Кинцуги

Драко сидел в допросной, уставившись в собственное отражение в мутном стекле напротив. Он изучал свой силуэт с холодной, отстранённой брезгливостью, отмечая про себя, что убожество министерских методов осталось неизменным: эти одноклеточные из Аврората даже не удосужились принести ему воды, очевидно полагая, что жажда развяжет язык быстрее, чем Веритасерум. Даже заглушающие чары были наложены из рук вон плохо: магический фон вибрировал с низкочастотным гулом, от чего противно ныли зубы. Перед ним всё ещё вспыхивали воспоминания о рваных бордовых пятнах чужой и собственной крови, смешиваясь с пугающе пустым, диким взглядом карих глаз. Он медленно прикрыл глаза, позволяя векам отсечь унылое помещение, и сосредоточился на возведении ментальных барьеров, кирпич за кирпичиком выстраивая привычную архитектуру защиты. В его сознании разрастался лабиринт Мэнора, густой и непроходимый, с терновыми стенами, в которых он петлял уже несколько часов, намеренно запутывая следы. Именно туда, в самые глухие, заросшие ядовитым плющом тупики, он загонял воспоминания последних нескольких суток, запечатывая их под многослойными ментальными замками. На языке, несмотря на сухость, всё ещё стоял тошнотворный, вязкий привкус сырой земли, ржавого металла и желчи — омерзительный коктейль, состоящий из отдушек всевозможных восстанавливающих зелий, которыми его накачивали в местном лазарете. Череда провалов в сон смазала ощущение времени, но судя по тому, как острая резь в теле сменилась тупой, ноющей тяжестью, с момента ареста прошли минимум сутки, прежде чем его отконвоировали в эту гулкую глубь Министерства, не давая окончательно вынырнуть из тумана. Дверь резко распахнулась, и поток воздуха ударил по ногам, заставляя все чувства инстинктивно обостриться. Сначала возникла секундная пауза, а затем в полосу тусклого света шагнул человек, которого Драко поспешно и окончательно записал в мертвецы. Твою мать, — мысль пронеслась в голове с кристально ледяной ясностью, мгновенно стирая налёт скуки. Перед ним живой, здоровый и одетый в строгую аврорскую форму стоял Эван Трэверс. Сомнений быть не могло. Генри Трэверс мог сколько угодно отрекаться от «неудачного» отпрыска, но генетика была вещью упрямой и неопровержимой: длинный хищный нос, тяжёлая челюсть и густая, жёсткая копна волос выдавали породу с головой. — Так-так-так… — Трэверс подошёл к столу тяжёлой, по-армейски жёсткой походкой. — Неужели сам Малфой-младший. В его движениях сквозила хозяйская вальяжность. Он небрежно бросил пухлую папку на металлический стол и опустился на стул напротив. Откинувшись на жёсткую спинку, он сцепил пальцы в замок и впился в Драко цепким, изучающим взглядом. — Трэверс, — Драко даже не моргнул, выдерживая эту зрительную дуэль. — Воскрес из мёртвых? — Считай, проснулся после долгого дурного сна, — губы Эвана дрогнули в хищной ухмылке. — Как заново родился. Чего не скажешь о тебе. Как ребро? Побаливает? Драко сделал медленный глубокий вдох, прогоняя воздух через ноющие лёгкие. Разговор предстоял занятный. Он мало что знал об Эване, кроме обрывков школьных слухов, но интуиция вопила, что эта пиявка вряд ли разожмёт свои челюсти просто так. — Любопытно видеть знакомые фамилии в рядах доблестного Аврората, — протянул Драко, наполняя голос максимальным количеством яда. — Министерство настолько понизило планку, что начало вербовать отпрысков Пожирателей? — Один из таких отпрысков, смею заметить, сгниёт в Азкабане быстрее, чем успеет подать апелляцию, — глаза Трэверса сверкнули холодным фанатичным блеском. — Уже предвкушаешь воссоединение с папашей? Люциус, говорят, совсем плох. — А ты со своим? — Драко склонил голову набок, имитируя вежливый интерес. — Или старик Трэверс недостаточно тепло встретит блудного сына на том свете? Мир тут же взорвался белым шумом. Это длилось не более трёх секунд, но каждая из них показалась вечностью: нервные окончания вспыхнули огнём, а мышцы скрутило судорогой такой силы, что Драко едва не прикусил язык. Когда боль отступила так же резко, как и началась, оставив после себя лишь звон в ушах и привкус крови во рту, он с трудом сфокусировал взгляд. Да, малыш Эван играет грязно, — пронеслось в голове Драко, пока он сплёвывал вязкую розоватую слюну на пол. Невербальный Круциатус в допросной. Интересный расклад. — Предъявленных тебе обвинений хватит, чтобы ты не просто сел, а исчез, — Трэверс брезгливо поморщился, глядя на пятно на полу. — Похищение героини войны, убийство магглов, использование Непростительных, нарушение Статута. Полный набор юного террориста. Драко откинулся на спинку стула, насколько позволяли наручники, зеркаля позу аврора. Грудь всё ещё горела огнём, но он заставил губы растянуться в кривой окровавленной улыбке. — Дай угадаю. Сейчас ты предложишь мне сделку века? Волшебный шанс искупить грехи, работая на благо общества? — он фыркнул. — Смени пластинку, Трэверс, я этот спектакль с «кнутом и пряником» видел в исполнении мастеров поталантливее тебя. — На самом деле, нет, — голос Эвана стал сухим и деловым, лишённым эмоций. — Будь моя воля, я немедленно отдал бы приказ дементорам и избавил бы мир от ещё одной язвы, — он подался вперёд, и его лицо оказалось в опасной близости от лица Драко. — Но, к моему глубокому сожалению, приоритеты изменились. И ты, мразь, можешь быть нам полезен. Трэверс медленно отстранился, откидываясь на кресле с грацией сытого удава. Властный наклон корпуса сменился расслабленной позой, но за этой ленцой скрывалась холодная расчётливая собранность охотника, который уже захлопнул ловушку. — До сегодняшнего дня твоё так называемое «сотрудничество» с нами было не более чем фарсом, — Трэверс пренебрежительно махнул рукой, словно смахивал пыль. — Бессмысленные рапорты о контрабанде артефактов, мелкие наводки на скупщиков… Мы позволяли тебе играть в шпиона, Драко, потому что это было удобно. Но времена меняются. Игры кончились. — И что же теперь нужно достопочтенному Аврорату? — Драко скривил губы, стараясь скрыть нарастающее напряжение за привычной маской скуки. — Чтобы я вымыл полы в Атриуме? — Нам нужен доступ, — голос Трэверса стал жёстче. — К тем дверям, которые закрыты для людей с моим значком, но открыты для таких, как ты. Внутренний круг, остатки старой гвардии, кланы оборотней, которые снова начали поднимать голову