Unhuman ways

      Первое, что слышит Мегуми, покидая шумный дом, — это скрип половиц под ногами. Старая деревянная лестница, подгнившая по краям, пронзает ночную тишину высоким жалобным звуком. Коварства ей не занимать — выдает с потрохами побег мальчика.       — Уже уходишь? — словно по сигналу, раздается сбоку густой голос.       Фушигуро безразлично оглядывается. В полутьме, у кирпичной стены, он находит разом и хозяина дома, и зачинщика вечеринки. Сукуна в тонкой кожаной куртке не по сезону медленно смолит сигарету. Выпускает клубы дыма изо рта и, не моргая, наблюдает за Мегуми. Взгляд мутный, кровавый, совершенно нечитаемый. Ни морщинок веселья у век, ни грустного изгиба бровей — даже привычный прищур ничего не выдает. Что бы Сукуна ни подразумевал, Мегуми понимает лишь одно — сейчас нужно ответить.       — Да, — выдыхает он, бросая взгляд на экран телефона. 21 час 30 минут — это крайняя планка. Если останется дольше, то опоздает домой. Опаздывать нельзя… — Спасибо за приглашение, — Мегуми делает короткий вежливый поклон и натянуто улыбается. На его фарфоровом, кукольно-бесстрастном лице эмоции всегда выглядят неестественно. Мальчик надеется, что в этот раз вышло правдоподобно.       Мегуми семнадцать, и это первая в жизни вечеринка без родственников. Первые несмелые глотки алкоголя. Первое чувство принадлежности. Никаких запретов, никакой жалости в глазах окружающих. Этот Хэллоуин он провел в компании лучшего друга, Юджи, и приятелей Сукуны. Весь вечер мальчик впитывал чужие эмоции и, по ощущениям, истратил годовой запас собственных. С трепетом он ощупывал еле ощутимые реакции своего тела, улыбался на очевидно обидные шутки, поражался ранее неизвестной свободе. И Мегуми действительно благодарен за приглашение, очень слабо, но искренне.       — И никто не приехал тебя забрать? — звучит позади, едва Мегуми сходит с последней ступеньки на землю. Его ноги в белых кроссовках останавливаются, приминая пожелтевшие травинки. Каменная тропинка, ведущая к ржавой калитке, совсем неухоженная, вся в трещинах, сквозь которые пробивается трава и сорняки.       — В этом нет необходимости, — бросает Фушигуро через плечо. — Я сам доберусь, — боковым зрением он замечает, как размытая фигура покачивается и внезапно оказывается ближе.       — В нашем районе ночью небезопасно гулять в одиночку. Я подвезу… — насмешливо протягивает Сукуна. Кончиками пальцев он касается кожи между лопатками и подталкивает худощавую фигуру к выходу с участка.       По спине бегут мурашки. Мегуми тихо охает и оглядывается. И сейчас, когда тень козырька позади, в пурпурном свете из окон проступает его силуэт. Тонким ореолом сияние очерчивает рельефные плечи, широкую шею и растрепанные короткие волосы, оставляя лицо в тени. Громадный, зловещий, словно сам дьявол, образ колко отдает в солнечное сплетение, будто ему в живот вкололи дозу анестетика. Мегуми отчетливо понимает: согласится — назад пути не будет.       — Но мне нужно домой… — сипло выдыхает мальчик. Отпечатки пальцев Сукуны горят, словно тот коснулся голой кожи. Под жаром ощущений фантазия предательски дорисовывает следы от прикосновений выше: плечи, ключицы, шея. — Я пойду… — говорит Фушигуро, но так и не двигается с места. Сукуна не держит, даже не уговаривает остаться — лишь ухмыляется.       — Не волнуйся, я привезу тебя домой, — сладкий, медовый голос, полный показного добродушия. Мегуми не верит ни единому слову.       — Отец будет злиться, если я не вернусь вовремя, — качает головой мальчик. Со словами копошение в животе растет. Плохо различимая эмоция короткими вспышками, точно иголочками, покалывает внутри.       — У тебя богатая фантазия, я погляжу, — фыркает Сукуна. — Я же просто хочу помочь другу моего братишки. Соглашайся.       — Я не могу, — облизывая свои пересохшие губы, отвечает Мегуми. И взгляд мужчины темнеет.       — Мегуми, некрасиво вот так отказываться от помощи, — его голос звучит все так же добродушно, но теперь откровенно фальшиво.       — Может в другой раз… — пытается мальчик, но тут же сбивается — замечает, как сотрясаются мускулистые плечи Сукуны, а улицу заполняет его хриплый смех.       — Потрясающе! Все понимаешь, но стоишь на своем, даже когда тебя некому защитить… Ты или крайне глуп, или необычайно смел, — мужчина широко улыбается и шагает навстречу.       Мегуми застывает, ожидая толчка или удара, но Сукуна проходит мимо. Отчего-то такое безразличие неприятно цепляет его гордость. Он уже хочет обернуться и сказать что-нибудь, о чем точно пожалеет, когда чувствует ладонь на своем плече. Мужчина сжимает пальцы и, кажется, стоит прямо за ним. — Пока я добрый, давай по-хорошему? — опаляет ухо горячим дыханием, заставляя Мегуми сглотнуть. Сердце колотится чаще, а вместе с дофамином растворяются мысли и об отце — он слабо кивает.       — Правильное решение, — бархатный тон, полный скрытой угрозы, разжижает мозги до лужицы. Мегуми — оброненное на асфальт мороженое, что плавится под лучами солнца. Что тает от боли в суставах. Кажется, надави мужчина сильнее — кость треснет. — И без выкрутасов. Понял меня? — произносит Сукуна уже тише, чеканя каждое слово. В голосе звенит сталь и впервые прямая угроза.       Мегуми — растаявший фруктовый лед, он снова покорно кивает.       — Отец будет в ярости… — лишь едва слышно произносит мальчишка, когда давление на плечо исчезает.       Влажный ветерок скользит по оголенной шее и возвращает сердце в прежний ритм, а душу в липкую пустоту. Словно в реверсе, время катится назад: мороженое из водянистого состояния переходит в кристаллическое, а после кусок льда влетает в неуклюжую руку. Мегуми снова ничего не чувствует — ни тревога, ни страх не царапают грудную клетку. Испытает ли он хоть что-нибудь, если Сукуна решится его убить?       — Садись в машину, — беззаботно бросает мужчина, открывая дверь своей вычурной малиновой тачки. И только на первый взгляд кажется, что Сукуна отвлекся. О нет, Мегуми чувствует его внимание каждой клеточкой тела. Одно неловкое движение, всего одна провокация — случится что-нибудь очень плохое.       В фиолетовом мареве, прерываемом вспышками света из окон, Фушигуро глотает влажный осенний воздух, прислушивается к гудению басов из дома и различает звучание какой-то попсы. Такая музыка нравится Юджи: заедающий ритм, примитивный текст и глупейшие, очевидные рифмы. Уху не за что зацепится, но другу почему-то нравится. Наверное, Юджи сейчас веселится. Наверное, он даже не заметил пропажу Сукуны. И наверное, зря он уверил друга, что его заберет водитель…       Мегуми оглядывает улицу, чтобы запомнить каждую деталь: обшарпанные домики, погнутый забор, испещренный трещинами старый асфальт. Этот район далеко от дома Фушигуро — фонари горят через один, и все вокруг старое, давно требующее реставрации. Деньги его отца, очевидно, обходили стороной центр всего незаконного в их городке.       — Мегуми, — укоризненный тон Сукуны отвлекает от мыслей. Глаза мужчины горят, словно сигнальные огни на железнодорожных путях: ни шагу дальше. — Я же все равно тебя догоню…       Сукуна подумал, что Мегуми собирается сбежать. Возможно, умей он испытывать страх, то в самом деле решился бы на бегство. Будь он нормальным, то не потакал бы происходящему: позвал бы на помощь, сопротивлялся бы, а не смиренно принимал действительность. Страх делает людей сильнее, он вынуждает отчаянно бороться за собственную жизнь.       — Ты или крайне глуп, или необычайно смел… — задумчиво повторяет мальчишка, делая шаг навстречу машине. Его руки не дрожат, голос не срывается, и даже слезы не наворачиваются на глаза — до безобразия равнодушно он садится на пассажирское сиденье. — Если я не вернусь, то у вас будут проблемы, — констатирует он.       Тусклая желтая лампочка освещает салон: старенькая, не первой свежести обивка, посеревший от времени омамори, качающийся из стороны в сторону, и щетинистый коврик под ногами. Внутри пахнет сигаретным дымом, затхлостью и металлом. Мегуми чувствует отголосок трупного душка и лишь меланхолично откидывает голову на мягкий подголовник.       — Я не настолько стар, чтобы обращаться ко мне на «вы», — фыркает Сукуна, сканируя мальчишку насмешливым, но довольным взглядом.       С поворотом ключа зажигания низкое урчание мотора затапливает салон. Затем — новый звук, щелчок, сопровождаемый коротким движением сбоку. Взгляд Мегуми цепляется за металлический штырек, что только что провалился вглубь. Сукуна заблокировал двери громко и показательно, просто чтобы напомнить: сбежать не выйдет.       — У тебя будут проблемы, — повторяет Мегуми.       — Мне еще никогда не угрожали с таким равнодушным лицом, — усмехается Сукуна и, оскалившись, вдавливает педаль газа в пол. Свет в салоне гаснет, но в огненных глазах по-прежнему пляшет обжигающее веселье, будто реакция Мегуми его забавляет.       — Ты не боишься моего отца?       — А кто твой отец? — нарочито невинно интересуется он.       Фушигуро щурится и несколько долгих мгновений изучает профиль мужчины. Информации для анализа катастрофически не хватает: на лице Сукуны не разберешь четкой эмоции. Но сейчас это и не нужно. Все знают Фушигуро-старшего, а Юджи наверняка называл его фамилию. Поэтому в ответ на явную издевку мальчик лишь хмуро отворачивается к окну. Смотрит на мелькающие за стеклом огни в окнах и редких людей.       В этой тишине, прерываемой лишь насвистыванием Сукуны, они едут еще несколько минут. Петляют между домиками, и вскоре Мегуми перестает узнавать улицы. Они уехали слишком далеко, углубившись в самое сердце криминального мира — туда, где он сам никогда не бывал.       Мужчина приоткрывает окно, впуская в салон ночной воздух, и закуривает. Мегуми наблюдает за тлеющим кончиком сигареты. Взглядом он поднимается по струйке дыма, что утекает навстречу свободе в небольшой просвет между стеклом и рамой. Свет фар прорезает тьму, выхватывая из объятий теней дворы, одинокие вывески и припаркованные машины. На панели рядом с радио мигают цифры — без пятнадцати десять.       