Чонин и ожидание

Чан и Минхо отправились в деревню для завершения «обряда». Сынмин и Чонин даже предположить не могли, что это станет проблемой. *** — Будь тише, хён, — ворчит Чонин. Сынмин вздыхает, но его запах не слабеет и не портится — не выдаёт ничего, потому что он отлично контролирует себя. Досада скручивает Айену язык. Он резко переворачивается на бок, лицом к двери, и сразу понимает, что это положение тоже жуть какое неудобное. Поэтому продолжает ворочаться и шуметь не меньше Сынмина. В остальном дом наполнен пылью и тишиной, которая ощущается как физические оковы, не дающие разуму расслабиться. Айен не хочет, чтобы её призрак пробрался и в их комнату. Дикая сторона скалит зубы, но бессонница грызёт Чонина головной болью, заставляя прятать голову. — Сам-то, — глухо отвечает Сынмин, потому что ну как он может промолчать? — Замолчи. Они обычно не ссорятся, но сейчас Чонин раздражён. Присутствие Сынмина давит. Пыхтение за спиной и жар его тела создают дискомфорт. Чонин хочет уйти. Он не может нормально спать с тех пор, как Чан НЕ вернулся со своей парой спустя обещанные полгода. Куда они могли пропасть? От предположений становится жутко и холодно. Духота готова выцарапать глаза, веки слипаются от сухости. Тело болит сильнее, чем после горного перехода, скрипит всеми костями и задеревенелыми связками. Отвратительно. Чонин открывает рот, но лишь вздыхает. Он мысленно пришивает язык к нёбу плотными нитками. Нечего нагнетать, когда атмосфера уже мрачнее некуда, капризы и пустые слова не сделают никому легче. Молчания достаточно. Он потерпит присутствие Сынмина и скоро уснёт, завернётся в нейтральную тьму. Чонин всегда легко засыпает. — Йена. Он дёргает головой, машинально отозвавшись на имя. Идиот. Теперь нельзя притвориться, что не услышал. — Йена, твой запах… Сынмин не прикасается, но двигается в сторону Чонина. В горле зарождается жалкий оборонительный рык. — Не лезь ко мне! Сынмин слушается и останавливается. Он редко реагирует на провокации, даже если обижается глубоко внутри. — Чонин. Имя звучит неестественно, иглы пустой злости обнажаются сами собой. «Почему ты назвал меня именно так? Эй! Ты не имеешь права обижаться, когда мне больнее всего!» Чонин похож на механизм, готовый рассыпаться в любую секунду, настолько он жалок. — Отвали. — Мне кажется, у тебя гон. Чонин громко вздыхает и цепляется пальцами за край постели. «Что?! Такого не может быть!» Внутренний зверь трусливо поджимает уши, и Чонин сворачивается в клубок, повторяя за ним. Нос утыкается в подушку. Будет лучше, если проигнорировать всплеск запаха в воздухе. — Откуда ты знаешь? — Я не уверен. Ты пахнешь не так, как обычно. — Значит, это не гон. — Чонин-а… — Заткнись! Хуже всего то, что он осознаёт всю глупость положения. Он грубит и превращает разговор в раздутую ссору. Чонину стыдно и немного страшно, особенно из-за скованности тела и душной испарины, покрывающей лицо и спину. Он чувствует себя дезориентированным, потерянным в глухом пространстве их спальни. И он не понимает почему. Он в логове, в самом безопасном месте на земле. Он не болен, не ранен и даже не одинок. Рядом с ним Сынмин — надёжный и спокойный, никогда не дававший в обиду. Так почему Чонин выпускает когти от страха? Когда он хватает простыни в кулак, они рвутся с резким натянутым звуком. А ещё есть запахи. Их смешанные запахи, атакующие нос резкостью, конфликтующие друг с другом и сводящие с ума. Чонин хочет уйти. Очень сильно хочет уйти, и в то же время понимает — это последнее, что ему нужно. Ко лбу приливает тяжесть, из-за которой Йена тяжело приваливается лицом к своему предплечью. Снова шорох