в Ланкашире. Нам нужна не бумага, Малфой, а прямое присутствие. Драко холодно рассмеялся, хотя внутри всё сжалось: — Ты идиот, Трэверс? Или просто притворяешься? Если я появлюсь там с вопросами, меня убьют раньше, чем я успею допить первый бокал вина. Они не дураки. Все знают, под чьим колпаком я хожу. — Это твои проблемы, как ты будешь убеждать их в своей лояльности, — равнодушно отрезал Эван, изучая свои ногти. — Твоя шкура меня не волнует, меня волнует результат. — И какой мне резон подставлять шею под нож ради твоих амбиций? — Драко подался вперёд, звякнув цепью наручников. — Азкабан, конечно, не курорт, но там я хотя бы буду жив. — О, мотивация… — Трэверс улыбнулся, и от этой улыбки по спине Драко пробежал холодок. — Видишь ли, произошли некоторые любопытные кадровые перестановки. Должность заместителя главы Аврората, так долго пустовавшая, теперь занята мной. А вот наш национальный герой, небезызвестный Гарри Поттер, временно отстранён от службы до окончания служебного расследования. Драко замер. Имя Поттера хлестнуло по нервам, как удар кнута. — Последние события… заставляют усомниться в его добром здравии, — голос Трэверса лился мягко, как отравленный мёд. — Если герой не в себе, где гарантии, что здравый смысл и раньше его не покидал? И все эти слухи про связь с твоим драгоценным Лордом… Бедный парень мог потерять рассудок. И естественно, это может бросить тень на разного рода поступки, в том числе показания, данные в защиту… определённых лиц в девяносто восьмом году, — Трэверс лёгким движением подтолкнул папку ближе к Драко. — Ознакомься. Не отрывая тяжёлого яростного взгляда от лица собеседника, Драко притянул к себе увесистое досье. Бумага зашуршала в тишине комнаты, и первый же лист заставил его кровь застыть в жилах. Он смотрел на чистой воды смертный приговор. В сухих строчках отчёта педантично перечислялись «преступления» Нарциссы Малфой: пособничество Пожирателям смерти, укрывательство особо опасных преступников, соучастие в пытках в Мэноре. Всё то, от чего Поттер отмазал её своим словом спасителя три с половиной года назад. А сверху лежал свежий, ещё пахнущий чернилами документ: «Ходатайство о возобновлении уголовного производства ввиду открывшихся обстоятельств и дискредитации ключевого свидетеля защиты». Внизу не хватало только одной подписи — Трэверса. Грёбаный Поттер! Что бы он ни натворил, Драко готов был сесть в Азкабан только ради самой возможности свернуть ему шею, ведь Трэверс не блефовал — если показания Мальчика-Который-Всё-Никак-Не-Сдохнет признают недействительными, Нарциссу отправят в Азкабан через неделю, а там она не проживет и месяца. — Милое воссоединение семьи, — невинно продолжил Трэверс, наблюдая за тем, как бледнеет лицо арестованного. — Очень лирично, не находишь? Мать и сын в соседних камерах. Думаю, «Пророк» заплатит целое состояние за эксклюзивное фото. Драко с шумом втянул воздух, понимая, что его эмоции уже считали. Ярость, горячая и бессильная, закипала в горле. — Я требую своего адвоката. — Очень своевременно, юный Малфой, — аврор коротко рассмеялся. — Но никакой адвокат тебя не спасёт, уж поверь мне. У тебя есть ровно сутки, думай. В противном случае завтра утром эти бумаги, — он ткнул пальцем в сторону ходатайства, — лягут на стол председателя Визенгамота. — Ты слишком наслаждаешься процессом, Трэверс, — процедил Драко, пытаясь вернуть себе крохи контроля. — Какая тебе лично польза от того, сдохну я в канаве или в камере? Трэверс тут же стёр ухмылку, мгновенно нацепив маску безразличного чиновника. — Я действую исключительно в интересах Министерства и общественной безопасности. Он резко встал, подхватил папку со стола и в два широких быстрых шага оказался у двери. Когда лязгнул засов, он обернулся через плечо и, бросив последний оценивающий взгляд, произнёс: — Тик-так, Драко. Тик-так. Дверь захлопнулась с лязгом, похожим на выстрел, отрезав Малфоя от мира и оставив наедине с тикающим в голове таймером.

*

— …плевать я хотел на ваши внутренние протоколы! Вы нарушаете семьдесят вторую статью Кодекса о задержании! Я требую начальника смены немедленно, или, клянусь Мерлином, завтра вы будете объясняться перед полным составом Визенгамота за превышение должностных полномочий! Коридор встретил Драко гулом и громким, до боли знакомым возмущённым голосом. Теодор Нотт, выглядевший словно с обложки «Магического еженедельника», свирепо нависал над вжавшимся в кресло сотрудником. Его идеальная прическа была слегка растрёпана, а побелевшие костяшки пальцев сжимали внушительную стопку документов. Завидев Драко, Тео резко оборвал тираду; гнев на его лице мгновенно сменился чистым, неприкрытым ужасом. — Драко! — он рванулся к нему, но стоявший рядом дежурный, запоздало вспомнив о своих обязанностях, попытался преградить путь. — Сэр, держите дистанцию, заключённый ещё не… — Убери руки! — рявкнул Тео, сбрасывая ладонь аврора с такой брезгливостью, словно к его рукаву прикоснулся флоббер-червь. — Только тронь меня, и я засужу тебя лично, останешься без пенсии и волшебной палочки. Мой клиент освобождён под залог, приказ подписан пять минут назад! Он сунул под нос аврору пергамент с гербовой печатью и, не дожидаясь реакции, прошёл мимо, оказываясь рядом с Драко. Вблизи его взгляд стал сканирующим и цепким. — Ты цел? — голос слизеринца упал до едва слышного шёпота, предназначенного только для двоих. — Можешь трансгрессировать? Драко медленно расправил плечи, преодолевая сопротивление ноющих мышц, и смерил авроров тяжёлым ледяным взглядом, в котором было столько врождённого превосходства и немого обещания расплаты, что конвоиры невольно отвели глаза. — Пошли отсюда, — бросил он сухо. Нотт кивнул, мгновенно переключаясь в режим деловой эффективности, и потянул его в сторону неприметного бокового коридора, подальше от любопытных глаз. — Эти ублюдки до последнего упирались, не хотели открывать доступ к служебной сети, — цедил Теодор сквозь зубы, пока они быстрым шагом миновали технические помещения. Каблуки его туфель выбивали по камню злой, нервный ритм. — Настаивали на центральном выходе. Как будто они не знают, что Атриум сейчас забит репортёрами так плотно, что пикси крыльев не расправит. Они остановились у узкого камина, облицованного тёмным, закопченным камнем. Драко молча зачерпнул горсть летучего пороха; пальцы