Лэйн все равно уже ничего не чувствовала — как будто ее сердце давно перестало биться, оставшись без всякой боли, без надежды и без страха.       — Тебе больше нет смысла сражаться за них.       И голос Баала, когда-то пугающий и опасный, стал самым обыкновенным шепотом.       Вместе со звоном цепей Лэйн теперь слышит треск. Она визуализирует огромное пустое зеркало, по которому прошлась отвратительная и слишком глубокая трещина. Она не принесла ни мук, ни утешения — просто появилась и впустила в когда-то светлое зеркало огромный кусок тьмы.       Ей нечего говорить Баалу. Она ненавидит его так же, как и весь этот мир.       Поэтому распахивает глаза быстро и осознает — вместо когда-то дрожащего Яна здесь стоит уверенный в своих силах Дмитрий. И этот приклад в его руках она узнает быстро, без усилий — тот самый, которым она получила когда-то по голове. Дмитрий смотрит на нее с нескрываемой злобой, знает, из-за чего погиб Ллойд.       И бесконечно обвиняет.       Хочется выкрикнуть: «А кто-то когда-то волновался обо мне?» — но слова лавируют по пищеводу, проглоченные вместе с вечной усталостью. Веки залиты свинцом, голова — болью тупой и пульсирующей. Некогда пустая израненная оболочка наполняется нектаром агрессии: он сочится через рваные раны, но все равно наполняет Лэйн доверху. На место жалости к миру приходит жалость к себе. И обида, такая жгучая, что выжигает на душе Лэйн неприятные изречения, вырванные из уст столь родного отряда — чтобы она не забывала, кто ей принес настоящую боль. Она была готова простить их за недоверие, за муки, которые они причиняли ей своими подозрениями.       Они думали, что привели крысу в команду. Но Лэйн — крысиный яд.       — Уходи, Лэйн. — вырывается из уст Дмитрия вместе с кислотой, выплюнутой ей прямо в лицо. — Оставь книгу и просто исчезни.       Тонкая полоса ее искусанных губ Дмитрия больше не влечет — он молится, чтобы они больше никогда не раскрылись.        И Лэйн раболепно склоняется. Не дергаясь, сидит на собственных коленях и опускает голову вниз — прижимается к земле хладной, будто Дмитрий ее сапогом бутафорским к ней и придавил. Руками даже дернуть не может — звон от наручников ей цепь напоминают, что три мучительных года сковывала шею ее. Не хрипит от скорби отчаянной, даже плечи не вздрагивают — ведет себя, как самая обычная кукла, и Дмитрия это еще сильнее пугает.       — Отдайте мою книгу, — шепчет она в мольбе сакральной, скрытой от глаз посторонних. — Большего не прошу.       И если Лэйн суждено человечество спасти, то она собственноручно из себя предназначение вырвет — спасать здесь больше нечего.       Остатки света погибли вместе с ней, в ту ночь трехлетней давности.       Лэйн сдалась.       И Дмитрий, оскорбленный ее видом, жмет на курок — пуля попадает ей прямо в макушку. Ни воя, ни хруста — за громким выстрелом не последовало больше никаких звуков, лишь тихое генеральское шипение, адресованное прямо ей.       Труп, сгорбившийся в мольбе, принес Дмитрию садистское облегчение.       Он расстегнул наручники, позволяя тонким посиневшим пальцам безвольно упасть на пол. Кармазиновая жидкость, сочащаяся прямо из пулевого отверстия, стекала по темным волосам, смешиваясь с ними в кроваво-черное ничто. Именно в этот момент волосы словно окрасились в поистине бездонный черный цвет — притягательно живые и одновременно ужасающе мертвые. Их сияние было призывом к жизни, скрытым за фасадом смерти, а взгляд — будто зов к забвению, спрятанный под ресницами. У Дмитрия в этой жизни больше не было сожалений. Все, что осталось — лоб, прижатый к земле — как будто где-то там, в глубинах, ее ждало спасение, но было уже слишком поздно уловить его восторженное тепло.       