Инструкция по применению граната

      Когда Шарль с громким хлопком закрывает дверь номера Макса вечером после пятничной практики в Баку, Ферстаппену даже не хочется бежать за своим парнем, чтобы обсудить этот момент. Тот взъелся абсолютно из-за ничего, на пустом месте «развел истерику», как выразился Макс в мыслях, слишком ярко отреагировал на самую обычную и ничем непримечательную фразу то ли о заезде, то ли о команде, то ли о ком-то, кто вообще ни коим образом его не касается. Ну, он не собирается бегать за мужчиной, у которого в последнее время шалят нервы, что проявляется в слишком истеричной реакции на самые обычные вещи и в излишне драматичном поведении. Макс на все реагирует адекватно, но когда Шарль начинает включать суку и вести себя вот так, терпения не хватает, так что, когда их порывы — эмоциональности у одного и вспыльчивости у второго — накладываются друг на друга, они предпочитают проводить время порознь, чтобы лишний раз не разругаться. Все равно ведь знают, что один из них уже спустя день придет с просьбой поговорить, потому что оба истосковались и бесконечно соскучились.       Ферстаппен почти не обращает внимания на Шарля в паддоке ни до третьей практики, ни после нее, хотя за час езды бок-о-бок и целое утро без разгоряченного тела, прижатого к груди, почему-то было тоскливо и грустно, но Макс проглатывает обиду и желание подойти, которые жгутся прямо на кончиках пальцев. Он просто идёт в моторхоум, чтобы принять ледяную ванну и немного прийти в себя перед квалификацией. На ней он, на удивление и самому себе, и зрителям, забирает поул-позицию на завтрашнюю гонку, что делает ситуацию совершенно иной для руководства Ред Булл. За вечер придется немного покопаться в настройках болида, но это не проблема: первая стартовая линия — точно не то, что может расстроить хоть кого-то из гонщиков, так что он, до жути довольный собой, возвращается в боксы, где жмет руку каждому, кого видит в мастерской. Макс не признается себе, что специально делает это особенно долго, и, в будто в привычной себе манере, отбивает кулачки механикам, техникам, инженерам, а потом вразвалочку идет в паддок, чтобы наконец-то принять ванную и уехать в отель и отдохнуть.       Спустя почти полтора часа, когда Макс неторопливо выходит из моторхоума, слегка морщась от солнечного света, параллельно заказывая себе такси, он натыкается на Шарля, который стоит ровно напротив него, около штаба своей команды. Они обмениваются красноречивыми взглядами, но никто не решается сделать шаг, так что Леклер просто поправляет лямку сумки на плече и уходит в сторону выхода. Макс держит тишину и идет следом.       Он первым финиширует в Баку на следующий день. И, что ж, это ощущается как снова начать дышать. Он привык бороться до конца, но глядя на разницу между ним и Пиастри, почему-то руки опускались. Не то чтоб он решил забить на чемпионат, ведь вице-чемпионство на бумаге тоже неплохо (хотя, по правде говоря, сам Макс так не считает), но, когда к его баллам в таблице добавляются еще заветные двадцать пять, все начинает снова иметь смысл. Победа в Баку — зеленый свет и возможность еще раз подтвердить свой титул Чемпиона. Макс не будет Максом, если не воспользуется этой возможностью на все сто процентов. Несмотря на свои равнодушие и безэмоциональность на интервью, базовые, клишированные фразы, в груди трепетали тепло и счастье. Такое у Макса бывало редко, и всего три вещи могли заставить его чувствовать себя так: машины, его домашние животные и Шарль. К слову о Шарле, несмотря на их ссору в пятницу, сейчас эмоции переполняли Макса до краев, а значит этим автоматически хотелось поделиться с ним.       Неудивительно, но в паддоке он Шарля не находит. Ред булл задерживают победителя на праздновании победы, а инженеры задают слишком много вопросов о состоянии машины, так что в совокупности с ванной и лишней болтовней, у отеля он был только через два с половиной часа. Голова гудела, но предвкушение встречи и вечера, который последует за ней, не давали расклеиться. В лобби, в отличие от улицы, было прохладно, а дышалось гораздо проще. Он взял бутылку воды со стола на входе, но не успел сделать ни глотка: перед глазами особенно быстро пронесся знакомый силуэт с любимым ароматом мускуса и цветов. Макс метнул взгляд на Шарля, который смеялся над Карлосом и параллельно искал что-то в интернете.       — Шарль? — Ферстаппен окликнул его и тот оглянулся. Несколько притаившихся на диване журналистов достали камеры и микрофоны. Мужчина закатил глаза и сжал челюсти. Излишние популярность и востребованность его на порядок раздражали, особенно когда речь шла о его личной жизни.       — Да? — Леклер откликнулся и кинул на него один из своих самых невинных взглядов.       — Отойдем? Нужно поговорить, — Макс рад, что Шарль не стал строить дурака и просить озвучивать свои опасения, касающиеся журналистов, вслух. Мужчина любил кокетничать и иногда изобразить абсолютное непонимание и невинность, но, когда речь шла о конспирации и их отношениях на публике, он был абсолютно серьезен.       — Карлос, подожди пару минут, — он ослепительно улыбается другу и идет за Максом в его номер. Это займет определенно не так мало времени, как предполагает Шарль, и Макс думает, что тот сейчас зол, но либо он решил сдержать недовольство, чтобы не перевести разговор в ссору раньше времени, либо Макс просто не так хорошо знает своего мужчину и он ошибается. — О чем ты хотел поговорить? — тон Шарля вызывающий и не самый благоприятный для диалога, но Макс отступать не планирует, не в его стиле. Он лишь немного меняет настрой с боевого на более мягкий.       — Мы должны были улететь вместе завтра утром. Я хотел поговорить с тобой пораньше. А еще забронировал столик нам на вечер. Думал, вместе отметим победу и обсудим гонку, — Макс старается говорить ровно, но под конец сбивается и делает это чуть спешно, что совершенно ему несвойственно.       — Ну. Мы поругались. Я не хочу с тобой говорить сейчас. Твои слова о моей команде и правда сильно меня задели, — а, точно. Вот о чем сказал Макс в пятницу. — Думаю, нам стоит немного побыть раздельно друг от друга. Тем более, мы увидимся в Монако. Я хочу провести время с Карлосом и отметить его подиум, — спокойным тоном отвечает ему Шарль, хотя внутри все кипит. От обиды на Макса, который наговорил плохого о Феррари (хотя Шарль и сам считал, что это правда, но слышать это от Ферстаппена, когда тот в курсе его страстной любви к этой команде, вдвойне неприятно); от тоски по его прикосновениям, по горячим рукам на своей спине и осторожным поцелуям в шею; от желания расцеловать и поздравить любимого с победой — утянуть за собой на мягкую широкую кровать и вообще не выпускать из рук.       — А отметить победу своего парня вместе с ним ты не хочешь, да? Я верно тебя понял? — эти слова для Шарля — гвоздь в крышку гроба. По голосу ясно, Макс начинает закипать. Он искренне не понимает: ну да, поругались, да, он сказал лишнего, хотя и не должен был, но это не повод вести себя настолько радикально. Еще несколько минут назад его переполняло счастье, а желание поделиться вновь заполыхавшим в сердце пламенем рвения к победе плескалось в груди, но сейчас ему хочется лишь разочарованно вздохнуть, устало развернуться, упасть на кровать и тупо смотреть в потолок.       — Мне пора идти. Прости, mon chéri, — он тянется оставить на губах у Макса поцелуй, но тот отстраняется. Шарль закатывает глаза и мягко клюет его в щеку. — Увидимся через пару дней в Монако, — он покидает чужой номер, оставляя после себя шлейф сладкого нового Том Форда, недосказанности и обиды, которая жжет где-то под сердцем и уничтожает всю легкость и воодушевление после победы.       Максу теперь идти на еще одно празднование с командой не хочется вообще. В его планах был поход с Шарлем в ресторан где-то в спокойном районе города, где можно было уединиться в отдельной кабинке, поесть традиционный шашлык, какие-нибудь лепешки, снова выпить того вина, которое очень понравилось монегаску два года назад. Он даже специально узнал, есть ли оно в наличии в том заведении, куда он собирался его сводить.       Ферстаппен не умеет любить так, как это принято в обществе. Он не тянется за поцелуем на фоне алого заката на берегу моря и не осыпает кровать алыми лепестками роз и раскладывает по ее периметру свечи. Его любовь в заказанном свежем завтраке на двоих, в том, чтобы взять чужие забытые вещи в паддок и оставить у менеджера, в горячем подбадривающем прикосновении после гонки, в ледяном шампанском за спиной после подиума, в организации поездки в отдаленный итальянский городок на виллу. Его никогда не учили по-другому, он не видел примера от родителей, учился сам, но книжки и фильмы всегда претили и становились ненавистными.       А потом появился Шарль. С ним почему-то учиться не пришлось. Руки сами касались бережно и аккуратно, хотя раньше умели только разрушать и делать больно, губы находили чужие и осыпали поцелуями тонкую шею, а чувство спокойствия медленно вытесняло всю леденящую душу тревогу из груди, заменяя ее теплом.       Он честно очень хочет спать, но почему-то, когда ложится на кровать не может сомкнуть глаз. Макс катается по мягким простыням еще минут двадцать, но дальше уже не выдерживает: берет с пуфика телефон и накидывает ветровку, параллельно выискивая номер Лорана в телефонной книге.       — Я еще могу присоединиться к празднованию? — Ферстаппен впервые хочет, чтобы ему сказали, что он срочно нужен на командной вечеринке.       — Что за странный вопрос, Макс? Конечно! — Мекис, судя по голосу, уже немного пьян. — Но у тебя вроде были планы. Что-то стряслось? Если нужно, то набери Лили, она присоединиться к нам позже, так что пока может помочь.       — Нет, не берите в голову. Я буду через пятнадцать минут.

