Взгляд изнутри

Мир, выросший в его отсутствие, окрепший, устремившийся ввысь и вширь домами из камня и стекла, казался слепящей глаза картинкой, о которой никто в его эпоху и не подозревал. Эдо превратился в яркий калейдоскоп из огней, людей и проклятой энергии, и когда Сукуна увидел его впервые, у него перехватило дыхание. Хотелось протянуть к огням города руку и сжать кулак, то ли разрушая яркую блестяшку, то ли наоборот, желая потрогать, провести пальцами по гладкому стеклу, изучая, утоляя любопытство, наслаждаясь искусством времени, которое он пропустил. А Сукуна пропустил. Раньше было тише. Когда луч солнца пробивался сквозь кружево листвы и ложился мягким пятном на подбитую временем ступень храма, безмолвие, царящее среди беспокойных пылинок и витков проклятой энергии, позволяло почувствовать, как свет проходит сквозь прозрачный воздух и рисует комореби. Раньше было спокойнее. Сукуна сам себе удивился, когда признал это. Сейчас, обитая в теле неугомонного, бурлящего гормонами, дурного подростка-переростка, он чувствовал, что мир вокруг движется, сверкает, бежит куда-то, а он, самое величайшее проклятие всех времен — не поспевает. Итадори неутомим. У него (у всех!) в руках эта пищащая, звенящая, булькающая коробочка, которая захватывает все внимание, и от ярких, быстро мигающих картинок на дисплее, у Сукуны болела голова. Он не поспевал. За информацией. За техникой. За неугомонным Итадори, в крови которого был намешан такой взрывной коктейль, что он едва на голове не ходил. А Сукуна был внутри. А через Сукуну это все проходило, как через часть него. И это было… — Невыносимо! Ты хоть знаешь про медитации? Очень полезная вещь! — А? — вскинулся Итадори, и посмотрел на свою руку, где Сукуна выполз глазом и ртом. Глаз выражал крайнюю степень недовольства. — А зачем? Сукуне хотелось побиться обо что-то головой. Мышцы затекали от долго сидения, в глазах рябило от ярких картинок, которые вспыхивали и гасли у мальчишки в телефоне. Мальчишка то изворачивался, то дергал ногой, то постукивал пальцами по столу, то выполнял еще сто, двести, тысячу движений в минуту, успевая улавливать, что там происходило в телефоне. С телефоном Сукуна познакомился быстро, но счел его сложным и глупым. Полезнее было включать чайник, да. Он мог нажать на кнопку чайника, потому что видел, как это делает кто-то из ребят, и гордился этим. Чайник был полезен — он давал горячую воду и был прост в использовании. Вот микроволновка оказалась сложнее: в ней было больше кнопок, но по сути, использовалась тоже одна, а остальные служили для тех, кто прошел на уровень выше. Сукуна не определился, что напрягало его в телефоне: то, что, в отличии от микроволновки не было проблем с лишними кнопками, и в отличие от чайника не было кнопок вообще, от того, сложно было понять в какое место и когда необходимо тыкать; или то что Сукуна не совсем понимал функциональное назначение телефона. Это была мигающая цветная глупость, которая периодически вызывала у Итадори приступ полнейшего отупения на какое-то время. Но зато, пока он сидел в телефоне, он игнорировал своих друзей, и Сукуна не чувствовал всплеск этого чего-то другого, что заставляло лезть на стенку от желания. От чего всё внутри чесалось, и хотелось разодрать себе кожу, кости, внутренности, чтобы унять этот зуд. Возбуждение, доведенное до отчаяния, когда объекты вожделения так близко, но недоступны. Невыносимо. — Невыносимо, — произнес Сукуна у Итадори на руке. Юджи защелкнул замок на двери и посмотрел на ладонь с таким лицом, как будто он понимает, о чем Сукуна говорит, и обрел солидарного товарища по несчастью. Он прижался лопатками к двери, запрокинул голову, стукаясь затылком, и немного побился им о дверь. — Что мне делать? — прошептал он в воздух, — Я же с ума схожу. Я… если я что-то не сделаю, что-то страшное, я пойду и рухну к ним в ноги и буду умолять что-то со мной сделать. — Нет… — А когда они над о мной посмеются, пойду и утоплюсь, — он снова ударился об дверь и посмотрел Сукуне в глаз, — Они пара, я же не посмею. Сукуна молчал, смотря, как отчаяние проступает на его лице. Последние отношения, которые у него были, появились без его