Тень и Солнечный свет

Рассвет в Конохе был влажным и тихим, с небом цвета сизой стали. Первые птицы только начинали перекликаться. Боруто не спал. Он лежал в постели, уставившись в потолок, сжимая и разжимая кулаки, всё ещё чувствуя на языке горький привкус своих вчерашних слов. Гнев схлынул, оставив после себя пустоту и стыд, но твёрдое намерение не отступать. Когда в стекло окна тихо, но отчётливо постучали. Не два, не три раза — один чёткий, резкий удар костяшками пальцев. Боруто, мгновенно вскочил. Сердце ёкнуло от странной смеси страха и предвкушения. За окном, растворяясь в предрассветной дымке, стоял он. Саске Учиха. Одетый в чёрное фигура казалась неотъемлемой частью тени, которую отбрасывал дом. Он не махал, не жестикулировал. Просто стоял и ждал, зная, что Боруто уже проснулся от его стука. Через пять секунд Боруто, запыхавшийся, выскочил через окно. Саске, не сказав ни слова, развернулся и пошёл прочь от деревни, лёгкой, неслышной походкой, которая, тем не менее, без усилия оставляла Боруто позади. Тот почти бежал, чтобы поспеть. — А... Вы же говорили, что я вам покажу место для тренировок... — Не важно. — Холодно отрезал Учиха. Они пришли на дальний тренировочный полигон — Каменистый, с небольшим склоном, ведь находился на горе, куда не доносились даже звуки просыпающейся Конохи. Воздух был влажным и холодным. А с него открывался красивый вид на деревню. Саске остановился в центре поляны и повернулся к Боруто. — Покажи мне, что ты умеешь, — сказал он просто. Узумаки, стиснув зубы, бросился в атаку. Он выложился на все сто: клоны, подмены, молниеносные удары, в которые вложил всю свою обиду и злость. Он пытался впечатлить, доказать. Учиха парировал. Не делая ни единого лишнего движения. Он не использовал ни шарингана, ни ринегана. Просто двигался с невозмутимой эффективностью. Его ладонь, локоть, предплечье находили малейшие бреши в атаке юноши, отводя удары, сбивая с ритма, ловя запястья. Через десять минут Боруто, покрытый пылью и мелкими ссадинами, стоял, тяжело дыша. Он не смог даже коснуться одежды Саске. — Достаточно, — сказал Учиха, и в его голосе не было ни разочарования, ни одобрения. — Ты быстр. Небрежен. Ты рвёшься вперёд, забывая о корпусе. Каждый твой удар — это рывок, который оставляет тебя открытым. Ты тратишь пять движений там, где достаточно одного. Он подошёл ближе. — Встань в стойку. И началась настоящая тренировка. Это не было обучением новым техникам. Это была шлифовка того, что уже было. — Стопа. Разверни на три градуса внутрь. Центр тяжести здесь, — его собственный палец коротко тыкал Боруто в солнечное сплетение. — Не сгибай спину. Позвоночник — ось. Движение идёт от неё, а не от плеча. Он заставлял блондина снова и снова повторять базовые удары и блоки, замедляя их до черепашьей скорости, ловя каждое малейшее отклонение. Он поправлял угол согнутого колена, положение локтя, траекторию кулака. — Ты думаешь о том, чтобы ударить сильнее. Думай о том, чтобы ударить точнее. Сила приложится сама. Он заставил Боруто провести весь комплекс базовых ката, наблюдая за ним с оценивающей отстранённостью хирурга. Иногда он резко останавливал его одним словом: «Так». Подходил, поправлял положение головы, взгляд. «Ты смотришь на противника. Но ты должен видеть его. Всё. Пол, воздух, свет за его спиной. Всё — часть поля боя». Это была не просто физическая тренировка. Это была медитация под жёстким руководством. Саске выжигал из его движений всю суету, всю эмоциональную дрожь, всё, что Боруто вкладывал в каждый удар. Он заставлял его двигаться с холодной, почти машинной чистотой. Когда первые настоящие лучи солнца упали на полигон, Саске дал знак остановиться. Боруто стоял, обливаясь потом, но его дыхание, поначалу сбившееся, теперь было глубоким и ровным. Он чувствовал каждую мышцу, каждую кость. Он чувствовал землю под ногами так, как никогда раньше. Саске смотрел на него, его лицо по-прежнему было невыразительным. — Ты можешь уйти, — сказал он. Он не ждал благодарности. Он даже не ждал ответа. Просто развернулся, чтобы уйти. Но на прощанье, бросил через плечо, уже растворяясь в поднимающемся мареве: — И не заходи к своему отцу. У него сегодня мигрень...— Мужчина несколько секунд помолчал, после чего холодно добавил. — Потенциал у тебя есть, завтра в тоже время. — У отца не бывает мигреней. — Холодно отрезал Удзумаки. Не говорите так, если хотите скрыть какие у вас с ним... Планы. Саске сразу же исчез, оставив Боруто одного на опустевшем полигоне, с телом, гудящим от усталости, и умом, странно очищенным от вчерашней ярости. Вместо неё возникло новое чувство мерзости. Он вместе с отцом врал маме. Даже если просто ничего не говорил, он был соучастником. Кухня была наполнена аппетитными запахами. Хината, стоя у плиты в фартуке с весёлым рисунком, помешивала вок с креветками, которые подпрыгивали на раскалённом масле. На столе, рядом с кружкой зелёного чая, который пил Киба, уже стояла тарелка с аппетитными онигири в форме треугольников, обёрнутых нори, и небольшая пиала с салатом из шпината и кунжута — гомаэ. — А в том эпизоде. — говорил Киба, ловко разворачивая онигири, — он добавлял в соус для лапши не мирин, а сливовое вино. Интересно, насколько это меняет вкус?» — Я думаю, это даёт более фруктовую кислинку, — ответила Хината, наклоняясь к полке за специями. — Надо будет попробовать... В этот момент из гостиной донёсся навязчиво-уставший голос из телевизора, который никто не выключил: «В последние три недели на территориях Конохи начались митинги и протесты. » Хината замерла на секунду. Не оборачиваясь, она протянула руку к пульту на кухонном столе, нажала кнопку, и голос резко оборвался, оставив после себя тишину. Чочо стояла возле забора дома клана Нара, солнце пробивалось сквозь облака, пятнами света ложась на ухоженный гравий. Она подняла руку, чтобы помахать, но замерла, услышав шаги с внутренней стороны. Дверь отворилась, и на пороге появился Шикамару. Он был без своего обычного хаори, в простой чёрной водолазке и классических черных джинсах, которая слегка мялась на плечах. — О, Чочо, — произнёс он, и голос его звучал немного устало, но тепло. — Шикадая нет дома. В последнюю минуту подбросили срочное задание — сопровождать гостя из другой деревни. Вроде как не особо важная персона, так что отправили только Шикадая в пару. Он поправил ворот водолазки, а затем ловким, привычным движением вытащил из кармана пачку сигарет, зажал одну в зубах и чиркнул зажигалкой. Дым, едкий и пряный, медленно поплыл в спокойном утреннем воздухе, смешиваясь с запахом сирени. Акимичи смотрела на него, и её широкое лицо, обычно такое безмятежное, на миг отразило лёгкое разочарование, но сразу же появилась хитрая улыбка. Она автоматически поправила свою челку, длинные рыжие волосы снова падали второй глаз. Её губы растянулись в свою обычную, добрую и лучезарную улыбку. Разочарование растаяло, как дым от сигареты Шикамару. — Понятно! — сказала она бодро, голос её прозвучал как колокольчик. — Значит, он трудится. Это хорошо. А мы с Иноджином тогда, могли бы... тоже получить задание? — Она сщурила глаза словно кот. А мужчина спокойно выдохнул ещё одну затяжку. — Нет... У вас сегодня выходной. — Девочка хитро улыбнулась, а по спине Шикамару пробежали мурашки. — Хо-ро-шо. Значит, сегодня буду много-много кушать и смотреть сериалы! — Фальшиво растянула в улыбке. И попрощавшись ушла по своим делам. А Нара был рад, что его ложь во имя спасения личной жизни сына, всё таки сработала. Рассвет уже пробивал белые сквозь облака лучи, когда Мицуки сидел на кровати в своей квартиры. Единственным источником света был небольшой настольный светильник, отбрасывающий белый круг на страницы раскрытого учебника по психиатрии. Воздух был прохладным и застоявшимся. Рядом с ним, свернувшись тёплым, пушистым калачиком, спал Микадзуки. Мягкое, размеренное дыхание кота было единственным звуком, нарушающим полную тишину. Но Мицуки его не слышал. Всё его внимание было поглощено текстом. Он перешёл от описания симптомов к главе, посвящённой терапевтическим стратегиям. Заголовок гласил: «Управление интенсивными отношениями при ПРЛ: Работа с феноменом «Фейворит Персон» (FP)». Его бледные пальцы скользили по строчкам. «...