ткани. Движения замедленные, Сынмин даже задерживает дыхание. «От меня точно несёт, — Чонин расслабляет руки, нитки выскальзывают из пальцев, — я больше не могу себя контролировать». Как животное. Он резко вздыхает, прижав руки к солнечному сплетению. Жарко. Горячо. И больно, мучительно больно. Сынмин нерешительно касается его плеча прохладной ладонью. — Давай я переночую не здесь, — предлагает он. Голос тихий, нейтральный, — тебе, может, полегчает. Чонин бросается на него. Он не контролирует тело, оно двигается само на безумном импульсе. Моя пара. Пожалуйста, не уходи. Он скулит. Звук, далёкий от человеческого, идёт из глубины, умоляющий и высокий. Йени ощущает, как двигаются рёбра, когда Сынмин удивлённо охает. Что дальше? Ни один не знает, как облегчить их положение. Чонин не уверен, что Сынмин до конца понимает, что с ним происходит. Поэтому Айен замирает, сцепив руки вокруг чужой талии. — Я не хочу быть один, — бормочет он, придя в себя после помутнения, — пожалуйста, прости меня, хён. — Всё хорошо, — уверяет Сынмин. Голос неуловимо дрожит и звучит удивлённо, — кажется, это необычный гон. Чонин открывает рот, чтобы попытаться донести до него, но ломота в дёснах застаёт врасплох. «А… Клыки». Сынмин глубоко дышит и лениво проводит пальцами по взмокшим волосам. Всё ещё холодный, но Чонин больше не возражает. Когда прикосновение спускается на шею, к чувствительным железам, Йени валит Сынмина обратно на постель. — Это унизительно, — шепелявит он и случайно клацает зубами. Сынмин кладёт пальцы на его щеку, напоминая говорить медленнее, — у меня болит всё тело. Суставы, голова… Не могу ни лежать, ни двигаться, никогда не испытывал такое. Ненавижу. Сынмин прочёсывает ногтями сильнее. Невольное короткое мурчание вырывается из горла, Чонин поспешно давит его. — Я не удивлён, — бормочет тот, — ты всё-таки самый младший, щенок. Конечно, на тебя влияет то, что Чан-хёна с нами нет. И Минхо-хёна тоже. «Наша стая…» Несмотря на беспокойства и напряжение, они не разговаривали о том, что им делать, если старшие не вернутся спустя ещё месяц. Или год. Куда им идти и как узнать, что с ними случилось. Как их вернуть? Слова Сынмина срывают последнюю плотину. Альфа воет, и из Чонина вырывается сорванный крик. — Они обещали, что вернутся до конца лета! Почему их до сих пор нет?! Почему не прислали нам хотя бы письмо?! Чонин отчётливо чует, как горечь просачивается в запах. Он ослабляет хватку, когда руки Сынмина деревенеют, от вынужденной расслабленности не остаётся ни следа. — …Не знаю. Сынмин закрывает глаза. Чонин медленно вздыхает, поражённый разливающимися в воздухе тоской и агонией, которые принадлежат не ему. «Хён боится не меньше, — и это кажется невозможным. Они оба привыкли вести себя независимо, не показывать ни привязанности, ни слабости, а тут… — мы ужасно сглупили». Плечи опускаются, когда осознание наконец приходит к нему. Они не знают, что делать. Больше нет смысла притворяться, что нормальная безопасная жизнь идёт своим чередом. — Думаешь, они могли нас бросить? — тихо спрашивает Чонин. Сынмин невесело хмыкает. — Они могли сделать что угодно. Минхо-хёну, знаешь, что только в голову не взбредёт, а Чан-хён только рад потакать, — Чонин хлопает его по бедру, но без настоящей злости, — ай! Вообще-то я думаю, что они просто заблудились. Деревня Минхо-хёна довольно далеко. В его словах нет убеждённости, но и здравым смыслом они не обделены. Минхо вырос в восточных лесах. Чан был в ужасе, когда узнал, как долго он плутал в их краях. Их дом — север с коротким летом и внезапными снегопадами, где природа не щадит неподготовленных волков. «Поднимись он