стараний, протекали бурно и как будто волшебно, но закончились очень, очень плохо. Иногда Сукуна думал, что лучше бы они никогда не начинались. Предательство — это тяжелее и больнее, чем отрубленные пальцы. Во время казни, держа лицо, бешено скалясь окружившим его шаманам, он внутренне утешал этим себя — что от предательства ему было намного хуже, но это была уже другая история. Сукуну боялись, и он уважал человеческий страх, чтобы не требовать больше, чем кто-либо мог дать. Но никогда не пресекал чужие бесстрашный интерес и инициативу. Он никогда не хотел никого, кто не хотел бы его взамен. Он прекрасно понимал, что настоящий отклик может быть рожден только добровольно. — Уйди, — очень тихо произнес Итадори, — Я собираюсь… подрочить. Последнее он произнес испуганным шепотом, краснея, просто вспыхивая трогательным жаром от кончиков волос до шеи. Сукуна чувствовал это — яростную пульсацию его тела. Сукуну пробирало до самых глубин его метафизического тела, пока он сидел внутри перевозбужденного щенка. Невозможность быть с кем-то мучила не только Итадори, и зацепила Сукуну, будто рикошетом. Какие тут медитации? Сукуна ухмыльнулся на его ладони. — Сам говорил, что они пара, что ты не смеешь. А дрочить на них, пока они там, в паре шагов от двери — смеешь, — произнес он, и Итадори скривился, как будто от боли, — Это лицемерие, дружок. — Уходи. — Не можешь, пока смотрят? Юджи нахмурился, напрягся и смахнул Сукуну с ладони, и Сукуна затаился в глубине, с интересом наблюдая. Итадори правда дрочил. Неловко, закусывая губы, чтобы не стонать в голос, и зажмуриваясь так сильно, что было почти больно. Хотелось больше. Просто водить кулаком по члену было слишком просто, и Сукуну изнутри жгло понимание, что ему мало. Слишком мало. Слишком мало настолько, что он решился, и Итадори вдруг почувствовал влажный язык, обводящий чувствительную головку. — О, боже, — его окатило жаром. Он в ужасе смотрел, как гибкий язык из ладони вылизывает член, а Сукуна отслеживает одним глазом его реакцию, чуть насмешливо, как будто он хозяин ситуации. Но прежде, чем совсем потеряться, Итадори успел заметить это: поплывший взгляд поглощенного удовольствием. Сукуна наслаждался, когда обхватывал губами яркую красную головку, когда, ведомый Итадори, вел языком от корня вверх. Ощущения перехлестывались между собой, как два натянутых и спущенных жгута, не понятно было, где чье и кто в этом виноват. Оказалось оглушительным понимание, что невозможность быть с кем-то мучила не только Итадори. Что Сукуну застрявшего в чужом теле, в чужих гормонах и желаниях плавит так, будто это его собственные чувства. Сворачивалось узлом в животе от понимания, во что это выльется дальше. Уже позже, провалившись во внутренний мир, оставшись один, промахнувшись ногой мимо насыпи и наступив в кровавое месиво, Сукуна замер, подавив стыдное, недостойное его статуса, желание закрыть лицо руками и закричать. Он так и стоял: долго, по щиколотку в жиже, в растерянности, граничащей с ужасом и неозвученным вопросом. Как его угораздило? Как?.. * — Как жить, если… — в твоем любовнике сидит самое страшное проклятие всех времен, — хотела набить в телефоне Нобара, нежась на постели и болтая голой ногой, но поиск нетерпеливо выдал: «Как жить, если вы беременны» …если землю захватили инопланетяне. …если все вокруг экзистенциальные метафункции, порожденные нестабильностью мыслящего субъекта мироздания. …если ты ананас. Нобара зачитала всё. Юджи засмеялся, тарелка, лежавшая на его голом животе, опасно заколыхалась, но выстояла, и Мегуми подцепил из нее дольку нарезанного манго. — Я думаю, подходит, если совместить беременность и инопланетян, — серьезно кивнула Нобара, и тарелка снова заколыхалась. Нобара вытянула голову, выпятила губы, и Мегуми вложил в них самый большой кусок манго, почти с нежностью наблюдая, как он моментально исчезает в её рту целиком. — Последнее тоже не стоит сбрасывать со счетов. — Эй! — возмутился сквозь смех Юджи, — Я не ананас. — В плане мышления? — усмехнулся Мегуми, — Или, прости господи, в экзистенциальном? — Что такое «экзистенциальный»? — спросил вместо него Сукуна, невозмутимо закидывая манго в ухмыляющуюся пасть.