Ключевая задача — уменьшение эмоциональной зависимости от FP и развитие навыка саморегуляции. Пациенту важно понять, что FP — это другой, отдельный человек со своими границами, потребностями и правом на автономию...» Мицуки вспомнил, как Шикадай устанавливал эти границы, архивируя чат. И как Боруто воспринял это как предательство, а не как естественный акт самосохранения. «...Рекомендуется практика «заземления» в моменты сильной тревоги или страха оставления. Фокусировка на дыхании, тактильных ощущениях (например, держание кубика льда), перечисление предметов в комнате...» Он представил Боруто, который вместо этого в моменты паники хватал лезвие или отчаянно писал сообщения. Отсутствие навыков. Тотальная зависимость от внешнего источника успокоения. «...Когнитивно-поведенческая терапия может помочь выявить и оспорить «черно-белое» мышление (идеализация/обесценивание). Осознание, что FP не является ни «совершенным спасителем», ни «полным монстром», а сложной личностью с достоинствами и недостатками...» «Он мой свет». «Он эгоист». Да. Именно так. Два крайних полюса в восприятии Боруто, между которыми не было полутонов. «...Важным этапом является развитие «круга поддержки» — нескольких значимых отношений, чтобы эмоциональная нагрузка не ложилась на одного человека. А также поиск смысла и самоидентификации вне отношений с FP...» Мицуки на секунду оторвался от книги. «Круг поддержки». Он сам был частью этого круга? Да. Но неэффективной частью, как он уже понял. «Переменный успех». А самоидентификация вне Шикадая? У Боруто, похоже, её не было вовсе. Он определял себя через эту связь: друг Шикадая, тот, кого Шикадай бросил, тот, кто хочет вернуть Шикадая. Он прочёл дальше о техниках дистанцирования, об установлении здоровых коммуникативных паттернов, о работе с гневом и страхом. Каждый пункт был как диагноз, поставленный его другу. И каждый предлагаемый метод казался невероятно сложным, почти невозможным для того импульсивного, отчаявшегося Боруто, которого он знал. Мицуки закрыл книгу. Рассветное солнце уже бросало первые лучи в комнату, окрашивая её в бледно-золотистые тона. Микадзуки потянулся и зевнул. Он сидел, глядя в пространство. Знание теперь было полным. И от этого было ещё тяжелее. Он понимал механизм, но не имел инструментов для починки. Он был наблюдателем, запрограммированным на анализ, но не на лечение душевных ран. И самое главное — он теперь чётко осознавал свою роль в этой системе. Он был временной подпоркой, «переменным успехом» в уравнении, где настоящей переменной, определяющей всё, был Шикадай. Его взгляд упал на раздел, описывающий механизм формирования эмоциональной зависимости и феномена «Избранного Человека» при пограничном расстройстве личности. «Формирование FP-зависимости часто уходит корнями в ранний дефицит безопасной привязанности. Нестабильная, травматичная или пренебрегающая среда в детстве не позволяет сформироваться здоровой внутренней модели самоуважения и саморегуляции. В результате психика ищет вовне «объект-костыль» — человека, который воспринимается как источник абсолютной стабильности, ценности и смысла.» Мицуки вспомнил разрозненные фрагменты из жизни Боруто: огромный, часто пустой дом Узумаки, тень легендарного и вечно отсутствующего отца, мать, разрывающуюся между семьей и душевными проблемами. Не пренебрежение, но... эмоциональный дефицит. Пустота, которую нужно было чем-то заполнить. И тогда... «FP становится центральной осью существования пациента. Его настроение, самооценка, ощущение реальности и безопасности начинают полностью зависеть от внимания, одобрения и присутствия FP. FP идеализируется, наделяется чертами «спасителя», единственного человека, который «по-настоящему понимает».» «Он мой свет». Это не было просто красивой метафорой в устах Боруто. Это было буквальное описание его экзистенциальной схемы. Шикадай был не просто другом; он был солнцем в личной вселенной Боруто, источником тепла и гравитации, вокруг которого вращался весь его мир. Без его света — только холодная, невыносимая пустота. «Любое воспринятое отдаление, охлаждение или установление границ со стороны FP вызывает у пациента катастрофическую тревогу оставления, панику, ощущение аннигиляции. Это может провоцировать экстремальные, отчаянные попытки «вернуть» FP: от навязчивого общения до манипулятивных действий или демонстративного саморазрушения.» Архивация чата. Для Шикадая — разумный шаг, гигиена пространства. Для Боруто — акт атомного предательства, конец света. Последующие сообщения, звонки, отчаяние в глазах... и лезвие куная, холодный заменитель той связи, что была утрачена. «Если я не могу чувствовать его присутствие, я буду чувствовать хоть что-то». «Отношения с FP характеризуются интенсивностью, поглощённостью и нестабильностью. Крайняя идеализация может мгновенно смениться столь же крайним обесцениванием («ты меня никогда не любил», «ты эгоист»), если FP не соответствует невысказанным, чаще всего нереалистичным ожиданиям пациента.» Мицуки видел эти качели. Один день — Шикадай гений, лучший во всём, единственный, с кем стоит говорить. Следующий — после какой-нибудь мелкой ссоры или невыполненного (потому что неозвученного) ожидания — Шикадай становился холодным, чёрствым, «таким же, как все». И тут же следовал виток вины и возвращение к идеализации. Мицуки откинулся на спинку стула, и его бездонные золотистые глаза отразили холодный свет зари. Он видел не просто капризного или навязчивого друга. Он видел систему. Чёткую, логичную, трагичную систему. Боруто был её ядром, а Шикадай — критически важным, но неподконтрольным внешним модулем. Сам Мицуки был... сторонним наблюдателем с доступом для чтения, но без прав на запись. Он мог анализировать ошибки, предсказывать сбои, но не мог переписать код. Прошло две недели, Саске-сенсей раз в три дня проводил тренировку, а отец за это время ни разу не появился дома «Опасные террористы хотят напасть на коноху» Отнекивался он, но сейчас до этого вообще не было дела. Четырнадцать дней, которые для Боруто сгустились в одно сплошное, солнечное пятно, где не было вчера и завтра, было только «сейчас». Сейчас, когда он снова стучал в дверь дома клана Нара, и ему открывал Шикадай. Сейчас, когда они шли по улицам, болтая о чём угодно: о новых миссиях, ерунде, о тупых учителях, о последнем фильме, который Шикадай смотрел только потому, что его заставила мама. Тот самый чат снова был активен. Сообщения не сыпались как из рога изобилия, но они были и Шикадай писал первый: смешные картинки, голосовые с обсуждением тактики в