в горы, мы бы не встретились, — хмуро размышляет Чонин, — если бы он не оказался парой Чан-хёна, нам бы не пришлось сейчас мучаться!» Ему стыдно за эти мысли. Немного. Он знает, что Минхо — его семья, его драгоценная Луна и стая. Чонин ел еду с его рук и сворачивался у его ног в обличии волка, чтобы согреть, потому что омега всегда мёрз. И от этого только хуже. Потерять стаю так рано… Айен заставляет себя остановиться. Драматизировать — это нелепо. Если отбросить чувства, что им ещё остаётся, кроме ожидания? Предполагать и расстраиваться бессмысленно. Чан и Минхо ушли. Сынмин и Чонин остались. — Ты прав. От простых фактов не становится легче. Кожа так же горит, шея потеет, а запахи превращаются в удушающую смесь тоски и усталости. Сынмин прижимает голову Чонина к себе, лоб упирается в ключицы. Ощущается жёстко. Он засовывает руки под рубашку Чонина, ведёт пальцами по раскалённой спине, и сопротивляться больше не хочется. Весь гной вышел наружу, и боль от ожидания связывает их крепче. — Я чуть не поколотил тебя. — Ага. Я даже испугался. — Тупица. Чонин замолкает. Они засыпают, когда небо уже светлеет, и держатся друг за друга остаток ночи. *** Он не хочет открывать глаза, поэтому не открывает. Во рту пересохло. Шум за пределами его головы слегка раздражающий, но это можно игнорировать и дремать дальше. Клыки погружаются во что-то плотное, пахнущее безумно хорошо. На язык брызжет сочная острота, и Чонин со стоном приходит в себя. Перед ним оказывается след, кожа болезненно покраснела. Крови нет, но он всё равно бездумно лижет её, успокаивая и помечая собой. — Йени? «Да, это я. Продолжай». — Йени, ох… Что ты делаешь? Чонин тихо рычит. Не хочется спугнуть своего человека, но и растерянность ему тоже не нравится. Чего тут непонятного? Он собирается покрыть. Дать свой узел, запах и удовольствие. Но, кажется, Сынмину это не нравится. Он разворачивается, игнорируя руки, которые настойчиво удерживают его на месте, и пристально смотрит Чонину в глаза. Рот глупо открывается. Клыки зудят от желания. — Хён, — невнятно шепчет Чонин, — хочу тебя. Лицо Сынмина становится красным и потным, а глаза большими и смешными от шока. Чонин кладёт ладонь на его шею, касаясь неудавшейся метки, и чувствует, как жёсткие волосы на чужом затылке встают дыбом. Чонина лихорадит. В одежде тесно, она соприкасается с телом в самых неприятных местах, но он терпеливо ждёт. Ему нельзя торопиться и уж тем более торопить Сынмина. — Что бы ты делал, если бы я убежал, тупой альфа? — холодно интересуется Сынмин. Он скидывает руку Чонина движением плеча и нависает над ним, приподнявшись на локте. Айен разочарованно шипит. Он не хочет сопротивляться, как вчера, или трогать Сынмина без разрешения, особенно когда тот властно хватает его за шею. Не ему решать, останется хён или нет. Йена может только просить. — Не уходи, — хрипит он, раскинув руки. Каждый вдох оседает тяжестью в животе, — не хочу оставаться один. Взгляд Сынмина смягчается, темнота похоти расступается, и он касается губами чужой переносицы. Снова холодный. Чонин хочет его согреть. Спрятаться в логове и дышать в шею, делясь волчьим жаром, если Сынмин позволит. — Конечно, я помогу тебе, щенок. *** Между ног влажно. Сынмин отстраняется, кожу на ляжках обдаёт липкой прохладой, и щекотные капли стекают на простынь. Чонин растрёпан и вымотан, но всё ещё не удовлетворён. Жар притупляется, но не желает уходить. Как они смогут перетерпеть ещё два дня?.. Пружина в груди сжимается. Хочется большего, более сильных прикосновений и грубого болезненного удовольствия, чтобы наконец упасть и отключиться на долгие безмятежные часы. Пальцы