***

Чуть позже непокорная Ураюме назовет это кризисом, который Сукуна достойно преодолел, причем сам, без помощи психолога, чем вызвал у нее непомерное чувство гордости за своего господина. Сам! Какой молодец! Сейчас же Сукуна тонул в вязком, поражающем его, понимании, что все вокруг настолько изменилось, а он — нет. Что все вокруг полно движением, жизнью, развитием, вообще чем-то новым и интересным, а он неловко топчется на месте в глупом изумлении, как деревенщина, впервые приехавший в город, и чувствует себя… соответствующе. Глупо. Странно. Не как самое страшное проклятие всех времен. Позорище. Когда одно его имя раньше внушало страх, а сейчас он паразит внутри мальчишки. И одновременно с этим какое-то предвкушение чего-то, что Сукуна еще пока не мог назвать, терзало его. Предвкушения чего-то хорошего и свежего, как легкий прохладный ветерок в жаркий день, омывший лицо. От этого замирало сердце, как будто он увидел свой первый в Пустоши рассвет. Он так и сказал, сидя на крыльце и смотря в сад: — Эта эпоха не может быть плохой. Нобара, любовавшаяся раскидистыми кустами пионов, удивленно повернула к нему голову, и Сукуна с мягким прищуром оглядел ее спокойное, почти умиротворенное расслабленное лицо. Он бы хотел сказать, что в кое-то веке она не кривляет рожи, но не стал портить момент. — Она ленивая, но сытая, — продолжил он, — Эпоха. Слабая. Но время, в котором придумали столько вещей, облегчающих жизнь — не может быть плохим. Нобара ехидно потянула ухмылку, и ее лицо будто дрогнуло и перестроилось из расслабленного и умиротворенного, и она моментально вошла в свое обычное состояние язвы. — Ах, да, тебе же есть с чем сравнить! — В моем времени тебя бы вздернули на площади за язык, — осклабился Сукуна совсем беззлобно, — Иногда мне так и хочется тебя за него схватить и как следует потаскать. Он потянулся было татуированными пальцами, и Нобара отпрянула, врезалась затылком в столб, поддерживающий крышу, и нагло продемонстрировала этот самый язык. — Да, вот, за него, — опустил руку Сукуна, улыбаясь. — Ну, что ты, я же столько всего могу делать языком. — Слабо верится, — возвел глаза Сукуна, — Иногда мне кажется, ты только болтать можешь. Он с удовольствием, растекшимся теплом где-то между ребрами, заметил, как у Нобары загораются глаза. Она вся подобралась, как будто перед броском, оперлась ладонями на гладкие доски, и Сукуна окинул взглядом ее соблазнительный изгиб спины. Когда дело касалось секса, Нобара удивительным образом становилась такой изящной, что перехватывало дух и хотелось сотворить с ней что-то страшное. — Я много чего могу делать языком. Ты знаешь. — Знаю, — произнес Сукуна, когда она скользнула к нему вот так, на четвереньках и положила руки на напрягшиеся бедра. У него уже стояло. Не могло не стоять, когда Нобара поймала игривое настроение и откинула страх. Он вдруг порадовался, что Итадори был в спортивных штанах, которые легко было приспустить вместе с бельем, а потом широко провести языком по члену, и когда Нобара так и сделала, Сукуна гортанно зарычал, не сдерживаясь. Она медленно вылизывала головку, стреляя бесстыдным взглядом на Сукуну, и ему хотелось, чтобы она уже закончила эту пытку и взяла нормально в рот. — Я хороша? — спросила вдруг Нобара, и Сукуна дернул верхней губой, когда она, не дожидаясь ответа, снова обвела головку языком, а потом отстранилась. — Будешь хороша, когда я кончу тебе в рот и ты не упустишь ни капли. Глаза Нобары потемнели и сделались блестящими и совсем невменяемыми, и Сукуна не удержавшись, протянул руку и обвел по кругу ее губы, влажные и успевшие покраснеть, как спелый плод. Она рвано выдохнула, передернула коленями, и наконец, насадилась ртом как нужно, идеально правильно, так, что вышибло все мысли, а в глазах на секунду вспыхнуло. На улице, где их едва ли скрывали низкорослые вишни и крупнолистные гортензии, каждый мог их заметить, и ощущения от этого становились острее. Сукуна уже забыл какого это — прятаться и вздрагивать от волнительно восторга, что их обнаружат. Он самое страшное проклятие всех времен, и проблемы будут у того, кто их застукает, а не у него. Даже если сейчас он в теле мальчишки, который внутри него обмирает от острой и волнующей ситуации. Входная дверь резко открылась ровно в тот момент, когда Сукуну выгнуло в оргазме, и застывший Мегуми успел увидеть его искаженное лицо. Нобара дернулась, выпуская член изо рта и пытаясь выпутаться из-под тяжелой руки Сукуны, и он представил как они выглядят со стороны: взъерошенные и раскрасневшиеся, как после онсена, без какой либо осознанности в глазах. Нобара с расплывшимися по контору губами, натертыми, до неприличия потерявшими форму. Нобара, которая сделала глотательное движение, действительно не потеряв ни капли. — Молодец, девочка, — шепнул Сукуна, и Мегуми покраснел до кончиков волос, бездумно облизнув губы. Он так и смотрел на них остановившимся темным взглядом, как будто делал самый тяжкий выбор, присоединиться или шугануть. Приличия победили: он отмер и заорал шепотом. — Вы совсем сдурели! На улице! — Нагрузки на свежем воздухе полезны, — ввернул Сукуна услышанную где-то фразу, и Нобара хрюкнула и совсем не изящно заржала. Его рука все еще была на ее голове, и пальцы теперь мягко массировали затылок, путаясь в мягких прядях. Мегуми вспыхнул и прикрыл глаза. — Быстро в дом. Сукуна лениво посмотрел, как у Мегуми топорщатся джинсы, и медленно расплылся в улыбке, обдумывая, что теперь уже он сам не уронит ни капли.