***

      — Шарлито, хватит киснуть. Ты сейчас выглядишь так, будто только что случайно продлил свой контракт с Феррари еще на пять лет. Что происходит? — Карлос пихает его в бок и хихикает, когда они уже сидят в частном джете, ожидая взлета.       — Макс не отвечает, — он выключает телефон и кладет его на столик. — Мы немного поругались перед моим отъездом. Он организовал нам свидание, а я сказал, что уеду с тобой. Чувствую себя последним уродом, — Шарль прикрывает глаза ладонями и трет лицо.       — Думаю, он просто отмечает с командой. Вы увидитесь завтра в Монако, будь терпеливее. Там и поговорите. А пока, прошу тебя, сделай лицо чуть проще, смотреть на тебя тоскливо, — Карлос хихикает, а потом просит у стюардессы два бокала вина. Шарль не отказывается. Ему и правда нужно отвлечься, потому что тревога сдавливает грудь и не дает нормально дышать и думать. Сейчас он считает, что поступил отвратительно по отношению к Максу. Шарль прекрасно знает, что тот не умеет выражать свои чувства так, как об этом привыкли говорить. Для него организовать свидание — жест огромной любви и заботы по отношению к человеку, а он просто взял и обесценил все старания своего мужчины, предпочтя ему своего лучшего друга. Хотя разорваться Шарль тоже не мог. Они смакуют алкоголь, еще немного говорят о гонке, а потом расходятся по диванам.       — Молодой человек, — Шарля треплет за плечо стюардесса. Он тут же подскакивает, трет красные глаза руками и потягивается. — Есть проблемы с погодой на маршруте, из-за них, возможно, нам не удастся приземлиться в Ницце. Мы можем продолжить маршрут, а можем сделать посадку в Генуе, — на Шарля безжалостно вываливают кучу информации, которую он старается обработать. Он просит минуту у девушки и будит Карлоса.       — Разумеется, мы продолжаем полет, — отрезает он.       — Нет. Мы садимся в Генуе. Я не хочу потом переживать всю дорогу до Монако, — аргументирует Шарль.       — Но ты же сам хотел поскорее попасть домой, — выгибает бровь Карлос.       — Это ты хотел поскорее туда, не путай. Тем более, Макс все равно еще не дома. А ночевать один там я сейчас не горю желанием. Переждем в Генуе, а потом снова полетим. Или поедем на машине.       — Черт с тобой, — фыркает Карлос. Шарль широко улыбается и садится в кресло, ожидая аварийной посадки. Он никогда не подумал бы, что будет рад такому раскладу событий, но сейчас это хоть немного отвлекает его от мыслей о Максе, а значит это автоматически становится не таким уж и ужасным.       Спустя отвратительно долгие и неприятные полтора часа, они уже стоят на выходе из аэропорта, Шарль готов забронировать им номер в отеле, но Карлос уже звонит кому-то.       — Кто это? — одними губами шепчет он. Сайнс закатывает глаза и не отвечает. Шарль дуется и подходит ближе, прикладывая ухо к трубке с обратной стороны.       — Да, Карлос, привет. Что-то хотел? — в конце фразы он зевает. Голос у Джорджа немного заспанный, но не злой. Рассел в целом никогда не бывает очень рассерженным.       — Вы долетели до Монако? Проблем с погодой не было? Насколько я знаю, вы вылетели незадолго до нас с Шарлем, — без приветствия интересуется Карлос.       — Да. Проблем не было, все хорошо. Пару раз попали в турбулентность, но так всегда бывает. Мы вот только что с Тото, Олли и Кими вышли из аэропорта, — в замешательстве отвечает Джордж. — Что-то стряслось? — пилот Мерседеса точно не был готов к такой активной мозговой деятельности ночью.       — Ничего. Извини, что разбудил. Доброй вам всем ночи, — он не дожидается ответа и сбрасывает трубку. — У тебя три секунды, чтоб спасти свой зад, Шарль, — шипит Карлос. Леклер еле сдерживает смех, в глазах пляшут счастливые огоньки.       — О чем ты? — будто ничего не понимая, спрашивает Шарль.       — Ни о чем. Просто по твоей инициативе мы сошли с самолета и сейчас топчемся у черта на куличиках, — восклицает Карлос.       — А ты чего вдруг так домой захотел?       — Это только тебе туда не хочется, я-то не против ночевать в своей квартире. Мы сейчас же идем брать каршеринг. За рулем я. А ты сидишь молча. Понял? — Карлос уже направляется к припаркованным у бордюра такси. Шарль не сдерживается и заливисто хохочет, а когда слышит громкие испанские маты, сказанные с особенно яркой интонацией, и фак, адресованный ему, то начинает смеяться ещё громче.