игре, внезапные «Где ты?» и мгновенные «Уже бегу» в ответ. Он больше был не в архиве. Они снова были рядом. Тренировались вместе на том же старом полигоне, где Мицуки иногда присоединялся, тихо наблюдая за ними с обочины или подключался просто для боя, он вместе с Боруто становился врагом Шикадая. Обедали в любимой забегаловке с раменом, и Боруто снова смеялся, когда Шикадай ковырялся в своей тарелке, отодвигая грибы. Сидели на волосах манумента Хокаге, болтая ногами в пустоте, и смотрели, как солнце красит облака в оранжевые и розовые тона. Никаких тяжёлых взглядов, никаких невысказанных вопросов, никаких щелей в общем потоке слов и смеха. И Боруто был рад. По-настоящему, до головокружения. Эта пустота, этот ужас оставления, что разъедал его изнутри всего пару недель назад, казался теперь не настолько серьезным. Не таким ужасным. «Смотри, всё вернулось на круги своя. Шикадай был здесь, рядом, такой же саркастичный, надёжный и мой.» Он смеялся над его шутками, отвечал на сообщения, делил время. Мир снова обрёл цвет, звук и смысл. Всё было не идеально, но намного лучше. Он даже почти перестал думать о том вечере в кабинете Хокаге, о лезвии, о холодных глазах Саске на рассвете. Он ловил себя на мысли, как замирает на секунду, просто наблюдая, как Шикадай что-то оживлённо объясняет, жестикулируя руками, и в груди расплывалось сладкое, почти болезненное тепло. Всё было хорошо. Нет, больше чем хорошо. Он не замечал, как сам старательно избегал определённых тем. Как его смех становился чуть громче, а движения чуть навязчивее, когда Шикадай вдруг замолкал и задумывался о чём-то своём. Он не видел мимолётной тени усталости, иногда мелькавшей в глазах друга, когда Боруто, словно магнит, снова оказывался рядом после всего пары часов разлуки. Для Боруто эти две недели были исцелением, возвращением в единственно верную реальность. Иллюзия была цельной, яркой и абсолютно реальной. Он дышал полной грудью, забыв, что источник кислорода находится вне его, и что кто-то в любой момент может снова перекрыть клапан. Но сейчас клапан был открыт, и этого было достаточно для полного, безоглядного счастья. Пока для Узумаки мир сузился до яркого, шумного солнца, в жизни Шикадая существовал и другой, более тихий спутник. Они виделись несколько раз — не так часто, как с Боруто, и не так страстно. Их встречи были окрашены в иные тона. С тех пор того вечера у калитки ничего «необычного» не повторялось. Но стало больше объятий, затягивающихся до боли, взглядов, говорящих больше, чем слова, случайных касаний, от которых перехватывало дыхание. Но всё вернулось в рамки интеллектуального партнёрства: сёги, разговоры о стратегиях, спокойные прогулки. И от этой внезапной нормальности Шикадаю становилось не по себе. Может ему это все показалось? Может только Шикадай это чувствует? Внутри него зрела тревожная мысль, от которой сводило желудок: Реги было противно. Возможно, тот момент был для него ошибкой, всплеском нехарактерной слабости, которую он теперь тщательно исправлял, отстраняясь в безопасные границы. Может, Шикадай неправильно всё понял? Может, его собственные чувства, эти «бабочки» и лихорадочное сердцебиение, были односторонними? Эта неуверенность глодала его, заставляя на их встречах быть чуть более сдержанным, чуть более аналитичным, чем обычно, как будто пытаясь доказать, что он тоже может быть «нормальным», не цепляющимся. И Шикадай старался. Но стоило просмотреть на это очаровательного мальчика, как по груди разливалось тепло. Хотелось его обнять, расцеловать его щеки и лоб. Сжать в объятиях и никогда не отпускать. Рядом с Реги он чувствовал себя так, словно внутри него светит солнце и он готов этим светом делиться только с ним. А он... Реги... Он хотя бы что-то такое чувствовал? Он представлял перед сном их первый поцелуй? Был готов кричать от счастья, просто из-за сообщения? Но был один странный, повторяющийся ритуал, который не вписывался в эту картину. Каждый раз, когда они проходили мимо сувенирных лавок или уличных лотков, Реги незаметно замедлял шаг. Его взгляд, всегда такой целенаправленный, скользил по полкам, задерживаясь на самых милых плюшевых игрушках — на лягушках с черными бусинками, на котах с несоразмерно большим мехом, на пингвинах в дурацких шапках. И почти всегда, в конце их встречи, он уходил, держа в руке одну из этих безделушек. Шикадай сам дёргался с места и спрашивал. «Что именно хочешь? Давай куплю.» Но Реги почти всегда отказывался и оплачивал сам, Он никогда не говорил, зачем они ему. Просто брал, иногда молча показывая Шикадаю лицом, и клал в сумку. — Да ну разориться так можно. Давай я хоть куплю? — однажды спросил Шикадай. — Зачем? — Порадовать тебя хочется. — Спокойно говорил Шикадай. А Реги молчал, сильнее сжимая сумку. — Такое о-обычно дарят же только в отношениях. И вообще парни девушкам, а мы оба парни... — С каких пор у игрушек есть половая принадлежность? — Удивлённо спросил Шикадай. Реги, если тебе нравится, а я хочу тебя порадовать, так в чем проблема? Реги молчал, но его лицо становилось таким же, какое оно было в тот вечер, когда ему подарили того кота. Сначала Шикадай списывал это на чудачество. Потом начал подозревать что-то большее. Эти игрушки были слишком глупыми, слишком нефункциональными для практичного Реги. Они не годились ни для анализа, ни для практики, ни для чего, кроме... кроме как быть просто безделушкой. Сувениром. Напоминанием. И тогда в голову Шикадая закралась другая мысль, более трепетная: а что если это не отдаление, а осторожность? Что если Реги, с его аналитическим умом, так же напуган этой новой, незнакомой территорией чувств, как и он сам? Что если эти дурацкие игрушки — его способ пометить их встречи, сделать их осязаемыми, материальными? Тихий, закодированный язык, на котором он говорит: «Я был здесь. С тобой. И это что-то значило для меня». Эта мысль была одновременно облегчением и новым источником напряжения. Потому что она означала, что между ними всё ещё что-то есть, но оно хрупкое, запертое за слоями молчания и невысказанности. И Шикадай не знал, как к этому подступиться, не рискуя всё разрушить. «А что если я всё придумал? А если спрошу, то мы навсегда прекратим общение.» Заброшенная набережная. Сегодня они пошли гулять. Ветер с реки был прохладным и влажным, он гулял среди руин старого пирса, задевая ржавые балки и облупившуюся краску. Это место Реги выбрал неспроста — здесь их не видел бы никто. Ни случайные прохожие, ни чьи-то любопытные взгляды. Только они, шум воды и крики далёких чаек. Реги ходил про старым блокам, прямо по краю и Шикадай молча протянул свою руку, что бы тот не упал и Реги её взял. Они шли молча какое-то время, пока малиноволосый, глядя на мутную воду, не задал свой вопрос. Его голос был ровным, но вопрос висел в воздухе острым лезвием. — То есть ты восстановил общение с Боруто, — начал он, не глядя на Шикадая. — Но при этом ты знаешь, какие вещи он о тебе говорил, когда тебя не было рядом? Шикадай почувствовал, как его спина напряглась. Он знал. Конечно, знал. До него доходили обрывки через Иноджина, через случайные разговоры. «Заносчивый зануда и придурок». «Эгоист». Гримасы отвращения. Он не спрашивал, но знал. Это знание было как заноза под кожей — не смертельно, но постоянно напоминало о себе тупой болью. — Знаю, — коротко ответил он, его собственный голос прозвучал суше, чем он хотел. Он поднял камень и