***

Юджи это порыв, искренность, брызги солнца и прилив вдохновения. Это душа на распашку, заходите, кто хочет, берите что хотите. Сукуне такие чужды. Сукуна таких не встречал почти. Тем более в той далекой жизни, когда от одного его вида у всех тряслись поджилки. Так что, да, Сукуна никогда еще не доводилось контактировать с такими блаженными настолько близко, тесно и беспардонно, что под ребрами от странности и непривычности будто лопались воздушные пузырьки. Хотелось растереть грудь, склонить голову к плечу и ласково взглянуть на этого дурака. Правильно Нобара говорила — Итадурок, Идиотодори. С ним таким надо было что-то делать, но Сукуна даже не знал, что. Легкие затапливало невероятной искренностью, и Сукуна будто тонул, захлебываясь. Когда Юджи проваливался внутрь, Сукуна всегда переживал это тяжело. Вот он, мальчишка, щенок, сначала дергается от неожиданности, потом медленно опускает глаза вниз и со вздохом принимается отряхиваться от мокрой кровяной жижи, как подмоченная кошка тряся то одной ногой, то другой, прежде чем забраться на насыпь. Сукуна уже успел много раз пожалеть, что однажды, поддавшись порыву, дернул мальчишку сюда и показал путь. Потому что тут внутри все было как на ладони: переживания, надежды, мысли. Юджи как будто стоял перед троном Сукуны со своим сердцем на протянутых ладонях. Жалкий, застенчиво улыбающийся, когда наконец привык к обстановке. В промокших ботинках, но все равно нараспашку. А потом в какой-то момент он научился чувствовать Сукуну, и к его ужасу это всё стало работать в обе стороны. — Кровь твоих врагов теперь впитывается в мои носки, — пожаловался Юджи и захлюпал ближе к трону. Он улыбался, как будто был рад его видеть. Мелкие косточки на насыпи хрустели под подошвами, ботинки через раз издавали жалкий чавкающий звук, Итадори упрямо смотрел в глаза, а Сукуна с каждым его шагом молился, чтобы он не приближался так близко. Останавливался он всегда в какой-то жалкой паре метров от трона, будто из деликатности, понимая, что Сукуне не комфортно, что Сукуна еще не готов, и садился на плоские останки какого-то бедолаги, и последнее время всегда начинал разговор первым, будто знал, что Сукуна сам не заговорит. Однажды они так и промолчали все время, просто смотря друг на друга. Сукуна с ностальгией вспоминал, как зло и яростно все начиналось, когда он измывался над Юджи безо всякой жалости, как будто с мстительной завистью, и насколько невероятно тихо и спокойно все стало сейчас. — А я сегодня тест по алгебре завалил. И случайно распылили огнетушитель — я его уронил, вернее задел плечом, он упал, ну и… кто же знал, что он был без пломбы, это вообще нехилое нарушение — чтобы без пломбы… Юджи болтал так, как будто ему и собеседник не нужен был, пересказывая все, что произошло с ним за день, вплоть до вкуса заказанного в кафе смузи (клубничный, попробовавший его Мегуми изобразил передозировку сахаром) и формы облаков (на собачку было похоже, страшную), хотя не мог не знать, что Сукуна и так был в курсе всего. Сукуну так и подмывало встрять. Тяжело вздохнуть. Закатить глаза. Сказать, что, как он вообще живет, такой дурной, что это не собачка страшная, а ты идиот, а в вашей гадости клубники не обнаружено совсем, и что Сукуна лично читал все девяносто шесть томов «Календаря Чунчженя», в которых описывались тригонометрические функции еще тогда, когда политика сакоку была сильна как никогда, и оказался весьма удивлен, когда вместо так называемого васана, обнаружил какую-то неуловимо иную современную математику. И Сукуна молчал, и Юджи нес чушь и смотрел на него, так проницательно-проницательно, что было тяжело. — Ты знаешь меня как облупленного, — сказал вдруг Юджи очень серьезно, и Сукуне стало почти дурно от самого себя, — Я тоже тебя знаю, ну… учусь. Да. Учусь тебя узнавать. Мы же одно целое. И я чувствую тебя, — широко улыбнулось это чудовище, — Чувствую же, как ты… Вышвыривая Итадори изнутри, Сукуна кожей ощущал отголоски этой мягкой понимающей, чуть смущенной, будто Юджи самому было неловко копаться в его оголенных чувствах, улыбки. Сукуна уронил лицо в ладони. Хотелось больше никогда не воскрешаться, безмятежно плыть на волнах стерильной вечности и никогда не знать этого прожигающего нутро чувства. * Не смотря ни на что, быть живым — было прекрасно. Жить, вкушать удовольствие от мелочей, когда эпоха на них щедра. Сукуна смог оценить кровать. От постельного белья одуряющее пахло чистотой и чем-то неуловимо цветочным. Ортопедический матрац из койры был идеально жесток, подушка настолько воздушная, что голова проваливалась без единой цельной мысли, а под пышным тяжелым одеялом хотелось нежиться бесконечно долго. Когда глупые юнцы сняли с него ограничение в одну минуту, и поставили ограничение на час, он первым делом дождался, когда все уйдут на занятия, придержал Итадори, поменялся с ним, закрылся в комнате и сладко проспал весь этот прекрасный час.