***

      Макс сверлит взглядом свой негрони, лед в котором уже наполовину растаял. Он задумчиво мешает рукой остатки Ред Булла на дне жестяной банки, а потом опрокидывает в себя уже давно не газированную жидкость. Желание заглушить тупую боль алкоголем все еще присутствует, оно никуда не пропало, но в горло ничего крепкого не лезет, поэтому приходится довольствоваться не самым вкусным пивом (все-таки то, которое они с Шарлем пили в Германии на ранчо в пригороде, на следующий день после Гран При, было самым лучшим и ароматным) и некрепкими алкогольными коктейлями. Справа от него он слышит копошение: Пиастри что-то шепчет на ухо Ландо и уходит. Макс встретил их в лобби отеля, парни шли после вечерней прогулки, а скрасить вечер и себе, и им показалось ему достаточно неплохой идеей. Эти вечеринки не были закрытыми, сюда частенько захаживали Тото, Джордж, даже иногда Шарль, разумеется, в компании Макса, Фернандо и Карлос. Один раз даже зашли Кими и Оливер, но быстро куда-то пропали. Макс не так близок с ними, пусть Рассел следит за своим новым-мини-мерседесом сам.       — Макс, чего такой грустный? — Норрис подсаживается ближе и вливает в себя остатки виски-колы из рокса.       — Да, не бери в голову. Просто устал, — отмахивается Макс.       — Дружище, прекрати. Ты же знаешь, что я тебе друг, да? Я что-то не вижу Шарля. Ты обычно либо не ходишь на такие мероприятия, либо ходишь с ним. Что случилось на этот раз?       — И в кого ты такой проницательный? — фыркает Макс.       — Я экстрасенс, — играет бровями Ландо и кивает официанту на свой пустой стакан. — Так что с нашим вечно драматичным, грустным «красным» другом?       — Он уехал вместе с Карлосом в Монако, — коротко отвечает Макс, открывая жестяную банку спрайта. Ещё одна бутылка энергетика точно не пойдет ему на пользу, а от одного запаха смеси алкоголя в стакане перед ним начинает тошнить.       — Как? Просто взял и уехал? — Норрис принимает стакан с виски-колой от официанта и хмурит брови.       — Ну, мы немного поругались в пятницу, но я все ещё не считаю, что это достаточно веская причина для того, чтобы оставить меня тут одного, — Ландо хочет ему что-то ответить, но рядом падает Оскар и сует им в лицо включенный телефон.       Там, на удивление, открыта страничка Шарля. Несколько фото и одно видео. На всех он широко улыбается и светит своими глазами-огоньками в объектив. На последнем он смеется так заливисто, что слышно даже сквозь громкую музыку клуба. Он снимает Карлоса, который ведет машину, тоннель, по которому они едут, постоянно переводя камеру то вперед, то влево, на водительское сиденье.       — Почему он не здесь? — невзначай спрашивает Оскар и переводит взгляд с Макса на Ландо и обратно.       — Ты не устал? — Норрис отвлекает Пиастри, проводя ладонью по чужому колену одной рукой, а второй зарывается в светлые волосы. Тот сразу расслабляется, опирается о чужую спину и что-то радостно щебечет. Макс ловит взгляд Ландо и благодарно ему кивает.       — Я пойду, — Макс встает из-за стола. — Спасибо, что составили мне компанию.       В груди, почему-то, болит и жжет. Макс никогда не был ревнивым в отношениях, он предпочитал доверять и обсуждать проблемы и слухи, если они не были уж слишком тупыми, с самим партнером, а не с друзьями и тем более в СМИ. Сейчас, почему-то, как-то горько и противно. Он чувствует не столько ревность, сколько зависть Карлосу. Шарль радостный, весь светится и смеется, снимает что-то себе на камеру и дышит полной грудью, но не рядом с ним в номере отеля, а в каких-то ебенях на каршеринге. Может это и была ревность, Макс не знал, каково это — ревновать, но он точно чувствовал обиду. Наверное, похожую на ту самую, детскую, которую ощущает ребёнок, когда его лучший друг уходит из песочницы на горки к другим мальчикам. Максу уже не четыре года, его детство не было таким красочным, в нем не было футбола с парнями на поле, не было аквапарков и кинотеатров. Были картинг, машины, вечные изнурительные тренировки, ледяные руки, которые с дрожью обхватывали руль, и громкий жесткий голос отца. Сейчас ему двадцать семь, он давно не обижается, когда многие выбирают не его, но, когда это делает Шарль, болит почему-то особенно сильно.       