задевают железу ногтями и ведут вниз. Чонин рычит, сдерживая слёзы. Во время гона он становится заведённым нуждающимся телом. Рациональность, логика и прочий мусор покидают мысли, голова пустеет, когда большие ладони направляют его вниз. Он задыхается, когда лицо вжимается в подушку. Дышать тяжело. — Поверни голову, дурачок. Хватка Сынмина путается в потных волосах. Чонин вздыхает, открывает глаза, и темнота сменяется на холодный свет. — Ты всё? Совсем беспомощный? — усмехается Сынмин. Такой красивый. Чонин хочет его сожрать. — Х… н. — М? — согретые руки снова касаются железы. Чонину не больно, но ощущение давления перегружает мозг, и он закатывает глаза, — хочешь ещё? Не утомился? Они едва успели поесть, как Йени утянул их обратно в спальню. Слишком много буйной энергии кипит в теле. Конечно, Сынмин не собирается его щадить, не после непрекращающихся просьб о большем. — Нет. Сы… нм… — Хорошо, я понял тебя, — Сынмин медленно выговаривает каждое слово, — не разговаривай. Коснись моей шеи, если станет плохо. Ладно? Чонин поспешно кивает, заваливая его на спину. Во рту месиво, клыки поцарапали язык, и розовая слюна испачкала наволочку. Это неважно. Чонин горит, и ему неизбежно становится мало. Он любит отдавать всю работу Сынмину, принимая его заботливые прикосновения, подчиняясь каждому слову и послушно ожидая позволения, но сейчас он не может терпеть. Сынмин не любит торопиться. Альфа в гоне хочет брать, брать и… — Пожалуйста, осторожнее. Зрение проясняется, и Чонин пристально смотрит на пару воспалёнными глазами. У того покраснела шея, вены вздулись красивым рельефом на коже. Рот просяще приоткрыт, но вот взгляд полон беспокойства и уязвимости. Чонин прижимается к его плечу и трётся о шею лицом. Жёстко. Они оба костлявые, состоящие из выделяющихся сухих мышц. Глупые молодые волки. Чонин с наслаждением кусает предплечье Сынмина, наконец погружая клыки в кожу. Глубже. Он сходит с ума от мысли, что может смешать их кровь. В паху становится больно. Йени охает и отстраняется. Сынмин сразу понимает, что от него нужно. Они укладываются удобнее, насколько это возможно на испорченной измятой постели. Чонин окутывает Сынмина собой, прижимаясь грудью к спине. Они оба альфы. Запахи контрастируют друг с другом, жалят нос, как острые специи. Чонину всегда нравился их общий специфический вкус. Он снова кусается, но на этот раз задерживается на каждом следе подольше, заземляя Сынмина. Готовит к тому, что наконец завяжет узел. — Йени. Сынмин скулит, подавленный быстротой и напором. Чонин вжимается членом между худых ног и давит, переворачивая хёна с бока на живот. Скользит так хорошо, приятно. Он старается, правда старается быть заботливым и слышащим, но тонет, в ушах звон, как после удара. Чонин видит половину усталого лица, чувствует тяжёлое дыхание и попытки Сынмина схватиться за его руки. Он преуспевает, цепляясь за ладонь, и это неудобно, но Чонину уже всё равно. Сынмин сжимает ноги. Безвольный и придавленный, позволяющий себя защищать. «Я никому его не отдам, — альфа пышет яростью, — ни за что не оставлю в одиночестве». Свежая рана вновь даёт о себе знать, но Чонин не заостряет на ней внимания. Он не смеет терять настрой, зная, что Сынмину нужен отдых, поэтому ускоряет движения. Это нехарактерно для них. Резкость, влияние зверя Чонина. Сынмин скулит и сжимает кулаки, когда по инерции трётся о постель. Он альфа, но Йени эгоистично нравится мысль о том, чтобы пометить его, переплестись в клубок и остаться вдвоём в тёплом безопасном логове. Но этого недостаточно. Их двоих недостаточно, и одна мысль заставляет расстроенно выть. Они стая. Чонин защитит