швырнул его в воду. Камень отскочил один раз, два, прежде чем утонуть. — Но это было от боли. От ярости. Он не думал. — А ты уверен? — Парировал Реги, наконец поворачивая к нему своё серое, непроницаемое лицо. — Или тебе просто удобнее в это верить? Этот вопрос попал точно в цель. Шикадай замолчал. Удобнее? Да, безусловно. Гораздо легче списать всё на аффект, на временное помутнение, чем признать, что твой лучший друг, пусть и в гневе, мог на самом деле так о тебе думать. Что под слоем дружбы могла скрываться настоящая, едкая неприязнь. — Я дал ему шанс, — наконец сказал Шикадай, скорее себе, чем Реги. — Чтобы посмотреть, изменилось ли что-то. В нём. Во мне. Он не стал добавлять, что эти две недели с Боруто были похожи на возвращение грызунов зимой в дом с котами — комфортно и тепло, но есть риск, что снова поймают. — Я... Не хочу это обсуждать. Думать о том, что в душе Боруто слишком большая морока. Реги не стал настаивать. Он просто кивнул, принимая этот ответ, но в его молчании читалась лёгкая, неодобрительная нота. Это было в его стиле — задать вопрос, который вскрывает проблему, но не давать готовых решений. И это подводило к ещё одной странности последних двух недель. Реги, всегда такой сдержанный в личных вопросах, вдруг стал проявлять к ним нетипичный интерес. Казалось, он составил себе целую анкету о Шикадае и методично её заполнял. — А тебе раньше кто-нибудь нравился? — мог спросить он посреди партии в сёги. — Какой у тебя вообще типаж? — интересовался он, когда они проходили мимо плакатов с актрисами. — Ты когда-нибудь целовался? — выпалил как-то раз, когда они сидели в кафе с такой прямой, клинической отстранённостью, что Шикадай поперхнулся чаем. Сначала Шикадай думал, что это просто любопытство Шикадай старался не зацикливаться на странных вопросах Реги. В конце концов, им обоим было по четырнадцать. Возраст, когда гормоны бушуют, а границы между дружбой, симпатией и чем-то большим размыты до прозрачности. Он списывал это на здоровый, пусть и несколько гипертрофированный, интерес к теме отношений вообще. Может, у Реги просто не было никого, с кем можно было бы об этом поговорить? И Шикадай, как самый рациональный и, видимо, самый «опытный» в этом плане из его окружения (хотя его опыт ограничивался парой неуклюжих признаний в школе и тем самым, несостоявшимся почти-поцелуем), стал таким невольным консультантом. Так он себе объяснял. Это было удобно. Это снимало с ситуации налёт чего-то опасного, страха что собственные надежды на что-то большее разрушатся. Но сегодня они зашли в небольшой и пустой ресторан на набережной, специализирующееся на кухне Страны Камня. Атмосфера была спокойной, пахло пряностями и жареным кунжутом. Шикадай, уставший после тренировки, ждал когда принесут большой чайник зелёного чая и десерты. Они сидели у окна, наблюдая за суетой улицы. И вот, в тот момент, когда официант поставил перед Шикадаем дымящуюся чашку, Реги, не отрывая взгляда от своей чашки, выпалил с той же клинической прямотой, с которой спрашивал о тактике в сёги: — А как ты понял, что тебе нравятся парни? Шикадай только что сделал первый глоток. Горячая жидкость пошла не в то горло. Он резко наклонился, закашлялся, давясь. Слёзы выступили на глазах. Официант озабоченно обернулся, но Реги лишь поднял руку, давая знак, что всё в порядке, не сводя пристального взгляда с Шикадая. Когда тот наконец откашлялся, вытирая глаза тыльной стороной ладони, в груди у него всё ещё бушевало смятение. Вопрос был не просто личным. Он был прямым. Точечным. И он касался самой сердцевины того невысказанного «чего-то», что висело между ними. Шикадай сделал глубокий вдох, пытаясь вернуть себе контроль. Он посмотрел на Реги, который ждал ответа с невозмутимым, но внимательным выражением лица. — Я... не понимал, что мне «нравятся парни» как категория, — начал он медленно, подбирая слова, чувствуя, как щёки наливаются жаром. — Я просто... начал замечать кого-то конкретного. И мысли о нём были не такими, как о друзьях. Они были... другими. Более навязчивыми. Я ловил себя на том, что ищу его взгляд в толпе. Что запоминал глупые детали вроде того, как он морщит нос, когда что-то не понимает. Что мне было интересно не просто болтать с ним, а... знать о нём всё. Как он думает, что чувствует. И когда я это осознал, мне стало одновременно страшно и... любопытно. Не было мысли «ой, я же должен любить девушек». Была мысль: «Так вот как это». И всё. Он умолк, потягивая уже остывший чай, не в силах смотреть на Реги. Он только что выдал ему кусок своей души, обнажил тот самый механизм, который привёл его сюда, в это кафе, с этим конкретным человеком. И теперь боялся увидеть в его глазах осуждение, недоумение или, что ещё хуже, холодную аналитическую фиксацию данных. Но когда он всё же рискнул поднять взгляд, он увидел в серых глазах Реги не оценку, а... понимание. Глубокое, тихое понимание, смешанное с чем-то, что очень напоминало облегчение. Как будто Реги нашёл в его словах подтверждение чему-то очень важному для себя. Он не сказал ничего. Просто кивнул, один раз, коротко и чётко, как ставя точку в важном уравнении. — Реги, а ты какой ориентации? Хоть на этот вопрос ответь. А то когда тебя спрашиваю о чем-то в ответ, ты увливаешь. Им принесли их мороженое в панировке. Шикадай задал его почти так же прямо, как до этого Реги, но в его голосе слышалась лёгкая, почти незаметная дрожь — не от страха, а от того напряжения, что копилось неделями. Реги, разламывая своё аккуратными, точными движениями, на секунду замер. Его пальцы слегка сжали ложку. Затем он поднял глаза, и его взгляд встретился со взглядом Шикадая. В этих серых, обычно таких невыразительных глазах, промелькнуло что-то сложное — не смущение, а скорее... расчёт. Как будто он быстро перебирал возможные варианты ответа, оценивая их последствия. — Ориентация — это вектор, — наконец произнёс он своим ровным тоном. — Он определяется точкой приложения и направлением. — Он отломил кусочек панировки. — Но я склоняюсь к тому, что для меня важнее не биологический пол, а... архитектура ума. Способ мышления. Способность к пониманию друг друга. Это был типичный ответ Реги — уклончивый, переведённый в абстрактные, почти научные термины, но при этом невероятно личный. Он не сказал «я би/пан/гомо». Он сказал: «Меня привлекают умы, похожие на твой». Шикадай почувствовал, как по его щекам разливается тепло. Он кивнул, слишком быстро, и уткнулся в свою еду. — Понятно, — пробормотал он, хотя на самом деле ничего не было понятно. Только стало ещё сложнее. — Так а сейчас тебе кто-нибудь нравится, Реги? Лицо сероглазого в мгновение напряглось. — Да. — И кто же? — Кто-то. — Ну так почему не скажешь кто именно? — Поверь... Тебе я точно расскажу... Когда буду во всём уверен. У меня сейчас есть в жизни обстоятельства из-за которых, я не могу быть стабилен... Ну в плане. Стабильные чувства есть, но не стабильно всё остальное. — Шикадай не спрашивал что именно нестабильносто. Он один раз спросил, но Реги от ответа увернулся. Нужно будет, сам объяснит. — Слушай... А может хоть расскажешь, кто именно тебе нравится? Хоть намёк небольшой. Что бы я не грыз тебя, а то интересно ведь. — Мне очень нравится... Нет. Я не буду говорить такие вещи, когда ем штуку, которая потом во рту долго будет. — Что? — Удивился Шикадай, видя как краснеет юноша. — Н...