Он уже почти доходит пешком до отеля, когда ему приходит звонкое уведомление. Ферстаппен знает, кто пишет. На сообщениях от Шарля давно стоит отдельная вибрация.       Mijn liefde       Я в Монако       А ниже фотография, где их собака и трое кошек спят на широком диване в гостиной. На этот раз по телу растекается тепло, а тревога куда-то отступает.       Mon chéri       Буду завтра вечером. Спокойной ночи.       Mijn liefde       Ты планировал улететь с утра       Значит специально перенес рейс на вечер       Mon chéri       Спокойной ночи, Шарль. Отдохни после дороги.       Шарль откладывает телефон на тумбочку и смотрит в потолок. Окна в их общей спальне плотно зашторены, потому что небо начинает светлеть. Скоро рассвет. Засыпать на кровати одному почему-то тоскливо. Такое бывает очень редко, а в Монако — почти ни разу. Если кому-то срочно нужно на какое-то мероприятие в другой стране, то они всегда стараются возвращаться в тот же день в родную квартиру.       Мужчины долго думали, кто к кому переедет, но потом приняли решение купить общее жилье. Шарлю здесь нравилось. Макс предпочитал минимализм, поэтому там было очень просторно и светло, а Леклер добавлял туда красок. На стене в гостиной висела большая картина с маленькими болидами каждой команды из лего, на стеллаже в их комнате стояли две уменьшенные копии машин Ред Булл и Феррари того же конструктора, а на комодах в спальне и в зале стояли фотографии в белых рамках. Где-то они в непринужденной домашней обстановке, где-то на праздниках, где-то с друзьями, а где-то на гонках. Отдельное место там занимали снимки с Жюлем, Эрве и с сестрой и матерью Макса. Шарль потирает глаза руками, а потом притягивает к себе чужую подушку, зарываясь в нее носом. Пахнет порошком и Ферстаппеным. Только так он успокаивается и засыпает.

***

      В Монако вечер. С улицы доносилась музыка, а яркие солнечные блики оставляли яркие рыжие следы на стене. Шарль сидел на кухне в одной лишь широкой максовой футболке. Хоть это и было невозможно, но она казалась ему теплой, будто Макс только что снял ее с себя. Мужчина крутил в руке стеклянный стакан с минеральной водой и листал инстаграм. На полу, прямо под солнцем, устроился Донателло. Он периодически потягивался и шевелил ушами. Атмосфера была слишком спокойной и размеренной, какой и должна быть дома. Когда в замке поворачивается ключ, Шарль почти спрыгивает со стула и несется в коридор.       Макс помятый и уставший после перелета, но всё равно встречает его теплой улыбкой и тут же принимает в крепкие объятия. Он зарывается рукой в кудрявые волосы, которые приятно пахнут грейпфрутом, и мягко перебирает их в руке.       — Ты в моей футболке, — замечает он и шепчет куда-то в макушку.       — А ты сегодня не брился, — фыркает Шарль и отстраняется, потирая поцарапанную щеку. — Мы закончили обмен интересными фактами друг о друге? — Макс лишь улыбается на эту колкость и тянется за поцелуем, но его мягко останавливают. — Сначала в душ. А потом нам надо поговорить. — Ферстаппен не спорит, оставляет чемодан в прихожей и идет в ванную, пока Шарль провожает его взглядом.       — О чем ты хотел поговорить? — Макс вытирает волосы белым полотенцем с красной полосой по краю и накидывает его себе на плечи.       — Насчёт последних выходных, — уклончиво отвечает Шарль. Он наблюдает за Максом, который достает стакан из шкафчика и наливает туда воды из бутылки, стоящей на столе.       — Я весь во внимании.       — Прости меня. Я поступил как урод. Я злился на тебя за те слова насчет моей команды. Я понимаю, что все что ты говоришь — чистая правда, но мне тяжело слышать это от кого-то ещё, кроме себя. Наверное, я ещё не готов. Я думал, что почему ты можешь говорить такое о них, а я о твоих нет, но потом понял, что мне просто нечего сказать о Ред Булл, чтобы упрекнуть тебя в чем-то. Я был так зол, что вообще не думал о тебе и даже не поздравил с победой. Нужно было поговорить, а не устраивать драму на пустом месте, — он тянется рукой к чужой и переплетает их пальцы. Макс мягко подтягивает ладонь к себе и сжимает чуть сильнее.       — И ты меня прости. Я знаю, как ты любишь Феррари, но часто не могу сдержаться от комментариев. Нужно было извиниться, а не продолжать скандалить. Просто, когда ты уехал с Карлосом, мне стало обидно. Я забронировал для нас ресторан и даже узнал насчет того вина, которое понравилось тебе в прошлый раз. Я, кстати, привез его сюда, в качестве жеста примирения, — на этом моменте Шарль переворачивает чужую ладонь лицевой стороной наверх и вкладывает туда свою. Это касание настолько интимное и нежное, что Максу приходится замолчать на несколько секунд, чтобы перевести дух. — Я был так рад победе. Я понял, что у меня реально появился призрачный шанс победить в этом сезоне. Мне хотелось поделиться этим с тобой, но не вышло, — Ферстаппен поднимает глаза на монегаска.       — Господи, mon chéri, — он тянет гласные в обращении и встает со стула, чтобы обнять мужчину. Горячие руки ложатся на спину Шарля, притягивая его к себе. — Мы когда-нибудь научимся говорить, а? Как нормальные люди, — грустно спрашивает он, сталкиваясь своим носом с чужим.       — Главное, что мы вообще это делаем, — усмехается Макс и встает со стула. Он, не отрывая глаз от зеленых глаз, ведет Шарля в спальню и заваливает их обоих на кровать, покрывая его лицо множеством мелких поцелуев.       — А вообще, я очень рад за тебя. Не знаю, чем закончится этот сезон, но ты всегда можешь рассчитывать на мою поддержку, mon vainqueur, — мурлычет Шарль, обхватывая чужое лицо руками.       — Ты же знаешь, что меня заводит, когда ты говоришь на французском, да? — глаза Макса темнеют, но в свете солнечных зайчиков на стенах они будто загораются.       — Ну, мы нормально не общались четыре дня, из которых два почти не виделись, так что… — он кокетливо прикусывает губу и тут же отвечает на горячий поцелуй.       — Иногда меня поражают твои способности думать в такие моменты, — шепчет Макс куда-то в шею Шарлю, продолжая осыпать ее поцелуями. Сверху доносится бархатный смех, и чужая ладонь зарывается в светлые волосы.       Они долго целуются, смакуя такой желанный момент близости между ними. Их характеры заметны не только на треке, но и в личной жизни. Это всегда борьба за инициативу, яркий, очаровывающий танец. Максу не стыдно признаться ни себе, ни людям — Шарль единственный человек, с которым он может ощутить такие яркие и сильные эмоции. Только он знает, что нужно сказать, как обнять и поцеловать, когда лучше не трогать, а когда наоборот — стоит тихо побыть рядом и стать для четырехкратного чемпиона мира крепкой стеной и железной опорой. Макс за это благодарен. Ни в детстве, ни в юности, ни во взрослом возрасте рядом никогда не было человека, который мог бы дать ему чувство безопасности и спокойствия рядом с собой. Еще ни с кем он не стеснялся плакать, делиться проблемами и говорить о своих чувствах. Шарль мягко обнажал эту часть его личности, но никогда не использовал ее в своих целях, лишь берег и уважал такое безграничное доверие.       Макс проводит дорожку поцелуев от губ до уха, целует за ним и прикусывает нежную кожу, а потом ведёт ниже, к шее. Оставляет ещё один укус под кадыком, но тут же его зализывает. Шарль громко выдыхает, копошится под ним, а потом тянется руками к краю чужой футболки и тянет ее наверх. Макс помогает сначала ему, а потом стягивает одежду и с Шарля, бросая на другую сторону кровати свою же вещь, тут же припадая губами к груди. Кожа у Шарля очень тонкая, любые укусы на ней видны сразу же. Они расцветают алыми следами, которые видно невооружённым глазом даже несмотря на ее смуглый оттенок.       Однажды они уже так ошиблись, во время своей первой близости после Гран При, несколько лет назад. Оба были ужасно пьяные, сознание помутилось, никто не отдавал себе отчета в своих действиях, поэтому, когда утром на груди и шее Шарля они обнаружили множество засосов разной степени интенсивности, оба ужаснулись. Пришлось покупать плотный тональный крем, а потом очень долго и обходными путями объяснять руководству Феррари, почему Шарль не может участвовать в рекламе какой-то уходовой косметики и парфюма полуобнаженным на пляже.       