Не говори боссу

Ева искренне расстроилась, что пропустила интервью в крупном офисе ради встречи с Джисоком. Но в этот раз она пообещала себе: ничто не заставит ее свернуть с пути. Джисок уже был очарован достаточно сильно, чтобы подождать следующей встречи. Новое место находилось в приличном районе, что означало хорошую зарплату и стабильный график, в которой она сможет успешно вставлять игру в богатую дочку бизнесмена и флирт с наследником компании. Однако кафетерий находился в значительной удаленности от отеля Kim Group. Вероятность встретить там кого-то из семьи Кимов стремилась к нулю, и эта мысль дарила Еве иллюзию безопасности. Погода окончательно испортилась. Резкий осенний ветер бесцеремонно лез под куртку и путал рыжие волосы. Прижимая к себе папку с документами, Ева в последний раз прогнала в голове ответы на возможные вопросы, сделала глубокий вдох и толкнула тяжелую стеклянную дверь. Внутри ее встретил мужчина, которого она тут же окрестила менеджером — даже без бейджа в его виде было что-то, что имели только строгие и совершенно неприветливые менеджеры ресторанов. Он говорил сухо, смотрел свысока и задавал каверзные вопросы, прощупывая ее на прочность. Тем не менее, в конце беседы он коротким кивком в сторону барной стойки пригласил ее на первую стажировку. Ева не стала спорить и оказалась у кассы быстрее, чем он бы мог передумать. Ей действительно нужна была эта работа, чтобы не сойти с ума. Девушка за стойкой протирала стаканы и не сразу заметила появиление Евы. А Ева сразу обратила внимание на наушник в ухе девушки. Она осмотрела новую стажерку хмуро, но скорее от усталости, чем от враждебности, и вставила наушник обратно. — Тебя только что пытали или у тебя всегда такое испуганное лицо? Ева наклонила голову и вопросительно хмыкнула. — Менеджер запугивал типа или типа того? — она не сдержала смешок. — Забей. Я Джиен. — Ева. Менеджер сказал я могу остаться на стажировку. Я умею варить кофе и немного знаю ваше меню, так что… Джиен сняла с перегородки запасной фартук, как-будто прошлый работник уволился и бросил его туда прямо перед приходом Евы, и протянула ей. — Замечательно. Тогда два правила… Три, вообще-то: слушайся меня, слушайся менеджера, хотя, признаюсь, не всегда хочется это делать, он тот еще говнюк, и слушайся посетителей. К вечеру Ева чувствовала, что ноги налились свинцом, а каждое движение давалось с ощутимым усилием, но в этой изматывающей физической усталости был странный, почти лечебный покой. Впервые за долгое время ей не нужно было притворяться той, кем она никогда не являлась, и судорожно выстраивать в голове логические цепочки своей лжи — здесь все было подчинено простым и понятным правилам. Руки машинально протирали стойку, мозг был занят кодами кассы, и в этой рутине она внезапно почувствовала себя полноценным человеком, чье место в мире определено не суммой чужого долга, а полезным делом и короткими репликами, которыми они перебрасывались с Джиен в перерывах между заказами. Это ощущение сопричастности к нормальной, будничной жизни действовало как анестезия: пока она была здесь, в окружении гула кофемашины и звона посуды, призраки прошлого отступали, а разваливающийся дом и гнетущее одиночество казались чем-то далеким, не имеющим над ней власти. Ей отчаянно хотелось продлить эти мгновения, потому что только сейчас она чувствовала, что в жизни появилось что-то действительно принадлежащее ей — право быть частью общества, иметь коллег и просто существовать без ежесекундного ожидания удара в спину. Когда в зале погас основной свет, менеджер вышел из своего крошечного кабинета и подошел к стойке, внимательно наблюдая за каждым движением Евы. Она делала вид, что не слышит, как они с Джиен перешептываются о ней. — Завтра можешь выходить на смену. Джиен выдаст тебе форму и расскажет об остальных правилах. На секунду в его взгляде промелькнуло что-то, похожее на скупое одобрение, но оно тут же сменилось недовольным выражением лица, без которого Ева даже и не видела его за весь день. Она быстро собрала вещи, поблагодарила Джиен и вышла в прохладные сумерки, чувствуя, как внутри теплится маленькое, почти пугающее своей хрупкостью чувство надежды. Ей захотелось наградить себя красивым ужином в гордом одиночестве, поэтому она от жадности скупила треть магазина на углу и домой возвращалась с тяжелыми пакетами. Она шла, низко опустив голову, чтобы