Мегуми слегка разочарован в себе — тишина, исходящая от телефона, беспокоит куда сильнее, чем сам факт похищения с непредсказуемым исходом. Все не решаясь предупредить об опоздании, мальчишка лишь теребит мобильник в руках, раз за разом тиская по кнопке блокировки.       — Собираешься звонить папуле и звать на помощь? — звучит полный насмешки голос. Мегуми не чувствует в нем угрозы, пока не натыкается на цепкий взгляд, лишенный всякого веселья. И вдруг он замечает пальцы, сжатые на руле, различает в красных глазах вызов: ну попробуй…       — Через пятнадцать минут он сам позвонит, — выдыхает Фушигуро, закусывая нижнюю губу. Что-то тягучее и вязкое, напоминающее тревогу, застряло в трахее.       Пейзаж за окном меняется: вместо зданий Мегуми видит непроходимую стену сосен. Они выехали за черту города, а он по-прежнему не мог наскрести подходящих эмоций.       Сукуна время от времени бросает на него короткие взгляды.       — Твоя безучастность к собственному положению меня искренне восхищает, — внезапно нарушает он тишину. — Ты меня вообще не боишься?       Взгляд мальчика бесцельно скользит по стволам деревьев, а он сам задумывается. Пытаясь ухватить эмоции за хвосты, кажется, он ловит бестелесных духов. Чувства выскальзывают из пальцев, и Мегуми ощущает себя слепым, которого попросили различить цвета.       — Боюсь, — выдыхает он, отвлеченно подмечая, что значок связи пропал. Фушигуро понимает: сегодня что-то произойдет. Он пока не знает что, но, если честно, уже готовится к худшему. И все равно, если спросить, волнует ли его это, ответ будет отрицательным.       — Ты мне нравишься все сильнее, — Сукуна улыбается еще шире и медленно проводит языком по остриям клыков. — Обычно мои жертвы дрожат от страха, рыдают и умоляют отпустить… но стоит спросить, боятся ли они, — почти все протестуют. Эти отбросы даже на грани смерти воображают себя особенными и верят, что пустой бравадой смогут меня запугать, — надменно смеется он. Во взгляде — гонор и кровавое удовлетворение. Мегуми кивает, принимая к сведению. Да, ничем хорошим эта поездка не… — Но ты… ты не такой. Ты интереснее их всех вместе взятых…       Фушигуро прищуривается. Это… что, комплимент? Мегуми было плевать на похвалу всю свою осознанную жизнь. Но Юджи, его личный наставник во всем, что касалось «нормальности», из раза в раз повторял: «Когда тебя хвалят — улыбнись и поблагодари. Даже если ты ничего не чувствуешь».       — Спасибо, — отвечает он, улыбаясь. Юджи должен им гордиться — Мегуми долго тренировал эту особенную улыбку.       И, кажется, у него вышло весьма убедительно. Иначе почему еще Сукуна вспыхивает, ударяет ладонью по рулю и восхищенно восклицает:       — Нет, серьезно, я таких еще не встречал! Я думал, это все понты, но тебе реально плевать!       В глазах мужчины беснуется азарт, а рука соскальзывает за пояс.       — Как думаешь, тебя вообще можно испугать?       Сукуна без предупреждения выкручивает руль в сторону и резко тормозит. Так внезапно, что, не удержавшись, Мегуми слетает с сиденья и бьется руками о приборную панель. Тачка замирает у обочины островком света в непроглядной тьме леса.       Растерянный стон слетает с губ, и он мигом поднимает глаза на похитителя. В воздухе замечает знакомый отблеск металла. В их первую встречу Сукуна приставил нож-бабочку ему к горлу и спросил тоже самое Шея Мегуми чиста, а в груди бьется сердце, возможно, лишь из-за вмешательства Юджи.       Но сейчас рядом никого нет. Сукуна уже говорил: больше тебя некому защищать.       — Не уверен, — честно отвечает Фушигуро, рассматривая лезвие ножа. Блестящая сталь, идеально ровная зеркальная поверхность, в которой можно разглядеть свои искаженные черты лица. Мегуми словно смотрит в самое честное зеркало в своей жизни, где его отражение впервые соответствует внутреннему миру.       Сукуна резко сокращает дистанцию между ними, нависая над застывшим мальчишкой. Нож, как настоящая бабочка, порхает в тренированных руках, плашмя касаясь нежной кожи на шее.       — Ты меня убьешь? — тихо спрашивает Мегуми.       — О-о-о, все зависит от тебя… — его голос вибрирует силой, и Мегуми ощущает, как другая рука ложится на его коленку и скользит по внутренней части бедра. — Не сопротивляйся и останешься цел. Ну, более-менее, — он криво улыбается и сжимает тонкую ногу.       Мегуми хватает жалкой секунды, чтобы осознать истинный смысл его похищения. С губ срывается удивленный вздох — в ответ глаза мужчины вспыхивают ярче.       — Вокруг никого, связи нет… Только я… и ты, — зловеще тянет Сукуна и улыбается, довольный реакцией мальчика.       Лишь от одной мысли о предстоящем по телу разливается горячая волна возбуждения и вмиг становится жарко. Конечно, Фушигуро допускал самые разные варианты развития событий. Но чтобы такое… Это казалось слишком желанным, чтобы быть правдой.       — Так что, если хочешь жить, придется дать мне то, чего хочу я. Ты же понимаешь, о чем я?       