предательски дрогнули, выдавая истощение, но он сжал кулак до белизны, скрывая тремор, и шагнул в очаг. — Малфой Мэнор. Зелёное пламя взревело, поглощая пространство, и через секунду стерильный министерский холод сменился знакомым, чуть затхлым воздухом родового поместья. Едва Драко шагнул на ковёр гостиной, как воздух рядом с ним с хлопком разорвался. — Хозяин вернулся! — писклявый голос Винки был полон искреннего, граничащего с истерикой восторга. Уши эльфийки подрагивали, а большие глаза наполнились слезами. — Винки так ждала! Хозяин ранен? Винки принесёт мазь! И хозяин, нужно срочно посмотреть… — Не сейчас, — резко оборвал её Драко, не сбавляя шага и направляясь в сторону кабинета. Ему нужно было выпить. И сесть. Порядок действий не имел значения. — Но, хозяин… — она засеменила следом, суетясь вокруг, пытаясь ухватить его за край грязной, порванной одежды, — …защита Восточного крыла снова сбоит! Если не поправить чары сейчас с помощью магии крови, она может рухнуть к ночи. Винки только хотела… — эльфийка замерла на полуслове, её уши поникли, и она сжалась в комок, инстинктивно закрывая голову руками, словно ожидая удара. Драко остановился как вкопанный. Эта реакция — страх существа, которое хотело помочь — ударила по нему сильнее любого проклятия. Раздражение, вспыхнувшее секунду назад, погасло, наткнувшись на холодное, отрезвляющее понимание: он видел этот страх раньше и знал, кто был его причиной. Он сам не раз испытывал этот страх. Драко медленно выдохнул, чувствуя, как пульсирует висок. Он — не Люциус. Он никогда не станет срывать злость на тех, кто ему предан. — Хорошо, Винки, — его голос прозвучал глухо, но уже без прежней резкости. — Я займусь этим. Через час. Приготовь всё необходимое и принеси мне чистое полотенце. — Да, хозяин! Спасибо, хозяин! — просияла эльфийка и с громким хлопком исчезла. Малфой двинулся дальше по коридору. Тяжёлые шаги Теодора за спиной были единственным звуком в этом огромном пустом пространстве. Молчание длилось недолго: — Мерлинова борода, Драко! — голос Нотта больше не скрывал эмоций, он звенел от едва сдерживаемого бешенства и тревоги. — Во что ты вообще вляпался?! — Теодор, будь добр, давай пропустим увертюру с дружеской истерикой и перейдём сразу к делу, — Драко не замедлил шаг, проходя вдоль галереи портретов. Предки, скучавшие в тишине пустующего дома почти целый месяц, теперь провожали их жадными, цепкими взглядами. Глаза на холстах двигались следом, и в этом шелесте нарисованных одежд слышался немой вопрос и осуждение. Драко игнорировал их всех. — Почему ты молчал, что Эван, мать его, Трэверс жив? — он выплюнул имя, словно то было гнилым куском мяса, отравляющим рот. — В последнюю нашу встречу тебя не особо интересовали британские дела, ведь были занятия поинтереснее, — Тео сделал многозначительную паузу, и в его тоне проскользнул язвительный намёк, от которого у Драко свело скулы. — И не надо на меня так смотреть. Тео нагнал его и схватил за плечо, заставляя развернуться. В его лице сквозили серьёзность и требовательность человека, который устал разгадывать загадки. — Тебя нашли в горах, убившего гору магглов, с избитой и окровавленной Грейнджер. Я вытащил тебя из камеры, поставив на кон свою репутацию. Я заслуживаю объяснений не меньше твоего! Они добрались до кабинета, и Драко со злостью толкнул тяжёлую дубовую дверь, чувствуя, как стены Мэнора сжимаются вокруг него. Едва он переступил порог, как на столе, повинуясь безмолвному приказу хозяина, материализовался тяжёлый хрустальный графин и два стакана. Драко не стал церемониться и щедро плеснул себе огневиски, на добрых три пальца, сразу опрокинув содержимое внутрь одним глотком. Он даже не почувствовал вкуса, был только жидкий огонь, прокатившийся по пищеводу. Алкоголь ударил в голову, но облегчения не принёс. Мечты о том, чтобы сесть, вытянуть ноги и закрыть глаза, растворились без следа. Вместо этого он начал мерить шагами комнату, от камина до окна и обратно, как тигр, запертый в клетке, слишком тесной для его ярости. Теодор, напротив, опустился в глубокое кресло с грацией человека, у которого кости превратились в желе. — У меня сейчас голова закружится от твоего маятника, — устало бросил Нотт, наполняя свой стакан. — Сядь, ради Мерлина. Ты мельтешишь. Драко резко остановился посреди комнаты и впился в него взглядом, в котором смешались гнев и требовательность: — Как Поттер нашёл нас в горах, где не работает даже аппарация? Какого дьявола там произошло? Тео тяжело выдохнул, глядя на янтарную жидкость в своём стакане с видом алхимика, оценивающего яд. Он выпил залпом, не поморщившись, и со стуком поставил тяжёлое стекло на полированное дерево стола. — Поттер сделал то, что умеет лучше всего: сыграл в героя, наплевав на последствия, — Тео поднял на друга мрачный взгляд. — Он применил тёмную магию и использовал поисковое заклинание на крови, чтобы найти Грейнджер. — Поиск на крови? Святой Поттер? — Малфой недоверчиво хмыкнул, но внутри всё похолодело. — Откуда у него, чёрт возьми, была кровь Грейнджер? Он что, носит её во флаконе на шее? Драко мог бы поверить, что Шрамоголовый полезет в петлю или в Запретную секцию ради своего драгоценного Уизела, но Грейнджер? Драко всегда считал, что Поттер относится к ней потребительски — как к ходячей энциклопедии, которая обязана вытаскивать их задницы из передряг. Неужели он действительно настолько дорожил ею, что решился запятнать свою «светлую» душу тёмной магией? — Я не знаю! — Теодор всплеснул руками, и в этом жесте проскользнула истерика. — Материалы дела засекречены, я пересказываю тебе слухи из курилки Аврората. Говорят, он будто помешался: вломился в её квартиру, разнёс там всё к чертям и провёл ритуал прямо на полу. Ритуал, Драко! У этого кретина не хватает мозгов применить элементарный Скорджифай, чтобы прочистить свои долбаные очки, а тут он лезет в магию крови. И как он справился с этими чарами и не сдох в процессе, одному Мерлину известно. — И что с того? — Драко снова плеснул жидкости в стакан, но пить не торопился. — Золотому мальчику простят любую шалость. Убей он посреди Гринготтса гоблина, «Пророк» напишет, что это была самооборона. — О, мой друг, — мрачно, без тени веселья хохотнул Тео. — Ничего подобного. Поттер давно был костью в горле, вечно лез со своим мнением по поводу новых