Они думают, что ты можешь умереть?       Пусть думают.       Это же так забавно.       Дмитрий не сразу почувствовал, как что-то раненной акулой вцепилось в его ногу и не желало отпускать. Ему потребовалось долгие пять секунд, чтобы сообразить — эта отвратительная дрянь, оставившая на полу кровавые пятна, была неубиваема. Он забыл одну ужасную истину: Лэйн уже давно мертва. Тьма, что пожрала ее душу, не позволяла уйти, превращая в нескончаемое мучительное проклятие, которое теперь крепко держало его в своих железных когтях.       У Лэйн никогда не было ни чувств, ни желаний. Единственное, что заставляло ее впадать в исступление, — это неукротимая жажда жизни и слепое отмщение этому изуродованному миру за все мучения, которым он ее предал. Ее душа кричала в пустоту, желая лишь одного — чтобы она никогда не рождалась.       Но она родилась. И с этой рожденной болью — с этой обреченной тьмой внутри она восстала из мертвых в очередной раз.       И сейчас, прокусывая ногу Дмитрия и впиваясь в его кость, словно исступленная бешеная собака, Лэйн впервые ощутила горечь — не только в кислом запахе темной крови, сочащейся по ее зубам и заполняющей рот, но и в соленом привкусе слез, необратимо хлынувших с ее собственного лица. Глаза, покрасневшие от предательства и безысходности, смотрели сквозь него, будто не улавливая ничего живого, только глубинный провал бездушия и безнадежности — пустое зеркало этой вечной тьмы, в которую она сама себя поглотила.       — Сука, — единственное, что успел прорычать Дмитрий, прежде чем упасть на пол и задеть затылком выступающий угол деревянного стола. В глазах начало меркнуть, из рук выпал пистолет — последнее, что видел Дмитрий, были окровавленные губы, тянущиеся прямиком к его сердцу.       И даже сейчас, когда она вскрывала его реберную клетку и с жадностью вырывала пульсирующие органы, он не извинялся. Лэйн никогда не была ему товарищем — суровая истина вновь разлеталась по его сознанию, — об этом ему говорила Донован, напоминая, что именно эта дурнушка сделала с его отцом.       Он был погружен в пылающие глубины страдания, которые быстро сменил непроглядный мрак. Даже с ускользающим взглядом и сознанием он видел только одно — предателя, выкованного из обмана и холодной жестокости, а не раненую, кричащую в агонии душу. В его глазах не было места для слабости или сострадания — ей здесь не забыться, ей здесь не прощено. Только холодная тень, где ее больше не существует — лишь призрак предательства остался навечно в темных закоулках его разума.       И Лэйн об этом знала.       Вырывая его сердце, она не остановилась ни на мгновение. В голове — лишь безумный голод, поглощающий все разумные мысли. Она жадно поедала Дмитрия, словно впервые открыла для себя этот вкус жизни — горький и неизбежный. Со щек соскальзывали капли потемневшей крови, которые она безжалостно слизывала, наслаждаясь каждой секундой своей власти. В этом мгновении восторга она дрожала, и в глубине души понимала — победа слаще любого вина, и ничто больше не сравнится с этой извращенной симфонией боли и триумфа.       Голод.       Остался один лишь голод.       Хочется съесть еще.       Она выбила из Дмитрия последний выдох и пронзила острыми ногтями его прокуренное легкое — хотелось наполнить его кровью и отчаянием, — всем тем, что долгие годы окружало ее саму. В ее взгляде пылала ненависть, а в сердце рождалось жестокое желание — разорвать его на мельчайшие осколки, не даруя немедленной смерти, а обрекать на бесконечные страдания и мучения, отражая всю ту боль, что она пережила сама. И если это эгоистично, то она готова стать самой отвратительной эгоисткой.