Макс осыпает поцелуями грудь, а потом оттягивает зубами сосок. Тело под ним дрожит от удовольствия и желания. Шарль обвивает крепкое тело ногами, прижимая его ближе к себе. Леклера всегда заводила их разница в комплекциях. Мужчина усмехается и продолжает ласку, принимаясь проделывать ту же махинацию со вторым, но уже пальцами. Он ведет дорожку поцелуев ниже, к самому поясу, хватает рукой резинку нижнего белья, которое уже немного намокло, и отпускает его. По комнате раздаются негромкий шлепок и шипение откуда-то сверху.       — Это месть за моё мерзкое поведение, да? — спрашивает Шарль, когда Макс поднимается обратно к чужому лицу. Он бережно убирает с лица взмокшие кудряшки, наматывает их на пальцы и дует на лоб, чтобы немного остудить.       — Я не думал об этом в таком ключе, но если хочешь, то можешь считать, что да, — он хитро улыбается и целует щеки, пока Леклер закатывает глаза.       — Прекрати пожалуйста и трахни меня уже. Я пиздец как сильно тебя хочу, — он говорит это, поддерживая зрительный контакт. Он обхватывает рукой его запястье и опускает к себе на член. Макс усмехается и сжимает его прямо через ткань, на что Шарль откидывает голову назад и шипит, но уже от долгожданного наслаждения, и обзывает Ферстаппена сукой на французском.       — Неугомонный, — очарованно бормочет Макс, целует мужчину в шею и тянется к тумбочке у кровати, доставая оттуда пачку презервативов и бутылочку со смазкой.       Он снимает белье и с себя, и с Шарля, тут же обхватывая вставший член рукой, проводя по нему вниз-вверх, пуская волну наслаждения по чужому телу. Леклер не успевает сказать ещё что-то язвительное, потому что он тут же оказывается во рту. Макс не собирается заканчивать вечер обычным минетом, но дразнить Шарля — его любимое занятие. Дразнить его в постели он любит ещё больше. Он проходится языком по головке, не берет полностью, просто еще сильнее заводит, хотя казалось бы, «Куда еще?», потому что член уже истекает естественной смазкой, а самому очень хочется приступить к делу. Шарль зарывается ладонью в его волосы и пытается направить и задать темп, но Макс эту попытку пресекает, отводя руку от себя и обхватывая чужие тонкие запястья одной своей ладонью. Он выпускает член изо рта, когда бедра мужчины начинают опасно подрагивать.       Макс осыпает поцелуями выраженные тазовые косточки и внутреннюю сторону бедер. Здесь можно не стесняться оставлять следы, что он и делает, покусывая нежную кожу монегаска и параллельно нащупывая смазку на кровати. Он выжимает вязкую субстанцию себе на пальцы и приставляет два ко входу. Шарль звонко стонет и цепляется руками за одеяло. Они занимались сексом уже много раз и не только на кровати, но каждый раз — как первый. Он готов стонать от каждого нового пальца в себе. Леклер получает извращенное удовольствие от того, каким податливым и послушным он становится рядом с Максом, полностью теряя свой строптивый нрав и превращаясь в покорного и смирного. Мужчина знает, что Ферстаппен иногда и правда его терпит, ведь Шарль бывает буквально невыносимым в своих идеях и желаниях человеком. Макс добавляет третий палец. Ему хочется сделать все мягко, медленно и размеренно, но желание искрами мечется между ними и скапливается в кончиках собственных пальцев, от чего руки совсем немного трясутся.       — Я уже блять давно готов, пожалуйста, — просит Шарль и приподнимается на локтях. Ферстаппен не может оставить это незамеченным и переворачивает ситуацию в свою сторону. Он знает каждую мелочь этого тела, нахождения каждой родинки и умеет считывать любую, даже самую незаметную эмоцию с любимого лица. Именно поэтому он немного меняет угол, надавливая на простату. Шарль вздрагивает от накатившего за раз возбуждения и падает обратно на спину.       — К чему ты готов, дорогой? — хрипло интересуется Макс в самое ухо, подбираясь выше.       — Возьми меня блять уже, — прикрикивает Леклер, но тут тушуется после ещё одного движения пальцев в себе. — Пожалуйста, — он обхватывает лицо Макса дрожащими ладонями за щеки и мягко целует. Не так, как обычно целуются во время секса, а нежно и мягко, одним лишь жестом выражая всю любовь и трепет. Ферстаппен сдается, потому что парировать это ему нечем. Этот мужчина каждый раз с невероятной легкостью, присущей только ему, ломает его броню и размораживает сердце.       — Хорошо, aimé, — он ещё раз целует его, садится на кровати, надевает презерватив и обильно поливает член смазкой. Шарль хватает своей ладонью чужую, переплетая их пальцы. Он делает это не всегда, и хотя это точно не первый раз, но Макс всегда теряет дар речи и немного зависает. Желание Шарля быть ближе к нему, стать одним целым не только в сексуальном, но и в таком обыкновенном романтическом плане, топит ему сердце. Этот случай — не исключение. Ферстаппен останавливается, переводя взгляд на их руки. Леклер это замечает, ничего не говорит, потому что знает, какой эффект это производит на его мужчину, так что он просто стискивает руки ещё сильнее.       — Все хорошо, mon chéri, продолжай. Я очень хочу тебя в себе, — заговорщически шепчет ему монегаск.       Макс входит в два резких движения до упора. Он делает так не потому что он всегда жесток и быстр, а потому что Шарль получает от этого необыкновенное удовольствие. Чувство наполненности приносит ему непередаваемое словами и жестами наслаждение, так что он просто громко и протяжно стонет. Ему нравится, когда Макс в постели использует их различия в росте, весе и силе, как свое преимущество. Он знает, что мужчина может обхватить его запястья одной рукой и прижать их к изголовью, а второй держать за подбородок, заставляя не прерывать зрительный контакт, пока сам вколачивается в разнеженное в предоргазменной неге тело до состояния, в котором Шарль не может сказать ничего, потому что изо рта вырываются только громкие стоны вперемешку с чужим именем.       Ферстаппен толкается размеренно и быстро. Он закидывает чужие ноги к себе на плечи, немного меняя угол проникновения, от чего член с каждым толчком попадает ровно по простате. Шарль мечется по постели, стараясь найти опору хоть в чем-то. Сейчас одного лишь контакта между их сжатыми пальцами не хватает, но Макс знает, что делать в такой ситуации. Он кладет широкую ладонь на горло, совсем немного сдавливая. Его запястье тут же обхватывает рука, но никуда не тянет: пальцы Леклера мягко гладят светлую кожу.       Спустя несколько особенно сильных и медленных толчков, Макс сдавливает горло Шарля, от чего тот обильно кончает себе на живот. Максу особенно нравится такой вид. Это пошло, грязно, но очень сексуально. Каким это ещё может быть, когда мировая знаменитость и представитель международного вида спорта, которого все всегда видят собранным, лежит под ним в прострации, с белесой жидкостью на своем животе. Макс ещё раз несколько раз толкается в обмякшее тело и кончает следом, тут же поглаживая чужую шею. Он выходит из Шарля, бросает презерватив в мусорку у кровати и валится рядом. Кондиционер дует в спину, им бы чем-то накрыться, но они прямо перед отъездом в Баку поменяли постельное белье, от чего лишний раз пачкать простыни не хочется.       — Шарли, ты в порядке? Я не переборщил? — спрашивает он в чужую макушку, а потом приподнимается и оглядывает шею на наличие следов рук.       — Все просто невероятно, je t'aime tellement, ты просто не представляешь, — хихикает Леклер и поворачивается набок, так чтобы смотреть Максу в глаза. Холодный свет полной луны так красиво ложится на смуглую кожу, и мужчина как завороженный проводит по ней рукой.       — Я тоже люблю тебя, — Макс находит это жутко романтичным. Они иногда бросаются фразочками на французском или нидерландском. В основном это делает Леклер, потому что они оба считают его родной язык более романтичным и складным. К сегодняшнему дню Макс уже знает некоторые фразы и может общаться с Шарлем не только на английском, хоть это и бывает проблематично, когда речь идёт о более сложных конструкциях. Зато словарного запаса хватает на бесконечное количество прозвищ друг для друга. — Нам нужно в душ.       — Да, — устало выдыхает монегаск и закрывает глаза. — Если я попрошу тебя немного поухаживать за собой, я буду слишком наглым, да? — он приоткрывает один и хлопает ресницами. Шарль Леклер — слабость Макса Ферстаппена, и он об этом прекрасно знает и умело этим пользуется.       — Это будет наглостью, но я не могу тебе отказать, — отвечает Макс и поднимает Шарля на руки. Леклер обхватывает чужую спину ногами, а шею руками, безвольной куклой повисая на нем.       Ферстаппен мельком оглядывает постель и думает, что белье все-таки придётся менять.