Нет. Ну. Окей. — Реги отпил чая и выдохнул в сторону. — Мне очень нравится гулять с этим человеком и общаться с ним. Анализировать этого человека и обнимать. И... Когда я смотрю на деревья, они вызывают у меня ассоциации с ним. — Так ты всех анализируешь. И Реги посмотрел на Нару так, словно видел перед собой маленького, милого, но до ужаса тупого котенка. Нежность и разочарование в одном флаконе. Шикадай потёр голову. Деревья? Почему деревья? — Этот человек... Хотя бы какого пола? — Это парень. — Устало выдохнул сероглазый. А Шикадай при всём желании не мог понять, кто нравится Реги? Это был не сам Нара? Или всё же он? Зеленоглазый потёр переносицу. Значит он ему не нравится. Значит Шикадай себе просто всё придумал. И все же спросил: — Этот персонаж существует в реальности? — Да. — Ты про Металла Ли? Серые глаза так холодно смотрели, словно сжирали. — Шикадай. Я начинаю разочаровываться в тебе и твоих когнитивных способностях... Конечно нет! Ладно... Хватит о том, кто мне нравится, а то боюсь поругаемся ещё. Они ели в почти полной тишине, нарушаемой лишь звуками с улицы. Но тишина эта была гулкой, наполненной всем несказанным. Они сидели в двух шагах друг от друга, разделённые лишь шириной стола, но и целой вселенной невысказанных «если» и «а вдруг». Тишину прервал ровный голос Реги. Юноша отложил ложку и посмотрел на Шикадая, его серые глаза стали чуть более пристальными. — Так ты так и не ответил, — напомнил он. — Какой у тебя типаж. Конкретнее. Шикадай вздохнул внутренне. Он знал, что от этого вопроса не отвертеться. Но он не хотел давать парню ключи. Не хотел, чтобы тот начал сверять список, примерять его на себя и делать выводы. Особенно теперь, когда он был почти уверен в отрицательном ответе. — Ну... — он пожал плечами, делая вид, что обдумывает. — Светлые глаза, наверное. И длинные волосы. Ну, длинные, в плане что ниже лица. Что бы это было хотя бы каре. — Он произнёс это максимально небрежно, как бы между делом, глядя куда-то за окно. Это был ответ-пустышка. Половина Конохи подходила под такое описание, включая половину его собственной семьи. Он ничего не сказал по существу. Но Реги не купился. Его брови чуть приподнялись. Он сложил руки перед собой, поставив кончики пальцев друг против друга, образуя «домик», и слегка придвинулся через стол, сократив дистанцию. Его движение было плавным, но настойчивым. — Интересно, — произнёс он, и в его голосе появились знакомые Шикадаю нотки сухого, аналитического сарказма. — Обычно, когда тебя спрашиваю, ты выдаёшь подробнейший отчёт с анализом, прогнозами и возможными вариациями. А тут... такая скупая, неконкретная информация. «Светлые глаза, длинные волосы». — Он повторил его слова с лёгкой, насмешливой интонацией. — Словно пытаешься скрыть улики на месте преступления. Что случилось, детектив Нара? Боишься, что твой «типаж» окажется слишком узнаваемым? Шикадай почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он попался. И Реги явно наслаждался этим. — Я не... — начал он защищаться, но Реги его перебил. — Может, тебе нравятся холодные, аналитические умы? — продолжил он, наклоняясь ещё чуть ближе, и в его глазах вспыхнула игривая искорка, редкая и потому особенно разящая. — Способные разгадать любую твою уловку? Или, быть может, те, кто носит сумки, полные глупых плюшевых игрушек, в качестве странного, невербального способа коммуникации? Каждое слово било точно в цель. Реги не просто шутил. Он вскрывал его защиту, тыча пальцем в самые больные и сокровенные места, но делал это с такой невозмутимой, почти научной отстранённостью, что это было одновременно и невыносимо, и... завораживающе. — Или, — Реги сделал паузу для драматизма, его губы тронула едва заметная улыбка, — тебе просто нравятся те, кто задаёт слишком много неудобных вопросов в ресторане? Шикадай сидел, красный как мак, не в силах вымолвить ни слова. Он был разоблачён, выставлен на посмешище, и всё это делал тот самый человек, от которого он пытался скрыть правду. И самое ужасное (или прекрасное?) было в том, что в этом сарказме не было злобы. Была... игра. Продолжение той самой партии, только теперь Реги перешёл в открытое наступление, сняв маску простого наблюдателя. И Шикадай, хоть и сгорал от стыда, чувствовал, как тоска внутри него вдруг рассеялась, уступив место новому, щекочущему нервы ощущению — азарту. Нара хотел сказать что-то ещё, но Реги достал телефон и оттуда прозвучали новости о митингах. Шикадай, всё ещё слегка оглушённый словесной дуэлью, машинально достал кошелёк и расплатился за обоих, отмахнувшись от тихого «я должен» Реги привычным жестом. Ритуал прощания был отработан: долгое крепкое объятие. Шикадай на уткнулся носом в розовые волосы, вдохнув знакомый запах, а Реги закрывая глаза уткнулся ему в шею. И тогда Нара сделал то, о чем думал уже много времени. Сдвинул челку Реги в сторону и поцеловал его в лоб. Чувствуя, как пальцы юноши сжимаются на куртке Шикадая. — Ты похож на котёнка... Я давно ещё об этом полумал. — Шепотом признался Шикадай. Реги уткнулся в шею Шикадая. — А у тебя глаза цвета л-л.... — Листвы? — Продолжил Нара. И малиноволосый лишь кивнул, сильнее сжимая куртку. Снова сердце стучит как барабан, снова ком в горле. Хочется завизжать. Что угодно. Реги сводил с ума. Потом сероглазый отступил, он больше не смотрел на Шикадая, но тот и так видел, что уши юноши покраснели от смущения. — До встречи, — сказал Реги, как всегда, без эмоций, но его пальцы на задержались на руке Шикадая. — Угу, — кивнул Шикадай, не доверяя своему голосу сказать больше. Он смотрел, как Реги поворачивается и уходит в сторону нежилого района, где, как Шикадай знал, находились его апартаменты. Провожать его было бесполезно — Реги никогда не разрешал. Это была ещё одна из его странных, нерушимых границ. Шикадай вздохнул, развернулся и пошёл в противоположном направлении, обдумывая каждую фразу их сегодняшнего разговора. Юноша спускался по узкой, малоиспользуемой лестнице, ведущей в нижнюю, более тихую часть города. Его мысли были заняты реакцией Шикадая, его смущением, его зеркальным жестом. Всё это складывалось в весьма многообещающую историю. Ну а если быть честным, он просто шёл с красным лицом, приложив холодные пальцы к горящим щекам. И старался переварить всё, что сегодня случилось. На одном из лестничных пролётов его путь преградила выпрыгнувшая тень. Реги остановился, подняв глаза. Перед ним стоял Боруто Узумаки. Он выглядел немного взъерошенным, как будто куда-то бежал, но его голубые глаза были яркими и цепкими. — О, привет, — сказал Боруто, его голос прозвучал нарочито небрежно. — Реги, да? Юноша кивнул, не выражая ни удивления, ни особой радости. — Боруто. Да, помню. — Куда путь держишь? — Узумаки сделал шаг вперёд, как бы ненароком блокируя спуск. — Я вот тоже гуляю. Скучно. Может, вместе? Ты же не шиноби, по темноте одному небезопасно. В его тоне звучала та самая, фальшивая забота, которую он когда-то демонстрировал Химавари. Но сейчас в ней была и доля вызова, и нездоровое любопытство. Он видел, как Реги общался с Шикадаем. Видел, как они вышли вместе. И теперь, похоже, решил провести собственное расследование. Малинововолосыйсмотрел на него несколько секунд, его серые глаза были непроницаемы. Он прекрасно видел подтекст. Видел ревность, скрытую под маской дружелюбия. Видел ту самую, патологическую потребность контролировать окружение Шикадая. — Мой путь лежит домой, — ответил он ровно. — И я