законопроектов. Выяснилось, что он копал под Трэверса, пока тот валялся в Мунго, и теперь Трэверс уничтожит Избранного с особым наслаждением. С новой расстановкой сил это только начало. — Какой расстановкой, Теодор? — Драко чувствовал, как тикающий в голове таймер ускоряется. — Объясни нормально. Чем конкретно это грозит Поттеру? — С каких пор тебя волнует судьба Поттера? — Нотт прищурился, в его взгляде мелькнуло подозрение. — Тебе что-то сказали в допросной? — Мне нужно понимать риски, — уклончиво ответил Малфой, крутя стакан в руках. — Чисто гипотетически. Если Поттера признают неадекватным… что будет с делами, в которых его слово было решающим? — Формально? — Тео нахмурился, его мозг мгновенно переключился в режим юриста. — Ничего. Закон обратной силы не имеет, приговоры вынесены, амнистии подписаны. Визенгамот не любит пересматривать старые решения, это подрывает доверие к системе. Драко едва заметно выдохнул, но следующий комментарий Нотта заставил его снова напрячься. — Но ты многое упустил во время своих индийских приключений, — Тео покачал головой, наливая себе новую порцию напитка. — С возвращением Трэверса события начали раскручиваться быстрее, и сейчас в Визенгамоте жонглируют прецедентами, как хотят. Если будет политический заказ, они найдут лазейку. Объявят показания Поттера данными в состоянии аффекта или под Империусом. Юридически это грязно, но возможно, — он сделал глоток и криво усмехнулся, глядя на Драко поверх стекла: — И знаешь… учитывая ритуал на крови, я начинаю думать, что у нашего Избранного действительно протекла крыша. Вменяемые люди так не поступают. — Понятно, — глухо произнёс Малфой. Значит, Трэверс не врал. Защиты нет. Внутри всё похолодело от осознания масштаба разворачивающейся партии. Все эти годы он не питал наивных иллюзий насчёт чистоплотности новой власти, но полагал, что исправно платит по счетам. Их сделка была простой: три года он служит «глазами и ушами» для Министерства, а они выпускают его мать во Францию. Он до сих пор помнил её прозрачную, пугающую худобу и воспалённые от бесконечных слёз глаза в день его освобождения; он знал, что в Англии она угаснет, и ради её спасения добровольно шагнул обратно в грязь. Драко стал кошельком для недобитых фанатиков, их молчаливым подельником, чтобы потом дозированно, аккуратными порциями скармливать их секреты Министерству, поддерживая хрупкий статус-кво, где его не трогали ни те, ни другие. Но теперь он понимал: все эти унизительные встречи с мелкими клерками и игры в шпиона были лишь прелюдией, долгой и тщательной расстановкой фигур. Драко мог сколько угодно проклинать Поттера за его выходку, но правда была горькой: Шрамоголовый был такой же пешкой, которую просто смахнули с доски, когда она стала мешать. Как бы Драко ни пытался мысленно переиграть эту партию, вывод напрашивался один: ему изначально готовили мат, не оставляя ни единого шанса на ничью. — Что происходит, Драко? — голос Теодора вырвал его из урагана мыслей. — Они угрожают Нарциссе? Это ведь из-за неё ты спросил? Вместо ответа Малфой сжал бокал с такой силой, что тонкое стекло едва не хрустнуло, и залпом опрокинул в себя остатки огневиски. Ему нужно было выстроить стены заново, вернуть себе себя, и единственным способом вновь обрести хоть какое-то подобие равновесия оставалась старая добрая ментальная дисциплина — грубая, жёсткая, как удар хлыста, которым придётся загонять себя в рамки. Он с глухим стуком опустил пустой бокал на стол и, резко развернувшись, направился к выходу. — Драко, стой! — голос Теодора, в котором смешались тревога и недоумение, догнал его у самого порога. — Ты куда? — Иди домой, Теодор, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. Сил поддерживать маску нормальности больше не осталось. — Мне надо подумать. Таймер Трэверса сработал досрочно.

*

«Врачи — худшие пациенты.» Кажется, так любил говорить папа, возвращаясь из клиники. Гермиона не бралась судить о всех, но она точно сделала всё возможное, чтобы превратить жизнь своих коллег в ад. Она сидела на краю заправленной постели, ожидая выписки, и разглаживала несуществующие складки на одеяле. За эту неделю в Мунго она изрядно постаралась, чтобы никто не догадался о настоящем состоянии её магии. Ей пришлось разыграть целое представление, прикидываясь чрезмерно дезориентированной и рассеянной: она пользовалась своим положением, активно обсуждая с коллегами последние новости их жизни, вставляла комментарии во время диагностик и «случайно» путала флаконы, раз за разом опустошая целые склянки Умиротворяющего бальзама, тайно выливая половину в раковину (толчёный лунный камень в его составе в таких количествах вызывал глубокую апатию и, что было важнее всего, надёжно подавлял любые магические импульсы). Она строила из себя дурочку, чей разум помутился от стресса, лишь бы целители списали её полупогасшее ядро на побочный эффект зелий, а не на новообретённый дефект. В тайне, когда палата погружалась в ночную тишину и действия лекарств ослабевали, она пробовала колдовать. Кончик виноградной лозы слушался, но неохотно. Простейший Люмос, короткое Акцио… но на третьем-четвёртом заклинании магия внутри просто затухала, будто садилась батарейка. Резерв, который раньше казался бездонным, теперь напоминал пересохший колодец, на дне которого едва плескалась грязная вода. Горы транквилизаторов и обезболивающих делали своё дело: паники не было. Но одно чувство пробивалось даже сквозь блокаду зелий — страх. Ей было стыдно признаться в этом даже самой себе, но впервые с момента окончания войны ей было по-настоящему страшно. Страшно возвращаться в привычную жизнь с магией, как у инвалида, страшно закрывать глаза: кошмары приняли новые изощрённые формы. В одну из ночей ей приснилось, что Беллатриса Лестрейндж и тот мужчина из горного ангара танцуют вальс — они кружились в гротескном ритуальном танце, а потом остановились, чтобы пытать её под музыку её собственных криков. Просыпаясь, она чувствовала себя даже хуже, чем во сне, но днём её одиночество разбавляли визиты. У её кровати постоянно дежурил караул: Джинни и Рон сменяли друг друга, заполняя палату бодрой, искусственно весёлой болтовнёй о погоде, квиддиче и ценах на мантии. Они старательно обходили острые углы, создавая вокруг неё кокон нормальности. О Гарри говорили мало, словно его имя