***

Как-то Итадори задумался на секунду, и Сукуну охватило предчувствие, что сейчас он что-то скажет как всегда такое, от чего хотелось бы сбежать и больше не возвращаться. Но из чужого тела не сбежишь, и Сукуна с ужасом и одновременно предвкушением наблюдал, как Итадори вдруг начинает говорить. Почему-то в зеркало, как будто смотря себе в глаза, он считал, что смотрит в глаза Сукуны. — Тут в душе есть переключатель, тут четыре режима. Сам кран, ну, если нужно, не знаю, ведро воды набрать, душ, массажер, но у него дырочки забились, так что не течет ничего, и тропическая насадка на потолке. Переключаешь ручкой, вот так. Вода текла вхолостую. Итадори показывал, что крутить, стоя в одежде в душевой кабине, и с увлечением читая лекцию, а у Сукуны щекотало за грудиной так, что хотелось сунуть туда руку и хорошенько почесать. — А это тропическая, — заключил Итадори и, щелкнув ручкой, замер, — Ой. Сверху хлынуло, и от визга Итадори, которого мигом вымело из душевой кабины, Сукуне стало почти хорошо. Он никогда не просил об этих уроках, но это не означало, что Сукуна не мог ими пользоваться. Это давало ощущение свободы, как будто он сам без ограничения его знанием или незнанием мог снова распоряжаться своей жизнью. Махнуться с Итадори в ванной, шагнуть на прохладный ребристый пол душевой кабины, закрыть дверцу, отрезая себя от остального мира голубоватым прозрачным пластиком, через который свет проходил приглушенно и как-то таинственно и интимно. Сукуна включил воду, настроил ее, как учил Итадори, а потом врубил верхний поток. Вода хлынула с небес, и Сукуна выдохнул, и распахнул губы, ловя теплые капли. Плечи и спину, грудь окутало падающей водой. Сукуне вспомнилось, как он однажды стоял в лесу под водопадом, и поток так же массирующее упруго барабанил по телу. Но бегущая вода была ледяной, отчего сводило мышцы и стучали зубы, а здесь можно было повернуть ручку крана, чтобы сверху заструилось нежное мягкое тепло. Все таки это было хорошее время, когда вода так легко текла, когда хотелось, и была теплой, и от даров цивилизации и прогресса Сукуна был в восторге. Он запрокинул голову, провел по волосам, так откровенно самозабвенно наслаждаясь, что едва не упустил тот момент, когда дверца распахнулась и кто-то шагнул к нему в кабинку. — Ой, — замерла Нобара, рассматривая его во все глаза, когда он повернулся, как был, голый, мокрый, с расфокусированным взглядом потерявшегося в наслаждении человека, — Я думала что… Стенки кабинки запотели, не удивительно, что Нобара, решившая ввалиться мыться к Юджи не разглядела, что внутри не совсем он. От влаги и брызг, волосы Нобары стали намокать. Пока она стояла, Сукуна проводил взглядом маленькую каплю, которая извилистой дорожкой потекла по коже от ключиц, на грудь, а потом замерла блеском на розовом соске так, что захотелось собрать ее языком. — Иди сюда. Она смотрела упрямо и ярко, тем самым взглядом «ни шагу назад», который Сукуне нравился, и он догадывался, что там внутри ее головы происходит маленькая битва. Нобара сама ставила себе цели, блоки, границы, находила в себе силы их преодолеть и преодолевала, выигрывая у самой себя каждый раз. Особенно, когда дело касалось Сукуны. Она словно бросала вызов самой себе и не смела себя подводить, и Сукуне нравилась эта ее черта. Потому что порой самая страшная битва происходит именно с самим собой, и выиграть ее, было ценнее всего. — Ну, не собиралась я сегодня волосы мочить, — пробурчала Нобара, но все же подходя ближе, и Сукуна посмотрел на нее с мягкостью во взгляде и потянул на себя, окончательно затаскивая под воду. Она не сопротивлялась, слегка вздрогнула от неожиданного контраста теплой воды и прохладного воздуха, и когда Сукуна протянул к ней ладони, она задрала голову, и позволила убрать её окончательно промокшие волосы назад. Потемневшие пряди скользнули жидкой медью, Сукуна, сыто щурясь, проследил, как они облепили пальцы. Нобара взглянула лукаво и провела по его торсу, цапнула за твердое бедро, как будто хотела собрать кожу и мышцы в горсть, а потом потянулась за гелем для душа. Нобара не нервничала и не волновалась, не торопилась как глубоко уверенный в своих движениях человек, и Сукуна следил за ней через довольный прищур: как она чуть отводит руку от потока воды, как набирает в ладонь густую, ярко пахнущую цветами, массу, а потом ведет ею по груди и животу Сукуны. Гель не успевал намылиться, быстро смываемый водой, и казалось, будто Нобара просто гладит его торс, спину, обхватывая его в полуобъятия, доходит до бедер, будто бы случайно задевает ягодицы, и ведет по ногам, насколько хватает рук, чтобы не нагибаться. И игнорируя пах и напрягшийся член напрочь, хотя ее руки замедлились, когда она была особенно близко к этому месту настолько, что казалось еще чуть-чуть и она дотронется. Нобара на секунду прижала зубами нижнюю губу и вскинула взгляд. Ее ресницы очаровательно