***

      Ян осознает все не сразу: ему понадобилось услышать огромное количество агонистических воплей и молитв, чтобы прийти на звук шума и увидеть ее — всхлипывающую от предательства и страха, вздрагивающую от каждого шороха, преследующего раненную душу. Он видит их — вскрытые тела, развалившиеся на полу и отдающие зловонием на добрые километры. Вся комната — арена хаоса, кровавое месиво, кишки, вываленные наружу, глаза, расклеванные и затоптанные, волосы, в которых застряли куски мяса и костей, — все дышало смертью и разрушением, воняло гноем и гарью.        Она покрыта их кровью с ног до головы, но не это ее пугает — она страшится собственной тени, которая была способна на это зверство. Кровь была не только на ней: она затуманивала взгляд, расползалась по стенам и скапливалась лужей возле трупов, неумолимо топя это месиво, чтобы поскорее скрыться от чужих взоров.       В живых остались только они. А если быть точнее, то живым был только Ян — и то, наполовину.       Он смотрит на нее с отвращением, чувствуя глубокое брезгливое желание отстраниться. Но в его взгляде есть что-то еще — он единственный, кто заметил в Лэйн запуганного ребенка, забытого и сломленного, спрятанного за маской безумия и злости. Эта слабость, скрытая за ее жестокостью, не спасает Яна от навязчивого страха, охватившего его целиком — страх оставить свой разум под натиском животного ужаса, что растерзало его душу и покрывает его тело дрожью.       — Спаси меня, — шепчет она, не скрывая собственных слез. — Вы все обманщики, но он — самый главный из них.       Пальцем, посиневшим от напряжения, она указывает на собственную голову, старается показать, что сокрыто в черепной коробке. Ее сознание — тюрьма для хаоса, место страха и смерти, которое она усердно скрывала от них. И Ян знал: они самолично открыли темницу собственной смерти. Довели ее до состояния, в котором демон оказался роднее обычных людей.       — Тебе страшно, — голос Яна перебил всхлипы и, казалось, на секунду вернул Лэйн из темницы тьмы, сокрытой в ее чувствительном и открытом сознании. — Все хорошо.       Ее волосы, необычайно темные и спутанные, прилипли к лицу, разбрызгивая по мраморной коже ужасный красный цвет — кровь, которая в некоторых местах подсохла, а в других все еще сочилась, смешиваясь с ее слезами, текущими по щекам. Эти слезы — поток безысходности и боли — увлажняли раны, превращая их в жгучие порезы ее души.       Ее искусанные губы дрожат, лишь на секунду демонстрируя окровавленный ряд зубов. Он прекрасно понимает: от той девушки, смущенно усмехавшейся с каждого комплимента, осталась лишь физическая оболочка, выпускающая на волю слезы из покрасневших от горя глаз.       Она отвечает ему. Тихо, прерываясь на всхлипы:       — Чтоб вы все сдохли.       Она ползла к нему медленно и беззвучно, словно хищник, выслеживающий свою трусливую жертву, каждое движение выметенное точнее удара. Ее глаза сверкали в полумраке, полные затаенной угрозой и злобной хитростью. Но Ян не боялся. В его памяти горели годы, когда он сворачивал шею отродьям — сталкивался с смертью и стоял на грани исчезновения сотни раз. Но лишь до момента, пока не заметил, как дрожат его бледные руки.       — Ты предатель, — шипит, срывается на рык утробный. Все больше на животное походить начинает — поэтому, когда к полу окровавленному Яна прижимает, тот даже не удивляется. — Ты чертов предатель.       Он смотрит на нее с тоской неумолимой, с сожалением и ностальгией — как будто она не кусок стекла к его горлу прижимает, а букет из роз алых, с лепестками точными лужам кровавым, окружающим их. Она замечает, а от того и дрожь по телу распространяется, точно вирус, поглотивший все ее естество.       — Лэйн, — он шепчет ее имя, но ей голос Яна кажется чересчур громким — он колоколом по ее сознанию бьет, молотом из чувств забытых по наковальне сожалений стучит. И она сдается, хватку ослабляет. И щека его не с остывшей каплей крови встречается — на ее место падает разгоряченная слеза, застлавшая Лэйн весь обзор. В этот миг она слышит его слова, едва различимые сквозь шум боли: — Ты всегда была частью отряда.       Лэйн его перебивает.       — Ты лгун, Ян. Ты чертов лгун, — кричит изо всех сил, ведь знает — никто не услышит. — Ты самый первый, кто пистолет приставил. Первый, кто Авелю поверил.       Ян устал. Устал так, что готов был застрелиться — боль и безысходность душили его сильнее любого врага. Все казалось иллюзией, призрачным сном: вот-вот он проснется от кошмара, а рядом будут старые напарники — Дмитрий и другие, тихо сидящие, ожидающие его возвращения. Он представлял, как собирается на новую миссию — а там она, Лэйн, погруженная в чтение книги, нежно заправляющая прядь волос за ухо и тихо хихикающая над чем-то своим.       Но проснувшись, он открывал глаза и видел другое — у Лэйн не черные, а кроваво-красные зрачки, душа лишенная света и страха. Ее руки были готовы убивать — без единого сомнения, без капли жалости. Она уничтожит всех подряд. Всех… кроме Яна.       — Ты красивая, — искренне признается он, стараясь в глазах ее ту самую Лэйн отыскать. Но на ее месте опять эти красные зрачки, не пропускающие наружу израненную душу.       Она рявкает на него:       — Я ненавижу тебя.       Лэйн осколок из рук выпускает, сокрушенно сгорбившись над Яном, обессилено распластавшимся под натиском ее необузданных чувств. Лицо свое, окровавленное и изуродованное гримасой мучительной, за расцарапанными ладонями прячет, рыданиями перебивая звук пищащей аппаратуры, находящейся в этом помещении.       Любит до одурения, до последнего вздоха этого никчемного мира, готовая любое предательство простить. Помнит тепло его рук, согревающее ее интимными ночами, помнит речи сладкие, предназначенные только ей. Помнит, что он обещал верить ей безоговорочно. Он казался той нитью, единственной и тонкой до ужаса, которая заставляет Лэйн не просто выживать, а любить и что-то чувствовать.       А потом, узнав про источник апокалипсиса, собственноручно эту нить и разорвал.       Любовь испарилась вместе с доверием отряда.       — За что? — промычала она, наконец-то руки от лица убрав. — Что я вам сделала? Почему вы ненавидите меня?       Ян ответить не смог. Его сердце, как и луна красная, раскололось надвое.       Он любил Лэйн, искренне и по-детски наивно. Она казалась ему той самой утраченной частичкой жизни, из-за которой он бесцельно слонялся по миру. Ему казалось, что она станет мессией, причиной, из-за которой мир должен выжить. Они оба — брошенные в пропасть дети, которым нет места ни в мире людей, ни в мире мертвых. Только Ян слишком поздно понял: пока он беспощадно боролся с тьмой, Лэйн уже стала ее частью.       И расколотая половина сердца приняла всю обиду на мир. И выплеснула ее на Лэйн.       Если бы не слова ненависти, отпущенные ею в тот злополучный час, если бы не обида, съедавшая ее перед смертью — отродья бы не появились на свет, никто бы не оказался зараженным. Мир бы не рухнул.       Не нужна никакая книга апокалипсиса. Ему требуется одна лишь жизнь.       Ян хочет ее успокоить, сказать, что любит ее так же безоговорочно и наивно, но соврать ей не может. Лишь молча ладонью в волосы женские впивается, прижимает ближе. Она податливо наклоняется, в плечо ему рыдая, как маленький ребенок, потерявший родительское тепло.       