было табу. Лишь от Джинни, в минуту редкой откровенности она узнала, что его отстранили, и что послужило причиной. — Часы мамы, — тихо объяснила подруга в один из вечеров, теребя край одеяла. Её голос дрогнул, выдавая пережитый ужас. — Мы были в Норе на ужине, когда стрелка с твоим именем прыгнула на «Смертельную опасность». Гермиона никогда бы не подумала, что старый семейный артефакт Уизли спустя годы сыграет такую роль. Молли переделала часы сразу после Битвы за Хогвартс. Едва осела пыль над руинами замка, она добавила на циферблат две новые стрелки — для неё и для Гарри. «У меня нет чужих детей, — сказала она тогда с пугающим спокойствием. — Есть только те, кого я ещё могу защитить». Даже несмотря на факт использования тёмной магии Гарри, что-то внутри неё иррационально радовалось этому поступку — голос из пещеры лгал, у неё были люди, которые ценили её как человека, а не как полезный инструмент. Но всё же была в этой истории горькая, злая ирония, которая резала её без ножа: они оба запятнали себя, оба переступили черту, но Гарри это сделал хотя бы ради родного человека, а ради кого это сделала она? Он не появлялся долго, избегая публичности и, казалось, самой возможности встретиться с ней взглядом, будто стыдился своего срыва. Лишь на пятую ночь Гермиона проснулась от странного, тяжёлого ощущения чужого присутствия. В палате было темно, но она физически ощутила на себе пристальный взгляд зелёных глаз. Гарри сидел в кресле у окна и плакал, в холодном лунном свете его слёзы казались серебряными дорожками на осунувшихся щеках. Гермиона не сказала ни слова. Она лишь слегка приподнялась на подушках и развела руки в приглашающем, почти материнском жесте. Уже через мгновение он был рядом, уткнувшись ей в плечо, и ткань больничной сорочки на плече быстро стала насквозь мокрой. Они долго молчали в этой вязкой тишине, позволяя друг другу просто быть рядом, прежде чем Гарри хрипло, с трудом выдавил: — Я не смогу потерять кого-то ещё, Гермиона. Я вижу их каждую ночь. Ваши смерти. Все варианты того, как я не успеваю. — Я знаю, Гарри, — она гладила его по спутанным волосам, чувствуя, как внутри всё сжимается от его боли, которая была острее её собственной. — Я жива. Мы все живы. Всё в порядке. Она лгала. Ничего не было в порядке, и они оба это знали. Дверь приоткрылась после короткого неуверенного стука, вырывая её из липкой паутины воспоминаний. В палату вплыл — иначе и не скажешь — Итан Баркли. Её коллега, ныне временно исполняющий обязанности начальника Отдела, выглядел так, словно халат на нём вот-вот разойдётся по швам. Итан был полным, мягкотелым мужчиной лет тридцати пяти с вечно влажным лбом и бегающим взглядом. Идеальная кандидатура для Министерства в смутные времена: он никогда не задавал лишних вопросов, подписывал всё, что ему подсовывали, и панически боялся принимать решения. Тот факт, что Гермионе выделили отдельную палату здесь, на её родном этаже, вдали от посторонних глаз, был, пожалуй, единственным проявлением его административной воли — и то, скорее всего, продиктованным желанием спрятать «проблемную героиню» подальше. — Добрый вечер, Гермиона, — начал он, переминаясь с ноги на ногу и избегая смотреть ей в глаза. — Ну, как мы сегодня? Его раскатистый, тягучий американский акцент ударил по нервам хлеще пощёчины. Итан прожил бóльшую часть жизни в Штатах и перебрался на Туманный Альбион лет десять назад, сохранив эту характерную манеру речи. Но сейчас, в тишине палаты, его голос мгновенно, без предупреждения швырнул Гермиону обратно в тот холодный подвал. Перед глазами вспыхнуло лицо Майка, и она снова услышала этот акцент, полный надежды — за секунду до того, как его грудь превратилась в кровавое месиво. Пальцы Гермионы судорожно сжали простыню. Дыхание перехватило, но Итан, уткнувшись в карту пациента, ничего не заметил. — Показатели… хм, стабильные, — пробормотал он, нервно поправляя очки. — Мы подготовили выписку. Из рекомендаций: покой, никаких нагрузок, приём восстанавливающих… ну, ты сама всё знаешь. Он наконец поднял на неё свои водянистые глаза, полные той беспомощной надежды, которая так раздражала персонал. — Слушай, я правда надеюсь, что это чёртово расследование скоро закроют, — он понизил голос, словно боялся, что стены начнут доносить. — Без тебя в отделе хаос. Морисси отстранён, ты… здесь. Я просто завален бумагами, а эти новые директивы от Министерства… В общем, мы все очень ждём твоего возвращения, — он жалко улыбнулся, пытаясь изобразить поддержку, но Гермиона видела только страх слабого человека, на которого свалилась ответственность не по размеру. — Спасибо, Итан, — выдавила она, чувствуя, как тошнота подступает к горлу от звука его голоса. — Я… постараюсь. Он кивнул, явно обрадованный тем, что разговор окончен и можно сбежать, и поспешно ретировался, оставив после себя запах пота и сладкого парфюма. Стоило шагам Баркли стихнуть в конце коридора, как Гермиона метнулась к тумбочке. В ушах всё ещё звенело его жалкое «хаос» и «завален бумагами». Именно бумаги — а точнее, одна конкретная папка — были сейчас её единственной целью. Одним рывком она открыла отсек с личными вещами, которые Джинни принесла пару дней назад, и пальцы, холодные и влажные от волнения, тут же нащупали тяжёлую связку ключей. Это была её старая, почти параноидальная привычка, над которой посмеивался Рон, но уважал Морисси: Гермиона всегда запирала кабинет на физический замок, защищённый от Алохоморы. Разумеется, стены и вход оплетала сложная вязь идентификационных чар, пропускавших только хозяина, но сейчас, когда её собственная магия сбоила, надежда была лишь на старый добрый металл. Она выглянула в коридор, убеждаясь, что путь чист. Гермиона двигалась вдоль стены, стараясь слиться с густыми тенями; сердце колотилось о рёбра так сильно, что казалось, будто этот бешеный ритм эхом разносится по всему спящему этажу. Пост дежурного оказался пуст: на столе одиноко дымилась чашка с недопитым кофе, а рядом валялся раскрытый «Ведьмин досуг». Ещё один гвоздь в крышку профессиональной репутации Итана Баркли, и неожиданный подарок судьбы для неё. Табличка с её именем — «Целитель Г. Грейнджер» — тускло блестела в полумраке, словно надгробие её прошлой жизни. Руки тряслись так сильно, что попасть ключом в скважину удалось лишь с третьей попытки. Металл звякнул