слиплись в острые пики, и глаза казались выразительнее и глубже, как на картинке. Она дышала ртом, чтобы не чувствовать воду у себя в носу, и Сукуна хотел напасть на ее рот, и одновременно не хотел торопиться. В конце концов, это была его очередь. Он забрал у нее бутылку геля, выдавил себе немного и принялся за Нобару, сильно проводя по ее рукам, плечам, не удерживаясь и прижимая ладонями шею с двух сторон, не надавливая, но обозначая прикосновение. Нобара тяжело вздохнула и запрокинула голову, поддаваясь. Под широкими ладонями Сукуны и шеи-то было не видно, и он чувствовал, как дрожит горло, и видел, как темнеет ее взгляд из-под слипшихся ресниц. Сукуна оскалился, опустил руку, провел по ее спине, скользя пальцами по впадинке позвоночника, и все так же придерживал шею, фиксировал, смотря, как Нобару ведет. — Тут нужен ошейник, — пророкотал Сукуна, и Нобара лениво стрельнула в него глазами. — Тебе? — определенно, — не смолчала она, и Сукуна засмеялся и поцеловал ее. Под дождем воды ее губы казались пресными и влажными. Нобара прильнула всем телом, бесстыже и с легкостью, с какой не каждый бы осмелился, и это была еще одна черта, которая нравилась Сукуне. — Смелая. Бесстрашная, — улыбался он, когда выцеловывал ее мокрое лицо, а ладонями с силой проходился по бокам, жадно оглаживая, будто желая захватить больше, — Не боишься меня. — Много чести! — огрызнулась она и взяла его за член. Сукуну пробрало жаром. Он прижался раскрытыми губами к шее, всосал тонкую кожу, пытаясь не застонать и позорно не растечься у ее ног, когда она мягко провела большим пальцем по чувствительной головке, а потом повела ладонью вниз, надрачивая настолько медленно и неспешно, что Сукуна стиснул зубы. Он перехватил ее руку, отстранил, а потом одним рывком так, что она вскрикнула от неожиданности, а потом лающе рассмеялась, передвинул к стенке кабинки, развернул ее, смотря, как подломились крылья лопаток на тонкой спине, когда она оперлась ладонями на запотевшую стенку, и жадно стиснул Нобару в руках, выдыхая ей в затылок. Вода продолжала падать ему на спину. Хотелось кричать. Хотелось сжать зубами загривок Нобары, чтобы её выгнуло и она застонала, прикрывая глаза. Хотелось нежно брать кого-то неравнодушного, отзывчиво льнущего к рукам, под теплым водопадом, и Сукуна уже собрался это сделать, когда Нобара повернула голову. — Не смей, мы без резинок. — Не важно. — Эй! Она дернулась, посмотрела серьезно через плечо, и Сукуна видел ее зрачок, почти захвативший карюю радужку, ее расплывшиеся по контору губы. С ее мокрых волос стекали на лицо капли, и Сукуна, прижавшись к ее виску, длинно слизал их со щеки. — Ладно. Тогда сожми ноги, — произнес он, и когда она покачнулась, теряя опору, бархатно выдохнул на ухо, — Я держу тебя. Он потянулся за гелем, плеснул много ей на бедра и пока все не смыло душем, толкнулся по скользкому членом, медленно протиснулся между ее ног, проскальзывая всей длиной по промежности, и почувствовал всем телом, как Нобара задрожала от нетерпения. Руки соскальзывали с мокрой стенки, и по запотевшему пластику тянулись длинные следы от подломленных пальцев. Сукуна оперся о стенку ладонью, накрыл руку Нобары, и плавно качнулся, скользя между ее бедер, назад и вперед, пока не коснулся бедрами ее мягких ягодиц. Скользнув пальцами Нобаре между ног, он накрыл клитор, потер, и задвигался быстрее, дурея от того, как сладко Нобара стонет и запрокидывает голову ему на плечо. Сукуна брал ее под водопадом, держа в руках, прижимаясь распахнутым ртом к влажной, пресной на вкус шее, и чувствовал, что это стоило того, чтобы умереть в прошлом и воскреснуть сейчас.

***

Однажды Мегуми застал его, сидящим на полу в пустой прачечной техникума и пялящимся в одну из стиральных машинок. Машинка иногда чавкала подаваемой водой и стирала белье, и оно перекатывалось в крутящимся барабане с мягким гудящим шорохом. А Сукуна наблюдал, не в силах оторваться от того, как завораживающе пузырится пена с обратной стороны пластиковой дверцы и крутится белье водоворотом. Мегуми озадаченно уставился сначала на него, потом на машинку. — Этого я совсем не понимаю. — Что именно? — кинув на него насмешливый взгляд, спросил Сукуна, и Мегуми неловко взмахнул руками и обвел меленькую прачечную. — Я думал, где носит Юджи, а это ты тут… созерцаешь. Сукуна кивнул и снова повернул голову к машинке. — В мое время стирали в реке, — произнес он, и слегка дернул уголком губ, растер шею и затылок, как будто смахивая неловкость, — А это. Это выглядит, как чудо. Он кожей чувствовал исходящие от Мегуми волны недоумения и неверия, и то, как он пытается подбирать слова. В конце концов, Мегуми перестал занимать ерундой и ответил ехидной насмешкой. — О, боже, это же прогресс! Сукуна на это только покосился и вздернул бровь. Он уже прошел этот переломный момент внутри себя, и издевательства какого-то мальчишки не тронут его так