способен позаботиться о себе, несмотря на отсутствие звания шиноби. Но если тебе настолько скучно... — он слегка пожал плечами, — Окей. Он не стал отказываться. Отказ только разожжёт подозрения и враждебность. Лучше позволить змее приблизиться и изучить её повадки. Реги повернулся и продолжил спуск, позволяя Боруто идти рядом. Он не был готов к этой внеплановой «прогулке». Готов к тому, что Боруто начнёт задавать вопросы. И, возможно, даже готов дать на некоторые из них ответы — те, которые посчитает нужным. Ведь в этой новой игре, куда его втянули чувства к Шикадаю, Боруто был важным, хоть и очень опасным игроком. И сероглазый никогда не упускал возможности собрать данные о противнике. Даже если этот противник сейчас шёл рядом, стараясь казаться просто скучающим приятелем. Боруто дёрнул плечом, поправляя куртку, и Реги заметил. Край бинта выбился из-под рукава. Белый, свежий, аккуратно намотанный, но — Реги видел достаточно травм в своей недолгой, но насыщенной жизни — под ним скрывалось что-то, что не требует перевязки в полевых условиях. Что-то, что Боруто старательно прятал. Интересно. Реги не подал виду. Но отметил. Запомнил. Упаковал и отложил на полочку «возможно пригодится». — Как день прошёл? — Боруто сменил тактику, включив режим «свой парень». — Нормально? Видел тебя в кафе с Шикадаем. Вы часто так… встречаетесь? Узумаки был ярким. Харизматичным. И действительно красивым. В нём чувствовалась та самая порода, которая когда-то сделала Наруто героем, а Хинату — самой красивой девушкой в Конохе. Он умел располагать к себе — Реги видел это сейчас, когда Боруто на полном серьёзе пытался быть «своим», задавая вопросы о прошедшем дне. Это был природный талант, усиленный воспитанием. Боруто замялся, переминаясь с ноги на ногу. Они почти дошли до поворота, где Реги обычно сворачивал к своему дому, но Боруто, кажется, не собирался прощаться. — Ты всегда так настойчиво предлагаешь провожать незнакомых людей, чьи имена едва помнишь? Или у тебя сегодня квота на добрые дела, а я просто попался под руку? Боруто дёрнул плечом, натягивая улыбку, которая должна была означать «да брось, я просто дружелюбный парень», но на деле напоминала оскал щенка, которому не дали любимую игрушку. — С чего ты взял, что я к тебе липну? — он попытался перевести всё в шутку, но голос предательски вибрировал на грани обиды. — Просто иду в ту же сторону. Город маленький. — Город маленький, — эхом отозвался Реги, не сбавляя шага и не поворачивая головы. — А ты большой. И дышишь громко. Боруто запнулся на ровном месте. — Я… нормально дышу. — Ну да. Как человек, который только что пробежал три квартала, чтобы случайно встретить меня на лестнице. Тишина. Боруто перестал улыбаться. — Ты всегда такой… колючий? — Только с теми, кто ведёт себя как сыщик-любитель без лицензии, — Реги позволил себе едва заметный наклон головы, почти участливый. — Устал, наверное? Слежка за мной, экстренное вклинивание в прогулку, эта душераздирающая импровизация про «одному небезопасно». Тяжёлый выдался вечер. Боруто сжал челюсть. Ещё пара фраз — и он начнёт скрипеть зубами. — Я беспокоюсь, — выдавил он. — Обо мне? — Реги приподнял бровь с таким искренним изумлением, будто Боруто только что признался в симпатии к расчленению котят. — Какая трогательная забота от человека, с которым мы обменялись от силы парой фраз за всё время знакомства. Ты и за бездомными так приглядываешь, или мне повезло оказаться в списке особых интересов? — Ты с Шикадаем был, — выпалил Боруто и тут же прикусил язык. — Ах, — Реги остановился. Повернулся. Посмотрел на Боруто сверху вниз.— Ну конечно. Так это производственная необходимость. Проверка окружения. Инвентаризация. Скажи, а у тебя график есть? По вторникам ты проверяешь, с кем он обедает, по пятницам — провожаешь подозрительных личностей до дома? Или работаешь по наитию, как истинный художник? — Я не проверяю! — Боруто вспыхнул. — Просто вы выглядели… близко. Я подумал… — Ты подумал, — Перебил Реги. — Это уже прогресс. И к какому умозаключению привела тебя эта титаническая работа? Боруто молчал, переваривая. Реги ждал, не проявляя ни капли нетерпения — статуя, которой, в общем-то, всё равно, когда заговорит собеседник, Он сложил руки на груди, от чего его черная ветровка зашуршала. — Он мой друг, — наконец выдал Боруто. — Я имею право знать, кто с ним… — Общается? Дышит с ним одним воздухом? Смотрит в его сторону дольше трёх секунд? — Реги склонил голову к плечу, изучая багровеющее лицо Узумаки с клиническим интересом. — Слушай, тебе не кажется, что твоя дружба очень похожа на служебного овчара, который забыл, что он не на посту? Или, может, вы просто по-разному это слово понимаете. — Ничего подобного! — отрезал Боруто, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Неужели? — Реги сделал шаг ближе. Совсем близко. Так, что Боруто пришлось запрокинуть голову, чтобы сохранять зрительный контакт. — Тогда объясни. Сейчас. Я слушаю очень внимательно. Почему присутствие человека, который поужинал с твоим другом и пошёл к себе домой, вызывает у тебя желание устроить допрос на лестнице? Почему вместо «привет, как дела» ты начинаешь с полулжи про безопасность? И почему, когда речь заходит о Шикадае, у тебя всегда такое лицо, будто тебе больно? Боруто открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Я… ты просто… не твоё дело. Я увидел вас вместе, когда гулял и мне захотелось выяснить побольше деталей... Но это не.. — Именно, — кивнул Реги и отступил. — Вот это — абсолютно верная мысль. Это не моё дело, с кем ты дружишь и как именно ты ревнуешь. Но и мои отношения с Шикадаем — не твоё дело. Так что, может, заключим пакт о взаимном невмешательстве? Ты не проверяешь мой маршрут, я не анализирую твои поведенческие паттерны публично. Идёт? Боруто смотрел на него с чем-то средним между бешенством и растерянностью. Его кулаки сжимались и разжимались сами собой — мышечная память наследника проклятого бога. — Ты ему нравишься, — выпалил он вдруг. — Да? Поэтому ты такой спокойный. Потому что знаешь. Реги моргнул. Один раз. Два. Его лицо оставалось невозмутимым, но пальцы, прижатые к локтю, едва заметно дрогнули — наверное, показалось, в сумерках плохо видно. — Значит, вот куда мы пришли, — констатировал он. — От «кто ты такой» к «ты уводишь у меня друга». Быстро, эффективно, без рефлексии. Боруто, у тебя талант. — Я не… — Ты именно это сейчас сказал, — перебил Реги, и в его голосе впервые проскользнула усталость. Не раздражение даже — просто усталость человека, который устал объяснять очевидное. — Шикадай — не твоя собственность. Он не может «нравиться» кому-то без твоего разрешения. И его чувства ко мне, даже если они существуют — а я, заметь, этого не подтверждаю, — не отменяют его дружбы с тобой. Если, конечно, дружба для тебя не синоним эксклюзивного владения. Боруто молчал долго. Так долго, что воздух между ними успел остыть и загустеть. — Ты прав, — выдохнул он наконец, и это было похоже на капитуляцию. — Я… облажался. Прости. Я не должен был… — Не должен, — согласился Реги. — Но уже сделал. Вопрос в том, что ты будешь делать дальше. Он развернулся и продолжил спуск, больше не оглядываясь. Боруто остался стоять на лестнице, глядя в удаляющуюся спину, и впервые за долгое время не знал, что сказать. Его фирменная самоуверенность дала трещину, и сквозь неё сочилось что-то липкое и неприятное — то ли стыд, то ли