предательски громко, но замок всё же поддался с мягким, маслянистым щелчком. Юркнув внутрь, Гермиона прижалась спиной к закрытой двери и медленно сползла на пол в попытке перевести дыхание. Свет она включить не могла, но накопленной за последние сутки магии хватило на Люмос с лихвой. Гермиона бросилась к столу и рывком выдвинула нижний ящик с документами: старые графики дежурств, истории болезни, отчёты… Сердце пропустило удар и ухнуло куда-то в пятки — папки Трэверса не было. Гермиона была уверена, что оставляла документы здесь, под замком, чары были настроены лично на неё и никто другой не мог войти без её разрешения, не подняв тревогу. В коридоре послышался шум, времени на панику не оставалось. Она погасила палочку и замерла, сливаясь с темнотой кабинета. Шаги, тяжёлые и уверенные, приближались, а затем стихли где-то в районе поста дежурного. Выждав мучительную минуту, пока тишина снова не станет абсолютной, она аккуратно приоткрыла дверь — путь был свободен. Гермиона выскользнула наружу, бесшумно прикрыв за собой дверь, и выдохнула. Но стоило ей развернуться, как пространство за спиной разрезал низкий, бархатистый голос: — Мисс Грейнджер! Какая встреча. Как удачно, что я вас застал. Она не сразу поняла, кому принадлежит голос, но тело среагировало мгновенно: желудок скрутило в тугой ледяной узел. Гермиона медленно обернулась. Перед ней стоял человек, чьё лицо она помнила бледным и бездыханным; видеть его сейчас здесь — живым и холёным, пока она сама жалась к стене, как пойманный вор, — было противоестественно. — Мистер Трэверс… — выдохнула она, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Вы выкроите пару минут вашего времени? — его голос обволакивал, как густая патока, в которой вязли любые попытки сопротивления. — Я бы хотел лично поблагодарить человека, который так усердно… боролся за мою жизнь. Благодарностью в его тоне и не пахло. Трэверс выразительно кивнул в сторону двери её кабинета — той самой, которую она закрыла секунду назад. Гермиону обдало жаром унижения: ей приходилось возвращаться в собственное рабочее пространство под конвоем, делая вид, что она не рылась там минуту назад, как жалкий преступник. Что она не искала компромат на того, кто сейчас учтиво пропускает её вперёд. Она коротко, механически кивнула и толкнула дверь. — Чаю, к сожалению, предложить не могу, — произнесла Гермиона, опускаясь в своё привычное кресло. Кожаная обивка, которая раньше дарила чувство защищённости, теперь казалась холодной и чужой. — Меня давно здесь не было. — Ну что вы, не беспокойтесь, я не отниму у вас много времени, — Трэверс опустился на стул для посетителей. Его взгляд прожигал её, скользя по лицу и отмечая неестественную бледность, синяки под глазами, плотно сжатые губы. В его вежливой «протокольной» улыбке угадывался хорошо скрытый оскал хищника. Гермионе стало физически не по себе, захотелось скрестить руки, закрыться, спрятаться. Это был не диалог коллег и не беседа спасённого со спасителем. Это был осмотр добычи. — Как вы находите своё восстановление? — спросил он с наигранным участием. — Говорят, инцидент был… крайне изматывающим. Гермиона напряглась, ожидая удара. В воздухе повис невысказанный вопрос — огромный, тяжёлый, заполняющий собой всё пространство кабинета. «С кем вы были, мисс Грейнджер? Что вы забыли в Индии в компании Пожирателя Смерти?» Но Трэверс молчал. Он обтекаемо игнорировал самое главное — фигуру Малфоя. Это было странно. Гермиона ни за что бы не поверила, что её непрошеный гость пропустил такую деталь или решил проявить тактичность. Нет, Трэверс не забыл. Он молчал намеренно. Это была не вежливость, а петля, которую он медленно, с садистским удовольствием затягивал, наблюдая за её реакцией. Её мысли в который раз невольно вернулись к Малфою, но она с ожесточением запихнула их куда подальше. Она не будет о нём думать. Хватит. Вспоминать его сейчас было всё равно что ковырять открытую рану. По словам Джинни, его отпустили под залог ещё два дня назад, тихо замяв всю эту историю с похищением. Разумеется. Как всегда, вышел сухим из воды. И целым. — Я справляюсь, — сухо ответила она. — Разумеется. Вы всегда отличались… завидной стойкостью. Должно быть, вам не терпится вернуться на работу. Вся эта история с отстранением… Печально. Такая трата ресурса. — С каких пор Министерство так детально интересуется кадровыми делами больницы? — вопрос вырвался резче, чем она рассчитывала. Голос дрогнул, выдавая напряжение. Трэверс даже не повёл бровью, его спокойствие было железобетонным. — Министерство вовлечено во все дела, касающиеся благополучия волшебников нашей страны, — мягко, как неразумному ребёнку, пояснил он. — Особенно когда речь идёт о таких ценных кадрах, — он протянул руку и его пальцы, сухие и бледные, коснулись фоторамки. Он медленно поднял её, изучая застывшие на снимке лица её родителей, и на его губах заиграла едва заметная, почти жалостливая усмешка. Хмыкнув, он поставил рамку обратно, но не на прежнее место, а чуть в сторону, намеренно нарушая идеальный порядок её стола. — Но вот что я хотел уточнить, прежде чем решение о вашем возвращении будет окончательно принято. Его пальцы сложились в «домик», и в этом жесте было столько спокойного и снисходительного превосходства, что Гермионе захотелось отвести взгляд. — Ваше исследование моего проклятия впечатляет. Ваши знания, безусловно, послужили прекрасной цели, — продолжил он. — Но, как оказалось, вы в своём рвении несколько сгустили краски. Проклятие обратимо, вам стоит приостановить исследования. — Обратимо? — переспросила она безжизненным голосом. — Именно, — Трэверс чуть наклонился вперёд, и его голос стал вкрадчивым, почти интимным. — Не волнуйтесь, мисс Грейнджер, ваша работа не пропадёт. Мы просто приведём отчёты в более… взвешенный вид. Уберём лишний драматизм, — он чуть склонил голову набок, и в его глазах мелькнуло торжество. — Всё-таки вы писали их, находясь в довольно… личной вовлечённости. Стресс, война в прошлом, странные союзы… Это всё влияет на объективность, не так ли? Одной вкрадчивой фразой он не просто обесценил её труд и ту чудовищную цену, которую она заплатила собственной магией; он извратил саму суть её жертвы, низведя её поступок до уровня банального нервного срыва. Гермиона ощутила резкий приступ тошноты. Самым болезненным было то, что