каждого из них, несмотря ни на что. Йени прижимается лбом к чужой спине и наконец приближается к освобождению. Узел наливается приятной тяжестью и раздвигает чужие ноги. Чонин смотрит, как погружается в узкое пространство из раза в раз, не в силах прекратить, несмотря на чувствительность. Жалит. Так хорошо. Ещё немного. Он хочет посмотреть на разрушенного, готового для него Сынмина ещё немного. — Пожалуйста, Йени, — просит тот. Чонин утыкается носом в их соединённые запястья, — дай мне… Он не заканчивает, потому что резкое движение протаскивает его вперёд. Потом ещё и ещё, пока он не кончает с тихим стоном. Чонин слышит, как ему хорошо, как он замечательно позаботился о своей паре, и, удовлетворённый, погружается в жар следом. Ослепляет. Он слышит свой сорванный голос словно со стороны. «Наконец-то». Зрение возвращается через несколько мгновений. Чонин обнаруживает, что полностью прижался к Сынмину, оба грязные и противные, что и следовало ожидать. Айен бездумно кусает плечо, потому что может. — Айщ, Йена! Ещё раз, и останешься без зубов! У Сынмина нет сил, чтобы сопротивляться рвению Чонина, но всё равно приходится остановиться. «Интересно, что было бы, если бы я не послушал? Он бы согласился на ещё один заход?» — Наконец-то прояснилось, — хрипит Чонин, — я не мог говорить, да? — Ага. Выглядел дураком, — Сынмин похлопывает его по ноге, — дай-ка нормально лечь. Чонин резко вздыхает и упирается. Пелена перед глазами оглушает жёлтой вспышкой, альфа внутри сопротивляется изо всех сил и разрывает грудь жёсткими лапами. — Ещё немного, хён, — скулит Айен, сдаваясь, — давай полежим вот так? Сынмин вздыхает. — У меня болит спина. Дай хотя бы перевернуться, потом делай, что хочешь. — Это… это можно. Чонин не спешит, потому что не хочет потерять голову из-за очередной мелочи, на которой решит зациклиться его зверь. Он сам переворачивает Сынмина (который противно ворчит) и укладывается сверху. — Даже лучше, — удовлетворённо хмыкает Айен. Сынмин гладит его по голове. Удивительно, что он пока не заикнулся о мытье. — Почему? «Потому что слышу твоё дыхание». Чонин не успевает ответить — глаза закрываются сами собой. *** — Думаешь, они будут злиться? — хмурится Чан, таща на спине немалую поклажу, которую собрали для Минхо родители. Там узелки с тёплой одеждой, посуда и ритуальные украшения («Да железки бесполезные. Давай продадим их у вас?») Луна ворочается на небе. Ночь приближается стремительно, потому что не умеет ждать. Но они почти у цели. — Если и так, то перебесятся. Мы же не со зла. Сбились из-за неучей-охотников, тьфу ты, — Чан оглядывается на омегу и тянется, чтобы поправить задравшуюся шапку. Минхо морщит покрасневший нос, — хотя, чую, они без нас не скучали. Чан благоразумно не уточняет, что он имеет в виду. Нюх у омеги хороший, даже слишком. — Надеюсь, подарки задобрят их. Минхо смотрит на него цепким взглядом. В больших глазах отражаются искры уходящего света. Минхо улыбается. — Не волнуйся уж, волчара, — он хлопает альфу по плечу, отчего тот ускоряется на пару шагов, — если не обрадуются нам, то по крайней мере, будут рады еде. А если не обрадуются еде, то выгоним их на пару недель и повторим ритуальную ночь. Чан давится слюной и щипает зазнавшегося омегу за бок. Провоцировать ещё вздумал! Минхо лениво отбивается и больше не говорит, утомлённый дорогой. Когда за поворотом показывается знакомая крыша, они ускоряют шаг. Теперь и Чан может почувствовать щенков, их спутанные эмоции и нетерпение. Он в предвкушении стискивает зубы, беря Минхо за руку. В окнах загорается приветственный огонь, и холод приходящей ночи уже не кажется таким суровым.