Он понимает. Еще как понимает. За те несколько дней, что прошли с их первой встречи, Мегуми представлял их секс столько раз, что и не сосчитать. Он дрочил по ночам, мечтая почувствовать, как эти крупные ладони обхватят его шею, сожмут и будут держать, пока он не начнет терять сознание. Упиваясь этими фантазиями, мальчик раз за разом стирал сперму с живота, возвращаясь в реальность с неутешительной мыслью: у Сукуны есть девушка, он точно натурал.       Мегуми облизывает пересохшие губы. В голове полный кавардак из мыслей и желаний, таких сладких, а теперь и реалистичных, что по плечам пробегает мелкая дрожь. Но даже этого движения хватает, чтобы острое лезвие резануло по коже. Тонкая царапина набухает кровью. Темная жидкость собирается в бусину и стекает вниз, пока не спотыкается о палец.       С благоговением Сукуна подносит испачканную кровью подушечку пальца ко рту и слизывает. Медленно и с таким удовольствием, что у Мегуми перехватывает дыхание. Другого такой жест испугал бы…       Но мальчик вспыхивает. Бешеной псиной, больной и не соображающей, что творит, он подается вперед. Столь внезапно, что Сукуна не успевает отреагировать. В этой проклятой синеве никакого инстинкта самосохранения — лишь помешательство. Ведомый импульсом, он отрывает чужую окровавленную ладонь ото рта и набрасывается первым: тянет за плечи на себя и целует.       Сукуна дергается и приоткрывает рот, лишь по случайности позволяя языку Мегуми залезть внутрь. Его ладони рефлекторно смыкаются на тонких запястьях, давят до побеления кожи, скрежета в костях и… вдруг отпускают.       — Какая наглость, — урчит Сукуна прямо в губы. Его рука скользит вверх по плечу, добирается до шеи и путается в волосах на загривке. — Жить расхотелось?       Пальцы мужчины сжимают темные пряди в кулак с такой силой, что аж закатываются глаза. Мегуми натурально мажет, и из горла вырывается несдержанный стон. Их губы насильно размыкают.       — Может, все-таки убить тебя?       Он не ждет ответа и сразу тащит мальчишку за волосы ближе к себе, впиваясь пальцами в ребра. Мегуми издает еще один сдавленный стон, который тут же затыкают новым обжигающим поцелуем. Сукуна вторгается в его рот с жестокостью варвара. Губит все на своем пути: кусает до крови, оставляя на тонких губах множество ссадин и кровоподтеков.       — Задушить? Изрезать, чтобы медленно истекал кровью? Переломать ноги и выбросить на обочину? Что же мне с тобой сделать, а, Мегуми?       Мальчишка задумывается, царапая ногтями по кожаной куртке. Вкус собственной крови, чужой язык в его рту и стальная хватка в волосах. Фушигуро готов попробовать все по списку.       — Задуши меня, — выдавливает он между поцелуями. Собственное возбуждение, столь сильное и ненасытное, требует продолжения. Испытывать боль — единственный способ почувствовать себя живым. И сейчас Мегуми отчаянно хочет жить.       Сукуна отрывается от него резко, даже разжимает хватку в волосах. Их взгляды, зараженные одинаковым безумием, сталкиваются, пожирая друг друга черными дырами зрачков. В красных радужках раскаленная лава, безжалостно сжигающая все на своем пути, и ни капли здравомыслия. В синих еще хуже: одержимый блеск и водопады сумасшествия. Мальчик обливает Сукуну этой мешаниной эмоций, словно ртутью.       С шумным вдохом мужчина заворожено проводит указательным пальцем по окровавленной губе. Кончиком ногтя поддевает край раны и срывает тонкую пленку кожи. Будто в трансе, он размазывает кровь по коже, прижимая травмированные губы к зубам. Пальцы, окрашенные в малиновый, толкает Мегуми в рот.       В болезненном экстазе мальчишка размыкает губы, пропуская средний и указательный пальцы внутрь. Водит языком между ними, слизывая собственную кровь. Слюны выделяется больше, так много, что она пенится и с каждым движением влажно чавкает. Розовая из-за крови, она стекает по подбородку, готовая вот-вот капнуть вниз.       — Хочешь, чтобы задушил тебя? О, я с удовольствием… — хрипит Сукуна, прогоняя наваждение.       Раздается короткий щелчок — мужчина складывает нож-бабочку и убирает во внутренний карман куртки. Затем лязгает пряжка ремня, и Сукуна расстегивает ширинку. Крупный бугорок под тканью боксеров вынуждает Мегуми сглотнуть. Он уже догадывается: будет больно. Однако от одной лишь этой мысли возбуждение скручивает вдвое сильнее.       Вслед за молнией мужчина тянет вниз ткань трусов, оголяя эрекцию.       — Бери в рот, — обманчиво мягко приказывает Сукуна. В его голосе тлеет злорадство, темное, сулящее веселое купание в кипящем котле.       Мегуми кивает. Упершись ребрами в твердый пластик панели с подстаканниками, он замирает лицом в нескольких сантиметрах от паха. Невольно задерживается взглядом на стоячем, таком красивом члене. Капля предэякулята поблескивает в тусклым свете фар, выпуклые вены оплетают ствол.       Если он выживет, то будет дрочить на эти воспоминания каждую ночь.       