же, как осознание собственной никчемности и недалекости в развившимся мире технологических чудес. — Если бы ты попал на несколько веков в прошлое, ты бы не выжил, — оскалился Сукуна. — Не сказал бы, — задумался Мегуми, — Из будущего в прошлое, наверное, попадать легче, чем наоборот. Я удивлен, как ты стойко держишься. — Я самое страшное и великое проклятие всех времен! — почти обиженно напомнил Сукуна. — Сказал тот, кто залипает на стиралку, — невпечатленно поднял брови Мегуми, и выражение его лица тут же сделалось каким-то вязким. Он сочно закатил глаза и затянул: — О, великий и неумолимый прогресс! Прими раба Сукуну у своих ног — он сокрушен твоим величием! Сукуна медленно поднял на него прищуренный взгляд и, протянув руку, без слов сцапал не успевшего увернуться Мегуми за штанину. От того, как он дернул его на себя, едва не затрещала ткань, и Мегуми, потеряв равновесие, плюхнулся на Сукуну, упираясь ему в плечи. Растерянное лицо застыло прямо перед ним, и Сукуна не удержался и легонько куснул Мегуми за нос. Тот отстранился, как будто за ним кто-то гнался, но уткнулся спиной в колени Сукуны, и как-то резко затих, принимая поражение. Вот такой поверженный, загнанный в ловушку Мегуми, принявший капитуляцию, нравился Сукуне так же сильно, как хохмящий и дерзкий. Хотя про ловушку он поторопился: Мегуми тяжело вздохнул, выпрямился и, приподнявшись, перекинул через Сукуну ногу и чуть сдвинулся назад, скользнув задницей на пол и устраиваясь с максимальными удобствами. Даже уложил локти на сукунены колени и бесстрашно посмотрел в лицо. — Наглец, — сочно причмокнув языком, произнес Сукуна и обхватил ладонями его щиколотки. В животе тлело ленивое возбуждение, до зуда в губах хотелось целоваться, и Сукуна не стал себе отказывать, подавшись вперед. На секунду ему показалось, что Мегуми потянулся к нему тоже, встречая на половине пути, не сразу, не быстро, но добровольно. Обводя языком обветренные и мягкие губы, ведя горячими ладонями от щиколоток Мегуми до его острых колен, Сукуна думал, что это прогресс. Не тот, сложный и ставящий в тупик его устаревшее сознание. Не технологический. Но тот, в котором Мегуми сам, не вынуждено, сам, подается навстречу, запуская длинные пальцы ему в волосы, и притягивая ближе.

***

Итадори — ожидаемо пылкий, неугомонный, и, не смотря на то, что с Нобарой и Мегуми он занимался сексом часто и в разных комбинациях, он неожиданно неловкий. Он путался в руках, начинал целовать, потом забывал, и тут же начинал тереться, трогая руками везде, где только можно, бросался, будто куда-то спешил. Сукуну почти размазало по трону под этим напором, когда Юджи, уверенно набычившись, подошел вплотную к трону, навис сверху, и, будто боясь передумать, быстро прижался губами к его губам. Сукуна сначала замер, по их двусторонней связи обожгло жадностью, вожделением и легким страхом, когда Юджи на секунду опомнился, что делает. Сукуна голодно зарычал и успел подхватить мальчишку и усадить нормально на колени, пока водоворот желания и пылкости не снес его, когда Юджи почувствовал, что можно. — Почему мы не сделали это раньше? — задыхаясь, выстонал Итодори, распахивая юкату Сукуны. Наверное, никогда еще Сукуна не терял одежду настолько быстро и агрессивно. Он смотрел, как Итадори плавило, чувствовал тяжесть его веса у себя на ногах, и тоже не понимал, почему. Чем они вообще занимались? — Теперь понимаю Нобару. И Мегуми, — пробормотал Итадори, прослеживая пальцами черные метки, — Я бы тебя тоже… но сначала ты меня! Сукуна заставил его подготовиться: прижал к себе, велел держаться. И Юджи скулил у него на пальцах, слюнявя Сукуне то ухо, то шею, прижимаясь как в последний раз, и тычась влажным членом в живот. Когда-то давно, у него на животе был рот, и Сукуна безжалостно рассказал, как мог бы отсосать ему в процессе, медленно, долго, чтобы он выл от переизбытка удовольствия. Юджи шумный, чувственный, дрожал и выламывался, стоило только ввести головку, и настолько был искренним и настоящим, что Сукуна вдруг тоже понял Мегуми и Нобару — на такое очень легко подсесть, привыкнуть, понять, что без этого никак. Без скулящего на его члене Юджи, двигающемся рывками, доверительно прижавшись мокрым лбом к его — никак. — Я тебя…- задыхался Юджи, шепча ему в губы, — Никогда не понимал, почему я так тебя… ты же меня и убивал. И ребята, их… Но все равно люблю тебя. И ты меня и ребят. Кого угодно можешь обмануть, но не меня, я тебя чувствую. Чувствую, как ты тоже… Сукуна его поцеловал, чтобы не слышать, хотя внутри всё переворачивалось от какого-то больного горячечного восторга от взаимности, от того, что существует на свете, во вселенной и реке времени, это удивительное существо, которое так понимает и принимает, и будет принимать. Они с Юджи одно целое, он знал его как облупленного, они спаяны вместе уже слишком долго, и от этого было настолько невыносимо, насколько же и хорошо. — Когда