ловушка захлопнулась идеально. Она знала, что проклятие никуда не делось, что его продолжат использовать, но не могла это доказать. Ей не было известно о новых случаях поражения, однако по той виртуозной обтекаемости, с которой Трэверс обходил острые углы, становилось очевидно: для Министерства эта тема была не просто неудобной — она становилась запретной. — Думаю, нам стоит забыть о некоторых… черновиках, — он выразительно посмотрел на ящик стола, где ещё недавно лежала папка. — Ради общего блага. Вы ведь умная женщина, Гермиона. Вы понимаете, что для возвращения в строй нужно уметь… отпускать лишнее. Он встал, оправил мантию, которая сидела на нём безупречно, и направился к выходу, даже не дожидаясь ответа. У двери он обернулся: — Выздоравливайте. Министерству сейчас как никогда нужны надёжные сотрудники. Время героев прошло, теперь нам нужна эффективность, а не драма. Он ушёл, и только тогда Гермиона ощутила, что всё это время задерживала дыхание. Лёгкие обожгло запоздалым судорожным вдохом, и вместе с кислородом в кровь хлынула ослепляющая первобытная ярость. Это было слишком. В порыве чувств она схватила стоящую на краю стола тяжёлую вазу — подарок кого-то из исцелённых пациентов — и с силой, на которую, казалось, её истощённое тело не было способно, швырнула её в стену. Звон разбитого стекла в тишине кабинета прозвучал как взрыв: оглушительный, резкий, он мгновенно отрезвил её. «Дура. Нельзя привлекать внимание». Гермиона вылетела из кабинета, игнорируя хруст осколков под подошвой, и даже не остановилась, чтобы проверить, пуст ли коридор. Ей было плевать. Пусть думают, что у неё сдали нервы. Это было недалеко от истины, но теперь вместо страха в ней клокотало желание действовать. Ей физически, до зуда в костяшках хотелось вернуться и сломать Трэверсу нос. Этот длинный, хищный, крючковатый нос, который так напоминал снейповский, но не вызывал и капли того сложного, вымученного уважения. Только чистое, концентрированное омерзение. Она почти бежала по коридору, не замечая удивлённых взглядов редких коллег. Достигнув служебного камина, Гермиона схватила горсть летучего пороха и — словно гранату — с силой швырнула себе под ноги. Пламя камина выплюнуло её в гостиную собственного дома; она едва устояла на ногах, споткнувшись о край ковра, но тут же выпрямилась. От былого хаоса, который, по словам Джинни, устроил Гарри, не осталось и следа, но давящий привкус остаточной тёмной магии всё ещё стоял в воздухе и проникал в лёгкие, оседая там, как смола. Гермиона почти утонула в этом ощущении, но внезапная мысль выдернула её обратно: нужно найти документы. Она рванула по узкому коридору и ворвалась в спальню, как ураган. Руки дрожали, когда она выдвигала ящики прикроватной тумбочки, вытряхивая содержимое на пол: старые письма, пустые флаконы из-под зелий — всё летело в стороны. Пусто. Она проверила тайник под дном ящика. Пусто. — Чёрт! — крик вырвался из горла, полный бессильной ярости. Бумаги пропали. Тишину пустого дома вдруг разрезал тихий, но отчётливый скрип половицы внизу, прозвучавший подобно удару гонга. Гермиона замерла; рука рефлекторно скользнула к поясу, повинуясь въевшемуся инстинкту, но вместо привычного прилива магии пальцы ощутили лишь слабое, бесполезное покалывание. Сделав глубокий, дрожащий вдох, она заставила себя сдвинуться с места и начала медленно пробираться в полумрак холла, стараясь ступать бесшумно, хотя бешеный стук сердца в ушах, казалось, заглушал любые звуки извне. — Грейнджер, я знаю, что ты дома. Голос донёсся из гостиной — низкий бархат с той ленивой аристократической растяжкой, от которой по позвоночнику пробежала волна холодного узнавания, заставив её резко свернуть за угол. — Малфой? — выдохнула она, опуская руку с палочкой. — Какого чёрта?! Он стоял посреди комнаты неподвижно, словно тёмный монолит, отделившийся от густых теней угла, и впивался в неё взглядом настолько тяжёлым и осязаемым, что ей стало физически не по себе под этим прицельным вниманием. — Что тебе нужно? — спросила она резко, отсекая любые пути к светской беседе. Она даже не будет тратить силы на вопрос, как он взломал защиту. — Равинду Бхатт приезжает на следующей неделе, — произнёс он ровно, но в тоне слышалось скрытое напряжение. — Прекрасная возможность для беседы, которую ты так жаждала. Он продолжал смотреть на неё — медленно, изучающе скользя глазами по лицу и шее, словно искал видимые повреждения или следы чужого воздействия. Этот осмотр ощущался почти как прикосновение. — Пришёл поделиться расписанием встреч? — Гермиона почувствовала, как внутри закипает горячая, колючая злость, вытесняя все остальные эмоции. — Больше не пользуешься услугами своего крылатого Гитлера? Малфой молчал, разглядывая её с выражением лица, в котором смешались глухое раздражение и что-то более тёмное, тяжёлое, чему она не могла дать названия. Гермиона с силой потёрла лицо ладонями, пытаясь унять дрожь и вернуть себе контроль над ситуацией. — Трэверс жив, — слова Малфоя в тишине прозвучали как приговор. Гермиона замерла, ощутив, как внутренности знакомо стянуло тугим узлом, но не позволила себе отступить ни на шаг. — Я знаю. Он приходил в Мунго. Его реакция была мгновенной — в два широких, хищных шага Малфой сократил разделяющее их расстояние, грубо вторгаясь в её личное пространство и нависая над ней тёмной угрозой. — Что он от тебя хотел? В нос ударил его запах — сложный, многослойный аромат, от которого у неё на секунду закружилась голова: древесные ноты, холодный озон, терпкость мужской кожи и что-то ещё… что-то резкое, горькое, травянистое, перебивающее всё остальное. Аконит. Гермиона расширила глаза, втягивая воздух и этот специфический запах, который она не смогла бы перепутать ни с чем. — Поблагодарил за лечение, — выплюнула она ему в лицо, не отступая ни на дюйм и игнорируя тошнотворное открытие. — Держись от него подальше, — процедил слизеринец, и воздух вокруг него словно сгустился, наэлектризованный сдерживаемым бешенством. — Ты даже не понимаешь, с чем играешь. — Что происходит, Малфой? — Гермиона вглядывалась в его лицо, пытаясь найти ответы в этой маске гнева и понять, откуда на нём запах зелья для оборотней. — Что он знает? Он молчал, но перекатывающиеся на бледных скулах желваки выдавали борьбу, происходящую внутри него. — В любом случае, — продолжила