уберечь лицо от колючего ветра, и с наслаждением думала о том, как жизнь снова понемногу налаживается. Это была еще не победа, но впервые за долгое время будущее перестало казаться ей глухой стеной, в которую она упиралась каждое утро, и начало обретать четкие контуры обычных человеческих планов. Мысль о том, что завтра ей нужно встать к определенному часу, надеть форму и просто делать свою работу, приносила почти физическое облегчение, словно этот простой распорядок дня был надежным каркасом, способным удержать ее мир от окончательного обрушения. Ева позволила себе осторожную улыбку, чувствуя, как внутри, вопреки холоду, разливается тихое, спокойное тепло от осознания собственной состоятельности. Из мыслей ее выбил звук калитки, резко распахнувшейся от резкого порыва ветра. Ева вскинула голову и почти столкнулась взглядом с Сону. Он сидел на нижней ступеньке своего крыльца, вытягивая затекшие ноги, а рядом, кутаясь в пуховую шаль, устроилась его бабушка. Они шептались о чем-то в свете тусклого уличного фонаря. Ева инстинктивно сжала ручки пакетов, которые и без того до боли резали ладони, и попыталась ускорить шаг, надеясь проскользнуть мимо бедной тенью. Но пронзительный голос старушки заставил ее замереть на месте. — Сону, ну чего ты сидишь? Помоги девочке, смотри, какие пакеты тяжелые! А потом заходи к нам, поужинаем вместе, и познакомимся с новой соседкой. Сону поднял на Еву взгляд, полный тихой ненависти, которая равно пропорцинально росла с каждой их встречей. Впрочем, это было совершенно взаимно. — Откажись, — одними губами проговорил он. Ева почувствовала, как внутри просыпается азарт. Усталость как рукой сняло — было приятно подпорить ему вечер за то, что он подпортил ее великий и гениальный план. Она самодовольно улыбнулась, глядя прямо в глаза охраннику. — Спасибо большое, бабушка. С удовольствием. Бабушка буквально вытолкала Сону с крыльца. Тот, закатив глаза, нехотя перехватил у Евы тяжелые пакеты. — Стерва, — процедил он сквозь зубы. — Грубиян. Разме я могу отказать старушке? — она невинно захлопала ресницами. Сону тяжело вздохнул и пошел вперед. У двери ее прихожей он почти бросил пакеты на пол. — Я серьезно, — он преградил путь, когда она попыталась выйти. — Даже не вздумай переступать порог моего дома. — Ох, не могу ничего поделать со своим любопытством. — Она прошла мимо него, нарочно задев плечом, и спустила по лестнице. — Попробуешь остановить силой? Ева с вызовом подняла подбородок, но не дождалась ответа. Охранник сделался еще более угрюмым и снова пошел вперед. Возможно, он надеялся, что спор исчерпан и она останется у себя, но Ева без стеснения последовала за ним. Старушки на улице уже не было. Дом внутри оказался больше, чем она представляла и, не смотря на плохой вид снаружи, внутри был гораздо уютней, очевидно, из-за бабушки, заботливо приглядывающей за ним. Она не могла побродить вокруг, краем глаза только заметила комнату, которую очевидно делил строгий и не сентементальный Сону и мальчик подросток, который активно пользовался стенами и развешивал на них плакаты. Только не музыкальных групп или красивых девушек, а разных дорогих университетов. Она удивленно хмыкнула, но никто не обратил внимания. — Проходите, я уже накрыла стол, — бабушка мягко погладила Еву по руке. — Рада, что ты согласилась с нами поужинать. Давно в этом доме не было девушек. Еще замечательней, что ты наша соседка. — Она не соседка, а просто снимает дом рядом, — глухо вставил Сону, усаживаясь на свое место. — Ты живешь через стенку. Если вытянешь руку из окна, попадешь в ее забор. Это и называется соседи, — отрезала бабушка, а затем повернулась к Еве, заговорщицки понизив голос. — Не слушай его. Он просто привык охранять своего богатого господина и совсем разучился разговаривать с приличными людьми. Скоро начнет гавкать на прохожих. Мину, уже сидевший за столом, громко хохотнул, заработав от брата тяжелый взгляд, но Ева видела, что Сону больше не пытается спорить — против авторитета бабушки он был бессилен. — Привет, тетенька. Я Мину, его брат. Ты уже могла заметить, что красота и ум достались только мне. Ева проигнорировала очередную тетеньку и вежливо улыбнулась. Она присела ближе к Мину — очевидно, он был настроен более позитивно, чем Сону, и хотелось находиться подальше от прожигающего ненавистного взгляда. Она, конечно, не могла осуждать его за такую реакцию, но боялась