у меня наконец будет свое тело, — прошептал Сукуна уже после, когда Юджи отдыхал, растекшись по нему, как желе, — я буду трахать тебя, не вынимая, днями. Нет. Подговорю остальных, и будем брать тебя втроем. По очереди. Ты у нас из постели будешь вылезать только по нужде. — Еду в постель тоже будешь приносить? — И кормить с рук. — А ты романтик. — Можем вернуться к тому, чем занимались первое время сосуществования: ты трепыхаешься, а я размазываю тебя тонким слоем по стене, — оскалился Сукуна, хотя внутри не понимал, кого обманывает: тонким слоем сейчас растекался он сам. — Нет, мне нравится, что мы делаем сейчас. Поцелуешь меня? И Сукуна понял, что не может отказать. * Сукуна иногда думал, что в нем что-то сломалось после смерти. Или что-то оторвалось, как рудимент, и теперь он полный и переродившийся заново, чтобы построить что-то новое. Проницательная Ураюме говорила, что смерть, даже временная, не проходит просто так. Это меняет. Невозможно оставаться прежним, после пережитого. «Это психология» — говорила эта зараза-Ураюме. «Это нормально» — говорила эта я-желаю-вам-только-счастья-чтоб-тебя-Ураюме. «Это новая страница вашей жизни, в которой вы сами автор. И вам решать» — говорила эта лучшая в мире компаньон-Ураюме. Современная эпоха обнимала сытостью, удовольствиями и спокойствием, как мягким толстым одеялом, под которым только хочется нежится. Желательно не одному. В такие моменты, Сукуна с сожалением понимал, что размяк. — В старые времена, я бы от вас живого места не оставил, — сказал он как-то Мегуми. Было ранее утро, только рассвело и солнечные лучи подсвечивали занавески и стекали яркими пятнами на подоконник. Заспанный Мегуми, которого дернули в выходной на миссию, сидел за столом, подперев щеку ладонью, и когда Сукуна это сказал, посмотрел очень внимательно, как будто внутрь, будто видя его насквозь. И Сукуна испугался, что Мегуми сейчас задаст вопрос, на который он не сможет ответить. — Ты и так от нас по началу живого места не оставлял, — фыркнул он, и Сукуна с облегчением рассмеялся и нажал кнопки на кофемашине, которая тут же загудела и с яростным скрежетом перемолола в своем чреве зерна. Сукуна подставил под кофе кружку, смотря как темная, ароматная настолько, что сводило что-то во рту, жидкость льется и смешивается с добавленным молоком. С кофе у Сукуны сложились отдельные отношения, поэтому сделав первый глоток он с наслаждением зажмурил глаза, перекатывая идеальный горький вкус на языке, и подставил под кофемашину вторую кружку. Мегуми смотрел на него ласково, склонив к плечу голову, и когда Сукуна развернулся к нему, все-таки спросил, будто ударил: — Что изменилось сейчас? И Сукуну, который так и замер с недонесенной второй кружкой, размазало, размазало так, что меж губ вырвался только сиплый выдох. Под насмешливым взглядом, Сукуна сбежал в Юджи, и уже оттуда заорал и замахал руками: — Не смей ничего говорить! Юджи понимающе улыбнулся Мегуми, наконец поставил перед ним кружку кофе, и Сукуна едва не взвыл. Они же в одном теле. Он чувствовал этот всепоглощающий шар любви, который вскипает в груди так, что хотелось кричать, и не понимал, чей он. Сукуна уговаривал себя, что это принадлежит Юджи. Но прекрасно знал, что это его собственный. Сукуну плавило от этого чувства, от тяжкой вскипающей пузырьками в груди нежности. Боже мой, Сукуна говорил, что будет размазывать их ровным слоем, но сейчас размазывают его. И он даже не возразит. — Я знаю, — одними губами произнес Юджи, понимая, что Сукуна внутри услышит, — Я тоже. Эпилог. Иногда Сукуна считал, что судьба над ним смеется. Иногда — что она извиняется за всё, что он пережил, и преподносит ему дары. Иногда, что ему нравится, каким мир стал сейчас, а иногда он понимал, что дело даже вовсе и не в мире. — Эй, он там живой? В щеку что-то потыкалось тонкое и слегка острое, и сквозь сон Сукуна понадеялся, что его не потыкали палкой, как дети, усевшиеся на корточках вокруг дохлого крота. — Дышит, же. Сейчас проснется и укусит. — Ага. Съем того, кто потревожил мой сон, — пробормотал Сукуна, потягиваясь и переворачиваясь на спину, смотря на две совершенно невпечатленные мордашки, склонившиеся над ним, — Сколько времени? — Почти обед, — странным голосом произнес Мегуми, смотря на него, не отрываясь, и Сукуна хмыкнул, представляя, как выглядит: заспанный и лохматый, с рельефным пятном от подушки на щеке поверх черных меток. Самое страшное проклятие всех времен. Красавец. Ага. Сначала Сукуне стало стыдно: потерял хватку, размяк. А почти сразу же стало горячо все равно: имеет право, король проклятий он или где? А несогласные и недовольные могут идти далеко и надолго. — Где мой обеденный поцелуй? — потребовал он, сложив на животе руки, и не сдержал усмешки, когда склонившиеся головы синхронно потянулись к нему. Примерно в это же время пришло окончательное понимание — он вошел в ритм. Он теперь успевает.