осознание, что его разобрали на запчасти и собрали обратно, но уже не в той последовательности. — Эй, — крикнул он, когда Реги почти скрылся за поворотом. — Ты… правда не скажешь Шикадаю? Про этот разговор? Реги остановился. Не оборачиваясь, чуть склонил голову, и в темноте Боруто не мог видеть его лица, только слышал ровный голос: — А что я должен ему сказать? Что его друг умеет признавать ошибки? Это не новость. Он и сам это знает. И... Береги руки. Лучше ночи водолазки, а то все увидят. Никто не будет в здравом уме помогать. Ты ниндзя и если твой отец узнает, он просто отстранит тебя от этого, потому что будет риск, что во время стрессового задания ты будешь предоставлять угрозу для своих же. Реги сделал пару шагов вниз, после чего повернулся к Боруто. — А ещё ты купишь слишком вонючие сигареты, я их за метр чувствую. А твоя мама тем более поймет. Поменяй. —И ушёл. Боруто выдохнул, прислонившись плечом к холодной стене. Ему казалось, что он только что проиграл битву, но, возможно, с неожиданным бонусом — ему не дали выиграть войну, в которой он не должен был участвовать с самого начала. Войдя в прихожую, Шикадай первым делом услышал приглушённые голоса из гостиной. Не разговор, а именно сплетни — тот особый, оживлённый, полный скрытых улыбок тон, который его родители использовали, когда обсуждали что-то, от для них не предназначенно. Он замер, инстинктивно приглушив шаги. — ...а я говорю, он просто очаровательный, — доносился голос Тэмари, приглушённый, но явно довольный. — Такие серьёзные глаза. И смотрел на Шикадая так... мм-хм. Последовал негромкий смешок Шикамару. — Да уж. Наш сынок, оказывается, не только в тактике силён. Выбрал себе... эстетически приятного оппонента. Хотя, — он сделал паузу, и Шикадай услышал звук зажигалки, — судя по той сцене у калитки, оппонентами они были недолго. — Шикамару! — Тэмари фыркнула, но в её голосе не было неодобрения, а лишь смущённое веселье. — Не смей так! Они же милые были! Оба красные, как помидоры, и кланялись друг другу, как марионетки! Я чуть не лопнула! — Mорока, — пробормотал Шикамару, но в его ворчании слышалась явная усмешка. — Главное, чтобы этот... розовый, не оказался проблемой. Выглядит он... не от мира сего. — А наш-то от мира сего? — парировала Тэмари. — Они друг другу подходят. Оба не от мира сего. Отлично смотрятся. — Ну, если он сделает нашего сына счастливым... — Шикамару выдохнул дым. — ...и не взорвёт при этом половину Конохи... пусть будет розовым. Лишь бы не причинял боли. — Он не причинит, — уверенно сказала Тэмари. — Тот, кто так смотрит... так не смотрят на тех, кому хотят причинить боль. — Я вообще на тебя внимание обратила ещё во время нашей битвы. А мы должны были уничтожить коноху. Шикадай стоял в темноте прихожей, чувствуя, как жар стыда и дикой неловкости поднимается от шеи к макушке. Они всё видели. И обсуждали. Как... как какую-то любовную линию в дешёвой драме! «Мило смотрятся». Его мать! Его обычно грозная, свирепая мать! Он хотел провалиться сквозь землю. Или ворваться туда и накричать, чтобы они прекратили. Но сил не было. Не было ни на что. Весь остаток его эмоциональных ресурсов был израсходован на ту сцену с Боруто. Поэтому он, как тень, бесшумно проскользнул мимо освещённого проёма гостиной, не замеченный поглощёнными обсуждением родителями, и взбежал наверх. В своей комнате он не стал включать свет, не стал даже переодеваться. Он просто сбросил куртку и упал лицом в подушку, натянув одеяло с головой. Темнота и тишина комнаты не принесли покоя. Шикадай пролежал в темноте, кажется, целую вечность. Или десять минут. Он перестал чувствовать разницу, когда его щёки горели так, что могли поджечь подушку. Снизу больше не доносилось голосов — значит, отец ушёл в кабинет. Его вечерний ритуал: чай, сеги, прокуренный воздух и полное погружение в себя. Темари оставалась на кухне одна. Шикадай сел на кровати. Посидел, глядя в стену. «Ты похож на котёнка». «А у тебя глаза цвета л-л… Листвы». Он зажмурился и с силой потёр лицо ладонями. Бесполезно. Жар въелся в кожу. — Твою ж… — выдохнул он и встал. Потом развязал надоедливый хвост, пошёл на лестницу, чувствуя, как каждое движение отдаётся глухим стуком сердца. Спускался он бесшумно, как ниндзя, хотя зачем — сам не знал. Темари стояла у раковины спиной к нему, намыливая тарелку. Её светлые волосы были собраны в небрежный хвост, плечи расслаблены — она думала о чём-то своём, даже напевала. Шикадай остановился в проёме. Горло перехватило. — Мам. Темари обернулась. Увидела его — и брови поползли вверх. Она выключила воду, вытерла руки о полотенце одним быстрым, привычным движением. — Ая, что случилось? Она сказала это так, будто увидела его ссадину или застывшую кровь. Потому что он, наверное, выглядел именно так: стоял с пунцовыми щеками и таким отчаянным лицом, будто его только что ранили. — Ничего не случилось, — выдохнул Шикадай. — В смысле, случилось. Но не плохое. Я не знаю. Он замолчал, ненавидя себя за эту бессвязность. Темари молчала, не торопила. Просто смотрела — внимательно и от этого становилось одновременно легче и страшнее. — Мам. Мы можем поговорить? — выдавил он. — Только папе не говори. Тэмари наклонила голову, изучая его, как боевую позицию противника. — Это настолько секретно? — Я не знаю, — честно ответил Шикадай. — Но если он начнёт анализировать… я просто не выдержу. Пауза. Темари кивнула один раз, коротко, и жестом указала на стул у кухонного островка. Сама осталась стоять, опершись бедром о столешницу, — так она всегда делала в разговорах, которые требовали её полного присутствия. — Говори, — сказала она просто. Шикадай сел. Его пальцы тут же нашли край столешницы и вцепились в него мёртвой хваткой. — Ты говорила с папой про Реги, — начал он. Не вопрос, констатация. — Говорила, — спокойно подтвердила женщина. — И про ту сцену у калитки. — И про неё. — И про то, как он смотрит. Мама моргнула. Чуть заметно дёрнулся уголок губ — она сдерживала улыбку. — Ну, вообще-то я говорила, что вы оба смотрели. Как два барана на новые ворота. — Мам. — Всё, молчу. Шикадай стиснул зубы. Собрался. Выдохнул. — Я не знаю, что между нами. Вот. Сказал. Темари ждала. — Мы… встречаемся? Не встречаемся? Я даже не знаю, как это называется. Мы гуляем. Разговариваем. Он задаёт мне странные вопросы. Я отвечаю. Иногда мы молчим — и это нормально. Иногда я его обнимаю. Иногда он позволяет. Иногда не позволяет. Но не говорит «нет», просто… замирает. Как будто ждёт, что я уберу руки. Он говорил, и слова выходили неровные, спотыкающиеся, не похожие на его обычную аналитичную речь. Без структуры. Без выводов. — Он покупает игрушки. Каждый раз, когда мы гуляем. Мягкие, глупые, ни за чем. Я предлагаю купить — он отказывается. Но иногда разрешает и я их ему покупаю. И уносит с собой. Я не знаю зачем. Я думал, может, это для сестры? Но у него нет сестры. У него вообще никого нет, кроме папы, который вечно его контролирует. И я не могу спросить, потому что он уходит от ответа, а если настаивать — он замолкает совсем. Темари молчала, и это молчание было плотным, но не давящим. Она слушала, как слушают поле боя: оценивая, но не вмешиваясь. — Сегодня, — голос Шикадая дрогнул, но он заставил себя продолжать, — сегодня он спросил, как я понял, что мне нравятся парни. Прямо в кафе. Я чуть не подавился. И я ответил. Я рассказал ему про… про то, как замечаешь кого-то одного. Ищешь