Аккуратно мальчик проводит острым язычком по отверстию уретры, слизывая жидкость. Слегка солоноватый вкус пьянит, и Мегуми открывает рот, всасывая головку.       Определенно каждую ночь.       Губы отзываются тянущей болью, но остаются проигнорированы. Не спеша, Мегуми принимает Сукуну глубже, языком лаская уздечку. Его похититель пока что позволяет управлять процессом, разрешает Мегуми глотать меньше половины и двигать головой в своем темпе. Лишь наблюдает, как тонкая алая нить из крови и слюны тянется от головки к распухшим губам.       Мегуми старается изо всех сил, с каждым новым движением пробует взять его глубже. Он сдерживает рвотные позывы и вздыхает в коротких паузах. Щеками сжимает ствол и языком вырисовывает узоры вдоль набухших вен. Милосердно, Сукуна дает ему время развлечься самому…       Когда волос касается чужая рука, Мегуми думает, что уже готов. Он не сопротивляется давлению вниз и покорно терпит, пока член не войдет до основания. Горло царапает от боли, и на глазах выступают слезы.       Мужчина прижимает его лицо к своему лобку, щекоча нежную кожу жесткой щетиной. Лёгкие начинают гореть от нехватки воздуха, и Мегуми слабо брыкается. В ответ Сукуна хищно улыбается, даже не думая отпускать. Он не реагирует ни на судорожные шлепки ладоней по ногам, ни на задушенные звуки. Крепко держит без спасительного кислорода, наслаждаясь видом, как мальчишка трясется, багровеет от удушения и давится, гландами сжимаясь вокруг Сукуны.       — Как тебе смерть? Задохнуться с членом во рту, — противно смеется он.       Сукуна держит мальчика в такой позе, пока движения не становятся вялыми. Сознание медленно покидает его тело, и лишь тогда мужчина отпускает, позволяя вдохнуть. У Мегуми все плывет перед глазами. Он жадно хватает ртом воздух и надсадно кашляет.       И, словно успокаивая, похититель отпускает его волосы и гладит по голове. Мегуми, дезориентированный, плохо соображающий, невольно принимает ласку. Поддается иллюзии нежности, что рассыпается в прах в следующую секунду. Мужчина снова сжимает черные пряди в кулак и, едва Мегуми успевает вдохнуть, с силой нажимает на голову, вгоняя член в открытый рот.       Сукуна двигается резко, безжалостно бьет в гортань до рвотных позывов и слез на глазах. Он не щадит ни горла, ни губ, размазывая по щекам кровь вперемешку со слезами. Подчиняет своей воле, и Мегуми остается лишь безвольно вздрагивать в такт грубым толчкам.       Его лицо блестит от слез, глаза покраснели, а на белках полопались капилляры. Но заплаканный вид мальчика не отпугивает, а наоборот, приводит Сукуну в чистейший восторг. В коротких паузах между толчками он дергает за волосы, заставляя поднимать голову и встречаться взглядами. Мужчина любуется, ощущая первобытное, дикое ликование. Добыча у него в руках. Он, Сукуна, довел этого равнодушного ко всему мальчишку до полной невменяемости.       — Я так кончу раньше времени, — шипит он, освобождая рот Мегуми. Одним плавным движением, словно мальчик не весит ничего, Сукуна перетаскивает безвольное тело себе на колени. Зажимает между торсом и рулем. — А мы ведь только начали! — с звериным рыком он срывает с Мегуми белую рубашку, а затем и штаны вместе с нижним бельем.       По обнаженной спине и ягодицам Мегуми пробегает холодок — далекий-далекий и почти незаметный. Сейчас его волнует лишь собственный член, твердый и скучающий по прикосновениям. Мальчик трется о ткань футболки и с жалобным стоном толкается бедрами вперед, пытаясь усилить трение. Но в ответ получает смачный оглушающий шлепок по ягодице. Мягкое место обдает жаром, и на фарфоровой коже расцветает алое пятно.       Сзади влажный член Сукуны прижимается к ложбинке между ягодицами. Скользит, задевая сжимающийся мышечный сфинктер. Фушигуро нервно ерзает, весь истекая смазкой.       — Возьми меня… — тихо-тихо просит мальчишка, виляя бедрами.       Со звонким хлопком уже на другой ягодице остается ярко-красный след. Мегуми коротко вскрикивает, сжимая пальцами стальные плечи.       — Я не разрешал тебе разговаривать, — медленно говорит он, сминая горящую от удара задницу.       Хныча, Мегуми утыкается лицом в жилистую шею мужчины. В нос тут же забивается тяжелый парфюм. Пахнет чем-то алкогольным, дурманящим, опасным для жизни, но такое притягательным — прямо как и сам Сукуна.       — Обычно я не церемонюсь. Сразу вхожу, без прелюдий и подготовки. Трахаю на заднем сидении, пока не перестанут орать, — шепчет прямо на ухо, цепляя зубами хрящик. — Но ты у меня особенный, — еще тише, еще интимнее, будто признается в чем-то действительно личном. И, кажется, впервые Мегуми понимает, что чувствуют обычные люди, когда их хвалят. Это жар, разливающийся по щекам. Это удар под колено, вынуждающий ноги подкашиваться. Это смущение, от которого хочется закрыть лицо руками и убежать. Толстое стекло, всю жизнь отделяющее его от эмоций, в эту секунду все равно что тонкий пластик, выгибающийся навстречу. И Мегуми чувствует.       