она, чувствуя, как отчаяние от собственной беспомощности смешивается с яростью от его скрытности, — он запретил дальнейшее расследование проклятия. И мои бумаги исчезли. Полагаю, не без его помощи. — И что теперь? — его голос был тихим, но резал, как скальпель. — Вернёшься в Мунго? Будешь улыбаться, кивать и делать вид, что ничего не было? Станешь снова послушной девочкой? — А что ты предлагаешь?! Запереться в Поместье, как ты? Спрятать голову в песок, пить огневиски и ждать, пока мир рухнет нам на головы? — Ты идиотка, Грейнджер, — его дыхание обжигало ей лицо. — Они используют тебя, а ты подтираешь им слюни, спасаешь их задницы и делаешь всю грязную работу, пока они решают, жить тебе или нет. Эти слова ударили её сильнее, чем любая пощёчина, потому что в глубине души она знала — это правда. Та горькая, ядовитая правда, которую шептал ей голос в пещере. — Ты использовал меня так же, как и они! — прошипела она, чувствуя, как горло перехватывает от обиды. — Какое право ты имеешь приходить сюда, в мой дом, и упрекать меня, если ты ничем не лучше?! — Если бы ты не попёрлась тогда на улицу, — процедил он сквозь зубы, нависая над ней. — Мне бы не пришлось выворачивать себя наизнанку и использовать родовую магию, чтобы активировать этот чёртов кулон! Мне не нужна была твоя подачка, — последнее слово он буквально выплюнул, словно оно жгло ему язык. — Значит, это я виновата? — она горько, надрывно рассмеялась, отступая на шаг, не в силах больше выносить его близость. — Конечно. Виновата в том, что спасла твою шкуру и осталась с жалкими ошмётками магии. Она резко развернулась, намереваясь уйти, спрятаться, исчезнуть, лишь бы не видеть этого надменного лица, но её локоть перехватили стальные пальцы. Рывок был таким сильным, что её развернуло на сто восемьдесят градусов, и она едва не врезалась в него грудью, ощутив исходящий от него жар сквозь ткань одежды. — Не смей уходить, когда я с тобой разговариваю, — прорычал он ей в лицо. Его зрачки были расширены, поглощая радужку и превращая глаза в два чёрных туннеля. — Своим отцом командовать будешь! — выкрикнула она, пытаясь вырваться, но его хватка лишь усилилась, причиняя боль. — Ах да, я забыла. Он же в Азкабане, гниёт заживо! — Да, Грейнджер, — прошептал он вкрадчиво, заставляя её инстинктивно поёжиться. — Он в Азкабане. Но вы друг от друга сейчас не сильно отличаетесь, ведь так? Кровь ударила ей в голову, оглушая, застилая зрение красной пеленой. — Ты пустая, — продолжил он, вбивая каждое слово в её сознание, как гвоздь в крышку гроба. — Ты добровольно отдала свою магию ради Пожирателя смерти. Ты ничем не лучше него. И ради этого Поттер собой пожертвовал? Ради той, кто по первому щелчку становится расходным материалом? Мир сузился до его искажённого злобой лица. Хлёсткий, обжигающий ладонь звук пощёчины разорвал вязкую тишину комнаты. Голова Малфоя дёрнулась в сторону, и на его мертвенно-бледной щеке мгновенно начал наливаться пугающе яркий, багровый след от её ладони. Гермиона застыла, тяжело дыша и оцепенело глядя на пунцовый отпечаток на его коже — свидетельство её собственной потери контроля. Она ждала ответного удара, проклятия, крика, но ничего не происходило. Он медленно повернул голову обратно. В его глазах не было больше льда, там полыхал пожар — тёмный, грязный, пожирающий всё на своём пути. Она не поняла, кто из них двинулся первым. Его губы накрыли её рот грубо, жёстко, сбивая дыхание, подавляя любой протест. Это был сродни акту насилия, отчаяния, попытке уничтожить друг друга и себя одновременно. Гермиона подалась вперёд с ответной ослепляющей яростью, вцепилась пальцами в лацканы его пиджака, притягивая его ближе, вжимаясь в него всем телом, чтобы причинить боль, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме бесконечного холода. Они столкнулись зубами — больно, до привкуса железа на языке, но эта боль была единственным, что сейчас казалось реальным. Он рычал ей в рот, проталкивая язык глубоко, властно, бесцеремонно присваивая её, заполняя собой ту звенящую, сводящую с ума пустоту внутри, которая разъедала её последние дни. Гермиона задыхалась от переизбытка ощущений, от его вкуса, от его тяжести. В голове, где ещё секунду назад роились тысячи мыслей, планов и страхов, вдруг стало блаженно, оглушительно пусто. Никакой магии. Никакого Министерства. Никакого Трэверса. Она отвечала ему с той же неистовой страстью, кусая его губы, царапая ногтями шею, желая содрать с него эту маску, добраться до живого. Малфой оторвался от её рта лишь на долю секунды, чтобы сменить угол, и тут же впился в неё губами снова. Его рука, до этого стискивавшая её локоть, метнулась вверх, грубо зарываясь в волосы на затылке. Он намотал их на кулак, резко и болезненно запрокидывая голову, а затем его ладонь скользнула вниз, очерчивая линию челюсти, и легла на её шею. Длинные сильные пальцы сомкнулись на горле, слегка сдавливая трахею. Лишь спустя несколько мгновений, сквозь пелену жара и стук крови в ушах что-то древнее и животное внутри неё взвыло сиреной. Память, которую она так старательно топила в зельях, прорвала плотину. Перед глазами вспыхнул грязный бетонный пол, запах дорогого парфюма Малфоя сменился вонью дешёвого табака и пота. Тяжесть мужского тела, прижимающего к земле, невозможность вдохнуть, чужая грубая рука на горле — сжимающая, владеющая, убивающая. Она замерла в его руках, и её расширенные, полные паники глаза встретились с его потемневшим, пьяным от ярости и страсти взглядом, в котором на мгновение мелькнуло непонимание. С глухим сдавленным всхлипом она упёрлась ладонями в его грудь и оттолкнула его со всей силой, на которую была способна. Малфой отшатнулся — скорее от неожиданности, чем от её движения — и застыл. Его грудь тяжело вздымалась, губы были влажными и припухшими, на скуле горел след пощёчины, но его лицо мгновенно стало абсолютно нечитаемым, словно он захлопнул ставни. Гермиона смотрела на него диким, затравленным взглядом, пятясь назад, пока не упёрлась спиной в стену. Она была настолько шокирована реакцией своего тела, этим предательским откликом, что не придумала ничего лучше, чем резко развернуться и броситься прочь. Она бежала по коридору, вверх по лестнице, в спальню — куда угодно, лишь бы подальше от этого места, от него и от самой себя. Дорогу обратно он найдёт сам.