взгляд. Запоминаешь глупости. И он смотрел на меня так… будто я подтвердил его теорию. Будто он проверял гипотезу и получил нужные данные. Он замолчал, сглатывая ком. — А потом я спросил, кто ему нравится. И он сказал — парень. Но не сказал кто. Сказал, что не уверен в себе. Что у него нестабильно всё, кроме чувств. Тэмари нахмурилась — не строго, а скорее задумчиво. — Нестабильно — в каком смысле? — Не знаю. Он не говорит. Я спросил один раз — ушёл от ответа. Я не могу настаивать, потому что… потому что он сразу закрывается. Как ракушка. И я боюсь, что если надавлю — он уйдёт совсем. Что я всё испорчу. Что я просто… Он запнулся. Опустил голову, глядя на свои пальцы, побелевшие на краю столешницы. — Что я всё придумал. Тишина повисла в кухне, заполняя углы. Потом блондинка вздохнула, коротко и как-то по-особенному — так вздыхают матери, когда их дети наконец перестают притворяться, что у них всё под контролем. — Шикадай, — сказала она. Не «сынок», не «Нара» — просто его имя, как равному. — Сядь ровно. Он поднял голову. Выпрямил спину, не отпуская столешницу. — И я… не знаю, нравлюсь ли я ему, — выпалил он на одном дыхании. — Он такой, что не поймёшь. Он вообще редко говорит о чувствах. Но сегодня он сказал кое-что… про одного парня. Который ему нравится. Он сделал паузу, сглотнул. В горле пересохло. — Он сказал, что этот человек… ассоциируется у него с деревьями. Темари чуть склонила голову. В её взгляде появилось то самое выражение — «я внимательно слушаю и уже делаю выводы, но ты продолжай». — А ещё он сказал, — голос Шикадая дрогнул на самом неподходящем месте, — что у меня глаза цвета… листвы. Повисла тишина. Только вода капала из неплотно закрытого крана: кап… кап… кап… — Шикадай. Ты сейчас серьёзно? — спросила она. — Ты правда не понимаешь? Шикадай моргнул. — Что — не понимаю? Тэмари вздохнула. — Ты боишься, что придумал, — повторила она. — А он тебе уже ответил. — Когда? — Сейчас. Только что. — А ты значит, точно влюбился. — Это почему это? — Потому что когда человек влюблён, — женщина пожала плечом, — у него напрочь отключается та часть мозга, которая отвечает за очевидные выводы. Особенно если вывод касается того, что его любят в ответ. Он помолчал. Шикадай открыл рот. Закрыл. Он просмотрел на мамин хвост, раковину, тарелки. Озвучивал для себя что это. Стараясь сфокусироваться, что бы лучше принять происходящее. — Но он не говорит прямо. — А ты прямо спросил? — Я… нет. — Почему? — Потому что боюсь услышать «нет». Темари кивнула, принимая это без осуждения. — Значит, вы оба боитесь. Ты — сказать. Он — показать, пока не убедится, что это безопасно. И вместо слов вы общаетесь на языке, который придумали сами. Твои объятия. Его игрушки. Твои ответы на его вопросы. Его вопросы, которые на самом деле — не про сбор информации. Она помолчала, собирая мысли. — Я не знаю этого Реги. Я видела его один раз, у калитки, когда он стоял красный и кланялся так, будто у него шарниры заклинило. Но я видела, как ты на него смотрел. И знаешь что? Шикадай мотнул головой, боясь дышать. — Ты смотрел не так, как на друга. И даже не так, как на того, кто тебе просто нравится. Ты смотрел так, как смотрят на человека, с которым готовы делить жизнь. Может, ты сам этого ещё не понял. Но я — мать. Я такие вещи вижу. Шикадай сидел неподвижно. Его лицо горело, но теперь это было другое тепло — не стыд, а что-то тяжёлое и одновременно освобождающее, опускающееся на плечи. — Давай по порядку, — Тэмари присела напротив, положив локти на стол. — Этот мальчик. Розовые волосы, серьёзные глаза, всё время молчит. Он тебе нравится. Это был не вопрос. Шикадай кивнул, чувствуя, как уши начинают гореть с новой силой. — И ты думаешь, что он сказал про деревья и про листву… кому-то другому? — Я не знаю, — честно признался Шикадай. Тэмари моргнула. — Шикадай, — Тэмари наклонилась ближе, и в её голосе вдруг прорезалась та самая сталь, которую она обычно приберегала для особо тупых противников на поле боя. — Скажи мне честно. Ты вообще слушал, что он тебе говорил? Или ты просто сидел и паниковал? — Я… — Потому что со стороны это выглядит так, — продолжила она, не давая ему шанса оправдаться, — что мальчик, который никогда и ни с кем не делится личным, сел перед тобой в кафе и выдал тебе максимально прозрачное признание, какое только способен выдать человек с его уровнем социальных навыков. А ты решил, что это было про кого-то другого. Шикадай дёрнулся, поднимая взгляд на мать. — Но он сказал «этот человек», а не «ты», — выдавил он. Темари посмотрела на него с выражением глубочайшей, вселенской усталости. — Сынок. Ты гений. Твой IQ — за сто пятьдесят. Ты просчитываешь тактические схемы на двадцать ходов вперёд. И ты не можешь понять, что некоторые люди не могут сказать «ты», глядя тебе в глаза, потому что у них сердце выпрыгивает из груди? Шикадай замер. — Откуда ты… — Я видела, как и он на тебя смотрит, — перебила Темари. — Ты думаешь, я слепая? Он смотрит на тебя так, будто ты единственный понятный ему человек во всей этой безумной деревне. Будто ты — его точка опоры. Она помолчала. — Знаешь, как я поняла, что твой отец мне небезразличен? Шикадай помотал головой. Он вообще старался не думать о родителях в таком контексте, это было слишком. — Я смотрела на него и думала: «Какой же ленивый, бесячий, невыносимый человек». А потом поймала себя на том, что улыбаюсь. — Она чуть наклонила голову. — Чувства не всегда выглядят как в книжках. Иногда они выглядят как попытка спрятать их за словами про векторы и деревья. — И что мне делать? — спросил он почти шёпотом. Она пожала плечами — жест, который явно переняла у мужа. — А что ты хочешь делать? — Я хочу… — он запнулся, подбирая слова, и вдруг понял, что они уже есть. Что они всегда были. — Я хочу, чтобы он перестал бояться. Чтобы знал: я никуда не уйду. Даже если он скажет что-то, что не впишется в мои теории. Даже если окажется, что я всё не так понял. Я просто хочу быть рядом. Темари улыбнулась. Не насмешливо, как обычно, а по-настоящему тепло. — Тогда, наверное, надо ему это сказать. Не вопросами. Не анализом. Просто сказать. Шикадай молчал долго. Потом кивнул. — Только, — добавила Темари, уже поворачиваясь к раковине, — когда скажешь — не забудь, что уши у него тоже есть. И они краснеют. Я даже отсюда заметила. — Мам! — Всё-всё, я замолкаю. — Она подняла руки в примирительном жесте, но в глазах плясали чертики. — Но ты сам спросил. Я просто делюсь наблюдениями. Шикадай выдохнул и уткнулся лицом в ладони. Ему было восемнадцать? Нет, всего четырнадцать. Но в этот момент он чувствовал себя одновременно пятилетним ребёнком, которого утешили, и взрослым, которому только что выдали карт-бланш на собственное счастье. — Мам. — М? — Спасибо. Женщина не ответила. Просто продолжила мыть посуду, и звук воды снова заполнил кухню, возвращая всему обыденность. Но Шикадай знал: этот разговор останется с ним. Как та самая заноза под кожей, только теперь — не тупая боль, а что-то другое. Напоминание, что бояться — нормально. Но молчать — хуже. Он поднялся, чувствуя странную лёгкость в теле, словно сбросил тяжёлый груз, который таскал так долго, что привык и перестал замечать. — Папе правда не говори, — напомнил он уже в дверях. — Не скажу, — пообещала женщина, и в её голосе не было иронии. Только тихое, материнское: я на твоей стороне. Шикадай поднялся в свою комнату, закрыл дверь и достал телефон.