заразиться бешенством, потому что пока вся эта ситуация ее только веселила. Бабушка возилась на кухне, за стойкой слышался шелест бумаги и стук посуды. Она вынесла в зал несолько тарелок и поставила одну из них, с красивыми золотистыми узорами, перед Евой. Потом наложила риса с горкой и уселась рядом. — Расскажи о себе, дорогая. У тебя отличный корейский. Как давно ты здесь живешь? С какого района переехала? Где твои родные? На мгновение Ева растеряно замерла, почти выронив палочки. Зачем-то она посмотрела на Сону, в глубине души ожидая, что он скажет, что никому это не интересно и предложит свою тему, но он, оперевшись локтями о стол, тоже ждал ответов, хищно прищурившись. — Я перебралась из пригорода, а в Корею приехала совсем ребенком. Мои родные… Я сейчас одна. Бабушка понимающе кивнула и поожила свою теплую ладонь на чуть дрогнувшую ладонь Евы. — Одна — значит сильная. Сильные девочки долго живут. Ты молодец. — Ты ей льстишь. — Сону, ты перестанешь брюзжать? Сегодня будто с цепи сорвался, — она злобно шикнула на него и стукнула ложной по руке. — Будь добрее к людям. Ужин тянулся долго и тепло. Они обсуждали бытовые мелочи, Мину жаловался на потерянные перчатки, бабушка ворчала на соседа-певца. Ева ловила себя на мысли, что впервые за месяцы она чувствует себя частью чего-то живого. Не обузой и не мошенницей в ловушке, а просто гостьей за семейным столом. У выхода бабушка сунула ей в руки два крупных мандарина. — Спасибо, что пришла. Переживаю за своих мальчиков, им нужно женское общество. — Я бы предпочел очередного старика в соседях, — донеслось ворчание Сону из кухни. — Потому что ты сам уже старик! — крикнула она ему и обернулась к Еве. — Не слушай его, он колючий только снаружи. Доброй ночи. Ева поклонилась, прижимая мандарины к груди. Бабушка закрывала дверь медленно, с такой мягкой улыбкой, будто хотела сказать что-то еще, но не решилась. На крыльце повисла тишина. Ева стояла на ступеньках, вдыхая холодный ночной воздух. Из-за двери дома Паков доносились приглушенные звуки: звон посуды, смех Мину, сухое бурчание Сону — «Я просто сказал правду». Внутри Евы вспыхнуло странное, почти забытое чувство. Ей на мгновение позволили проникнуть в мир настолько заполненый любовью и заботой, что даже не верилось, что такое возможно. Но стоило ей повернуть ключ в собственном замке, как в лицо ударил застоявшийся холодный воздух и мертвая тишина пустого дома, выбивая из легих хрупое чувство тепла. В темноте прихожей Ева споткнулась о брошенные у порога пакеты — те самые, тяжелые и полные продуктов, которые Сону так небрежно швырнул на пол. Она едва удержала равновесие, и этот глухой звук удара о пластик в пустой квартире прозвучал как пощечина. Глядя на гору еды, которую она с таким азартом выбирала в магазине, Ева вдруг почувствовала тошноту. В носу защипало. Она зацепилась взглядом за старую фотографию мамы, одиноко стоявшую на кухонном столе, и горько подумала, что лучше бы она так и осталась здесь, в гордом одиночестве, вместо того чтобы примерять на себя чужую уютную жизнь. Силы оончательно покинули тело. Она медленно скользнула спиной по двери, пока не оказалась на пыльном полу. Она села, подтянув колени к подбородку. В груди стянуло так сильно, что стало трудно дышать. Яркие оранжевые мандарины лежали на полу рядом с ней, как осколки чужой, недоступной жизни. Ева смотрела на маму сквозь пелену слез, и перед глазами вставали последние месяцы их жизни: бесконечные склянки с лекарствами, тяжелый запах болезни и медленное, мучительное превращение родного человека в бледную тень. Болезнь не просто убивала маму, она безжалостно стирала все, что их связывало, пока они не стали друг другу чужими людьми, запертыми в одной комнате. А отец просто нажал кнопку удаления, стерев их будущее и оставив дочери в наследство лишь гору долгов и вечный, парализующий страх. Тишина в квартире была абсолютной, почти осязаемой. Ева понимала: тепло, которым ее сегодня случайно отогрели соседи, — лишь короткий сбой в системе, галлюцинация, не имеющая к ней никакого отношения. Это было чужое счастье, выданное ей напрокат на один вечер. Всматриваясь в темноту комнаты, она как никогда отчетливо осознала: никто не придет и не согреет ее. Никто не придет и не спасет ее из этой ямы. В конечном итоге, в этом мире она всегда будет оставаться одна на холодном полу, сколько бы фальшивых масок ни примеряла днем.