Сбоку щелкает дверца бардачка, но мальчик уже не в состоянии обращать внимание на такие мелочи. Постанывая от касаний, он чувствует, как губы Сукуны спускаются вниз, к его шее. Горячее дыхание обжигает кожу над пульсирующей веной, а в следующее мгновение острые зубы вгрызаются в мягкую плоть. Мегуми вскрикивает от боли и, словно испуганная птица, бьется в руках мужчины.       — Не оставляй следов! — молит мальчишка и отчаянно сопротивляется, пока Сукуна сжимает его в тисках и покрывает шею синяками и отпечатками зубов. В голове набатом стучит одна мысль: «Отец меня убьет, если увидит это. Убьет. Он меня убьет».       Мысль сбивается, когда в мышечное колечко что-то толкается. Сразу два холодных пальца проникают внутрь. Сукуна растягивает его недолго, наспех грубо просовывает третий. Двигает пальцами внутри под его приглушенные стоны и калечит шею.       Это невыносимо: сзади все хлюпает, кажется, Сукуна использует смазку, оставшийся без внимания член пульсирует, а он сам сходит с ума от какофонии ощущений.       Мегуми жмурится и, промаргиваясь, поднимает взгляд. Видит довольное лицо Сукуны и полные насмешки глаза. В этих красных радужках — напоминание, что не важно, насколько добровольно, он все же сам сделал этот выбор.       Внутри все бурлит от возбуждения. Мегуми потряхивает от яркости. Каждую секунду ему, привыкшему к кромешной тьме, приходится смотреть прямо на солнце. Слишком много всего — хочется еще.       — Умоляю… умоляю… — бессвязно шепчет Фушигуро. Ему не хватает пальцев, нужно больше, жестче, больнее…       — Ну, раз уж ты так меня умоляешь… — над самым ухом звучит шепот, сладкий, насквозь пропитанный высокомерием. И Мегуми ощущает, как твердый, каменный член толкается во внешний сфинктер. Его тело обдает волной возбуждения — Сукуна входит без резинки, и тут же следует острая боль. Мальчишка зажмуривается и инстинктивно сжимается, ощущая нестерпимое жжение. Головка чуть ли не со скрипом протискивается внутрь.       — Больно! — вскрикивает он, надрываясь вверх. Мегуми будто разрывает на части, а глаза стремительно наполняются слезами. От невыносимой колющей боли тело напрягается лишь сильнее. — Мне больно, вытащи! Пожалуйста, вытащи его!       — Ты же сам этого хотел, — злорадно тянет Сукуна и, заглядывая в мокрые глаза, ухмыляется. Фушигуро крупно трясет, он бессильно прижимается к торсу мужчины, бормоча что-то бессвязное. — А теперь просишь остановиться? Какое разочарование… А я-то думал, ты особенный. Видимо, ошибся.       Не обращая внимания на крики, входит глубже, мучительно растягивая узкие стенки кишечника. Сантиметр за сантиметром заталкивает член почти на треть.       — У пацанов всегда такие тугие задницы, — стонет Сукуна и подается бедрами вперед, беспорядочно толкаясь в мокрое отверстие. Вся лояльность лопается, он спускает демонов с поводка, а мальчишка перед ним теряет лицо, превращаясь в обычный кусок мяса для ебли. Как и все прочие.       Мужчина двигается быстро, окаменевшими руками намертво впиваясь в бедра. Невозможно оторвать и невозможно освободиться. Под его пальцами наливаются синяки, но самого Сукуну это не волнует.       — Больно! Пожалуйста, хватит! Вытащи! Слишком больно! — Мегуми извивается в истерике, царапается и плачет. О нет, он рыдает навзрыд: давится слезами и слюной вперемешку с соплями. Его задница вся пылает от грубых толчков. Мегуми кажется, что он сейчас сгорит дотла. Но даже тогда дьявол не остановится.       С громким шлепком, прижимаясь яйцами к ягодицам, Сукуна входит полностью. От чудовищной боли все внутри сжимает в судороге, и в этой тьме взрывается звезда. Мегуми она и есть — маленькая и холодная, с громкими воплями, разлетающаяся на тысячи частиц.       — Да, кричи! Рыдай! Умоляй меня остановиться! — ревет мужчина. Поглощенный азартом, он с влажными хлюпающими звуками вбивается в тугую дырочку, упиваясь мучениями мальчика.       Мегуми кашляет, издавая булькающие звуки, шмыгает носом и размазывает слюни по футболке Сукуны. В невменяемом состоянии он тонет в гремучей смеси из страданий и горького неправильного удовольствия.       — Да-да-да… — сипит в такт грубым фрикциям, сорванным, глухим из-за насморка голосом. — Не останавливайся… да… — едва слышно молит мальчишка.       Но Сукуна улавливает и, хохоча, ускоряется. Он снова впивается зубами в изуродованную шею, бросая между укусами:       — О, так ты хочешь, чтобы я продолжал тебя насиловать? Нравится, когда тебя берут силой? Или малыша Мегуми заводит, что его трахает старший брат лучшего друга?       — Да-да-да, — всхлипывает мальчишка. Тачка под ними ходит ходуном и скрипит. Старый оберег с надписью «Счастливого пути» — настоящая издевка — мотается из стороны в сторону.       — Маленький извращенец, — с притворной лаской произносит Сукуна. — Тогда умоляй меня продолжать. Ты же хочешь этого? Хочешь, чтобы я не останавливался?       