С пояса падает этот узнаваемый пистолет, прикладом которого Лэйн когда-то получила по голове.       Утешает он ее с напряженным молчанием, вслушиваясь в каждое проклятье, потоком льющееся с уст женских и узнает в ней не монстра, а Лэйн. Она слезно извиняется, ненавидит себя за ярость выплеснутую — от картины живописной, устроенной ей же, у Лэйн скручивает живот. Она не хочет вспоминать, как Баал телом ее завладел, как вспарывал команду ее, друзей, которых сам же и отвернул от нее.       УБЕЙ ЕГО.       Лэйн продолжает демонический шепот игнорировать. У Яна грудь слишком теплая и сердце клокочет от горя пережитого — она слушает его с упоением, стараясь не заснуть после рыданий нескончаемых. Ян гладит ее спину с заботой, с оттепелью в груди.       И ей наконец спокойно.       УБЕЙ ЕГО. УБЕЙ.       — Я не хочу умирать, — шепчет она ему прямо в ухо, и Ян кивает. — Хочу остаться только с тобой. Сбежать от этого апокалипсиса.       Ян усмехается.       — Вернемся в дом Романовых?       Лэйн беззвучно кивает, чувствует его разгоряченное дыхание на затылке и молится, чтобы взгляд его не видел пули, застрявшей у Лэйн в черепной коробке.       — Давай останемся там.       — Навсегда?       — Навсегда.       Но Лэйн договорить не успевает — рука Яна странно шевелится, словно ищет что-то. Игнорировать это не собирается — выпрямляется, отрываясь от плеча родного, и в руках его, надежных и родных, этот знакомый пистолет видит — с тем самым прикладом.       Горло царапает комок из обиды. Ян никогда ее не любил.       — За что? — срывается с ее уст прежде, чем лоб встречается с хладным дулом пистолета.       Ян смотрит на нее с сожалением, но Лэйн видит лишь одно — отвращение, которым Ян покрыт с головы до ног.       — Прости.       Лэйн прикусывает губу, лишь бы снова не расплакаться — она ведь не маленькая девочка. Все свое детство она встречала предательство со слезами на глазах. Но сейчас же ей не пять лет — хочется ей хоть раз в жизни не расплакаться, а сдержаться и принять обман с гордостью, со взрослым взглядом на мир.       С разбитым сердцем.       — Предатель.       Выстрел.       Лэйн снова падает на это родное плечо — и в очередной раз без чувств и эмоций. Знает, что в мире этом ей никто не рад. Нет здесь места той, кто одновременно должен спасти и уничтожить человечество.       В подтверждение своих слов она лишь ноги к груди прижимает, снова оказавшись в темнице Баала, и отказывается в мир возвращаться. В третий раз восставать из мертвых уже не хочется — и неважно как Баал будет ее умолять.       — Убей их всех. Шепот застревает в голове, но Лэйн лицо в коленях прячет.       — Сам справишься. Копье ведь разрубило твои цепи.       Баал усмехается.       — И не хочется этому человеку отомстить?       Лэйн отрицательно качает головой. Осознает, что цепями снова прикована — и гореть ей в этой темнице до конца веков, пока Баал снова не соскучится. Знает, что теперь она лишь инструмент, ненужная игрушка, про которую демон через время забудет.       И если сейчас она не согласится вернуться в тело свое, то никогда его больше не увидит. Баал запрет ее здесь, создавая иллюзию присутствия, будет пускать ее кровь, чтобы в мире больше зараженных было. Но она все равно отказывается, даже когда его когтистая лапа касается чувствительной шеи.       — Отстань.       Шипит она, и Баал исчезает.       Лэйн рождена быть преданной миру, и им же предана была. А потому, отвернувшись от врат, выбрала гнить в этой тюрьме. Ведь ей нет места ни здесь, ни там — душа оказалась изгнанной, забытой, оставленной на обочине жизни, замкнутой в пустоте, где нет покоя и надежды.       И ей пора с этим смириться.