Фушигуро слушается. Под зверские, выбивающие дух из тела толчки всхлипывает и умоляет продолжать. Словно чокнутый, он повторяет одно и то же, жалко и плаксиво упрашивает трахать его грубее. У Мегуми внутри ничего нет. Холодная пустота — звездное небо. Но сейчас его небо усеяно миллионами и миллиардами взрывов. Чертов катарсис. Член Сукуны скользит в растянутой дырке. Каждое движение бедрами — сладкая боль. Каждое движение рукой — тягучее наслаждение.       — Не припомню, чтобы разрешал трогать себя… — между новыми и новыми взрывами звезд на его шее шипит Сукуна. Не громко и так снисходительно, что Мегуми не сразу понимает, о чем тот. Смысл слов доходит отрывками — он осознает, что дрочит себе, и лишь потом по слогам находит значение сказанного. Резко отдергивая руки, мальчик цепляется за плечи Сукуны и краснеет, словно от стыда. А может и стыда, он не может разобрать. — Ты будешь делать то, что скажу я!       Укусы и синяки противно болят. Кажется, темное, почти черное небо уже расползлось по всей шее и ключицам. Но Сукуне и этого мало, он прокусывает кожу до крови — ну так, чтобы напомнить, что у Фушигуро нет права голоса.       — Буду… — стонет Мегуми.       — Такой покорный мальчик, — одобрительно шипит Сукуна. Он массирует свежие укусы ладонями, размазывая горячую жидкость на пальцам. Его улыбка жуткая — ослепительная белизна зубов и алые десны, запачканные кровью. — Еще ломался, строил из себя недотрогу.       Грязными руками он подхватывает мальчишку, чтобы выскользнуть из хватки удушающего нутра. Первой реакцией Мегуми на пустоту становится свистящий стон облегчения, второй — колечко мышц сокращается, то ли призывая, то ли требуя продолжения. Мальчишка переводит на Сукуну недоуменный, полный недовольства взгляд. Своим поведением лишь веселит мужчину.       — Только посмотри на себя. Такой серьезный с виду, а на деле течная сука.       Сукуна опускает мальчишку обратно, сразу на всю длину. Мышцы вновь простреливает острая боль, и он громко вскрикивает, роняя голову на грудь мужчины.       — Нравится? А теперь сам, — приказывает Сукуна, ослабляя хватку на его бедрах. — Покажи, как сильно ты хочешь боли.       Новая изощренная пытка — предоставленная свобода. Фушигуро должен впечатлить, вспороть собственное нутро, чтобы Сукуна увидел, как идеально его плоть распирает узкий проход.       Мегуми откидывается назад, принимая Сукуну полностью, будто его дыра — жадная воронка. Влажно чавкает смазка, и, когда тощая задница удобно устраивается на мускулистых ногах, анус непроизвольно сокращается. Невыносимо больно — сжать сфинктер не получается. Невыносимо приятно — мышцы горят и подрагивают от напряжения. На топливе эти ощущений он делает движения вверх-вниз, не отводя от своего похитителя синих-синих глазищ.       Мегуми чувствует себя заполненным. Почти… целым. Новая позиция открывает целый океан ощущений — мальчишка выгибает спину, когда член ударяется о чувствительную точку. Он становится смелее, дышит глубже, смотрит шире, ловит взгляд Сукуны — понимает, чего хочет. Затуманенный похотью, полный мрачного восхищения, он открывает великую тайну: Мегуми жаждет, чтобы его уничтожили. Затоптали в грязь. Стерли в порошок. Разорвали на части. Чтобы убили и съели.       — Чокнутый псих, — шипит мальчишка сорванным голосом. — Больной… Бесчувственный ублюдок…       Его руки сжимают полы кожаной куртки, скользят глубже и залазят в гладкую ткань внутренней подкладки.       — Не такой, как все… Лишний, — сквозь зубы злобно бормочет Мегуми, пока его пальцы смыкаются на холодном металле ножа-бабочки. Его глаза горят ядовитым пламенем. А та преграда — пластик, отделяющий от эмоции, натягивается до предела, истончаясь в пленку. И он рвет ее. Одним смелым движением прорезает выход, выпуская все. Темная кровь крупными каплями отлетает на сиденья.       — Да ты реально чокнутый, — упоенно смеется Сукуна и хватает его за волосы, притягивая к себе. Он вынимает язык и медленно проводит по свежему порезу на ключице. Слизывает выступившую кровь и кусает рану, разрывая ее края и пролезая глубже в мягкие ткани.       — Ты даже не предста-авляешь… на-аско-олько… — он запинается, от боли слова рвутся на слоги, а голос теряется. Дрожащей рукой Мегуми бьет о грудь мужчины ножом, прижимая металл плашмя к ткани футболки.       Сукуна ловко выхватывает нож из слабой руки и надменно смеется:       — Больше, чем сейчас, ты меня уже удивить не сможе…       — Сукуна, убей меня, — развратно шепчет Мегуми. С такой интонацией больные шлюхи продают себя за копейки. Не соблазнительно, а пошло и мерзко, когда предложение — это мольба.       Дыхание Сукуны сбивается, а возбуждение, без того сильное, растет до критической точки. Миг — остановка сердца. В висках завывает ветер: «У-у-у», а потом глухой удар в барабанную перепонку — «бей». И тонкое-тонкое, словно скрип половиц на пороге его дома: «Меня».       «А пацан не промах», — тонет последняя связная мысль, прежде чем бешеный поток       похоти смывает все границы. С низким звериным рыком он ломает заданный Мегуми темп, вырывая у того последние крупицы контроля. Никакой пощады. Сукуна дерет мальчишку как последнюю блядь. В хаосе влажных хлопков, хрипов и сдавленных нечленораздельных звуков, рвущихся из горла мальчика, мужчина снова и снова входит в податливое тело. Этот мальчишка будет принимать только его член. Аксиома — Мегуми Фушигуро принадлежит Сукуне. Он будет трахать его всегда. И все, что посмеет встать у него на пути, будет уничтожено. Потому что Мегуми особенный. Мегуми попросил его об убийстве. Мегуми такой же не-человек, как и он сам.       Мегуми. Мегуми. Мегуми.       В тесном пространстве машины, скрытый от черных шпилей елового леса — всего люда, — с запотевшими стеклами, Сукуна расстегивает костюм человека. Чиркающий звук, нереальный, но осязаемый, и кожа слезает. Он раздевается первым, а потом помогает Мегуми. Ласково, словно заботливый любовник, он срезает с мальчика кожу, обнажая истинное нутро. И вместе с эпидермисом их тела покидает последняя человечность.       Кровь заливает сиденья, брызжет на бумажный оберег и растекается по обивке темными пятнами. Отпечатки пальцев, брызги и подтеки — поле боя, кровная месть, скотобойня. Два существа, что нашли себя друг в друге.       Сукуна купается в горячей жидкости, что ручьями течет на него из неглубоких порезов на груди мальчишки. Он жадно пьет ее. Смакует вкус железа на языке, не прекращая ни на миг толчки бедрами.       На коже Мегуми проступает паутинка свежих ран. Он запрокидывает голову, подставляя шею, и в бешеном удовольствии не может насытиться. Его голод так глубок. Попробовав, уже не получается слезть с иглы насилия. В погоне за новой дозой ощущений Мегуми сильнее прижимается грудью к лезвию.       Пока Фушигуро лежал в больницах, он бессчетное количество раз видел кровь. Ее запах стал олицетворением горькой правды: он не такой, как все. Весь его мир уже много лет черно-белый, и лишь алый цвет — самый яркий, стойкий, въевшийся в структуру мозга. Свой конец он представлял на операционном столе, в стерильно-белой комнате под наблюдением. Но как же чудесно сегодня быть не таким, как все. Как же чудесно закончить в старой машине, на грязной обивке, в темноте, вдали от слепящих прожекторов и людей в масках. Пусть Сукуна раскромсает его прямо здесь. Пусть порубит на кубики и разбросает по округе. Пусть смерть приходит медленно и мучительно. Так, чтобы Мегуми наконец испугался.       Пика они достигают одновременно. Мегуми, судорожно хватая ртом воздух, жалобно скулит и сильнее сжимается вокруг вибрирующего органа. Сукуна отвечает низким рыком, его пальцы вновь впиваются в покрытые синяками бедра, сдавливают изо всех сил и отпускают. С гортанным стоном мужчина откидывает голову назад и расслабляется.       Они лежат, тяжело дыша, пытаются прийти в себя — собрать тело по кускам, натянуть кожу обратно и вспомнить, что они люди.       — Это безумие, — хрипит Мегуми, припадая лбом к мокрой от пота и крови футболке.       Время 22 часа 33 минуты.       Все тело ноет, сзади все саднит и течет, кожу стягивает от запекшейся крови, а мышцы налились свинцовой тяжестью. Силы, что еще несколько мгновений назад переполняли его, полностью иссякли. Мегуми — растаявший фруктовый лед: сладкая лужица, по которой потоптались грязными ботинками. В таком виде он точно не подлежит возврату.       — Ты ведь… убьешь меня по-настоящему?       — А как же: «Мне нужно домой… Папуля будет волноваться»? — доносится сверху насмешливый голос. Цокает крышка зажигалки. Тихий шелест горящей бумаги, и дымок от сигареты заполняет душный салон. Сукуна опускает стекло, и холодный воздух тут же залетает внутрь.       Мегуми вздрагивает, на его мокрой коже холод ощущается особенно ярко, и сильнее прижимается к мужчине. Тот словно и не замечает. Только расслабленно курит, развалившись на сиденье. И в этом жесте мальчик неожиданно находит для себя удовлетворение. Не свое, а чужое, словно этой лояльностью мужчина гладит его по голове и хвалит за хороший секс.       — Нет. Не хочу тебя убивать, — наконец отвечает он, глубоко затягиваясь.       — Если отец увидит меня в таком виде… после того, как я опоздал… он сам меня убьет. Лучше это будешь ты, — хрипит мальчишка, не поднимая глаз. Сейчас, на спаде адреналина, после того сумасшествия все острее. И слабые зачатки тревоги, что сопровождают при мыслях об отце, теперь вытекают в страх. Чистый, читаемый страх, такой, что его запах не перебьет даже табачный дым.       — Пусть только попробует, — фыркает Сукуна. — Есть у меня одна идейка, что можно сделать, — следом заговорщически шепчет он, приподнимая подбородок Мегуми пальцем. — Но будет больно.       Сделка с дьяволом, где твои условия даже не вписаны. Отчаянная, безумная, но единственная мера. Мегуми медленно кивает. Соглашается. Продает душу. Сукуна довольно щурится и, словно чтобы закрепить, притягивает ближе. Грубо целует, обжигая горьким дымом рот и хватает губами болезненный стон, стоит вдавить окурок в блестящее от влаги плечо. Печать.       У Мегуми нет души. Тогда что же он продал?