Ангел

В камере было не так плохо, как казалось на первый взгляд. Три койки с продавленными матрасами были застелены холщовыми простынями, выцветшими за долгие годы службы. Возле каждой кровати стояли маленькие деревянные тумбы, куда бы не вместилась даже пара книг. Стены были выкрашены в зеленую краску, которая все ещё отдавала неприятными запахом химикатов, не успев просохнуть до конца после летнего ремонта. На полу был застелен линолеум, имитирующий паркет. Иллюзорный рисунок местами проседал, нарушая хронологию идущих досок. Если смотреть на него слишком долго, начинала слегка кружиться голова и чуть подташнивало. Впрочем, пол был лишь меньшей из зол этого места.  Помимо него в камере были ещё два мужика. Статьи те же - 159 УК РФ, мошенничество в особо крупных размерах. Они не обсуждали то, как каждый из них сюда попал, это была табуированная тема. Зато они говорили о многом другом, как правило, о какой-то хуйне, не несущей в себе никакого смысла. Так было проще - не привязываться ни к чему и не привыкать.  Почти все свободное время он проводил за чтением книг. По субботам в общей комнате просил включать «Битву», все еще ловя на себе усмешки сокамерников. Не каждому выпадает возможность мотать срок с колдуном. В колонии долго привыкали к его статусу, по большей части провоцируя и подстрекая. Каждый просил показать фокус, словно он цирковой клоун. Кто-то понимал на словах, с кем-то было сложнее. Но так или иначе, мысли об УДО для всех являлись очевидным волшебством, в которое был готов уверовать каждый. Поэтому до драк так и не дошло.  Со временем все привыкли и смотрели «Битву» вместе с ним. Некоторым даже нравилось, остальным было по большой части все равно. Каждый занимался своим делом, слушая краем уха на фоне эзотерическую болтовню и толком ничего не понимая.  Он же смотрел всегда внимательно. Концентрировался на каждом моменте, вникая в суть испытания. Ждал прохождения всех участников. Среди них была пара знакомцев, и если с одним они не так давно вместе соревновались за синюю руку, то с другой никогда не были соперниками. Кем угодно, но не ими. В последней их личной беседе она успела сказать, что собирается пойти на «Битву», но он так и не знал, решится она на этот шаг или нет. Теперь видит - вот уже семь выпусков, как да.  Она смотрит на него с экрана старого телевизора, иногда ему кажется, что это от её взгляда рябит экран. Разноцветные полосы разрезают пространство между ними, словно это единственное, что их разделяет. Не колония под Питером, не комендантский час и даже не сотни километров до столицы, а старый ящик со своими помехами.  На ней он всегда просит сделать громче, отмахиваясь от ворчащего сокамерника, который как по часам собирается именно на её испытании читать позавчерашнюю газету. Ему решительно плевать на то, что случилось в Питере пару дней назад: хуже, чем есть, уже не будет, а вот лучше…  Впрочем, лучше бы он все-таки перегорел. Рябящий экран бы наконец погас, навсегда перервав нить их бестолкового нечеткого контакта. Из старых динамиков перестал бы доноситься ее голос, вкрадчиво вышептывающий заговоры: сначала на всю общую комнату колонии, а затем и в его голове по ночам. Стрелки на её глазах бы слились с чернотой потухшего телевизора, а запахи растворились в потемках его сознания, потому что даже их он начал слышать. Он всегда знал, что она жжет, он даже знал, где она собирала эту траву. Не в праздной Москве, там такой нет, а тут, недалеко, на их общей земле.  Но в отличие от неё, ему всегда было плевать на запах. На тонкий душок или тлетворный смрад, источающийся от каждой твари этого прокаженного мира. То была прерогатива овчарок, наточенных нападать на след. Рыскать по тропам в поисках жертвы, определять по нюху её страх, бьющийся в узком горле. Тенью ходить по пятам - бесшумно и опасно, выжидая лучший момент, чтобы напасть.  Он так не работал, ему хватало других методов колдовства. И этого было более, чем достаточно. Но каждый раз, возвращаясь в свою камеру после отбоя, он слышал ее запах. Тяжелый, вязко тянущийся по всей маленькой комнате, пробивающий решетчатые ставни окон и железные двери. Его нельзя было описать, каждый раз он обретал новые грани: иногда был до тошноты приторно-сладким, так пахнут налившиеся до своего предела белые лилии - удушающе и тлетворно; иногда отдавало запахом металла, горько и резко, словно она касалась его лица своей рукой, обвитой змеей железных обручей; и в конце концов, ему нещадно пахло дымом. Что-то между подпаленной полынью, сожженной до черных угольков, и фимиамом. Словно в церкви вели службу по прошедшей только что инквизивии. Душно и противоречиво. Чем-то на грани греха и благословения. В такие моменты держаться было сложнее всего. В обход правилам, он вставал с кровати и садился за стол, бесшумно вырывал из тетрадки листок и писал. Всегда несколько писем: одно то, которое передаст друзьям в следующую их встречу: для поклонников и канала, с весточкой о том, что он все ещё здесь. Другое для себя, в стол. Письмо, которое никто не увидит и не прочтет. Он рефлексировал прямо в моменте, выплескивая на бумагу все свои эмоции, связанные с ней. Его кидало из стороны в сторону, мысли метались от «она мне всем обязана» до «ей вообще никто не нужен».  Невзаимная сцена повторялась с исправной периодичностью и каждый раз все больше напоминала записки сумасшедшего. Он говорил с ней через строчки кривого почерка. Нервно выводил карандашом слова и в тайне радовался отсутствию света - так легче признаваться в собственных откровениях. В том, что находясь в тюрьме, он по-настоящему оказывался в клетке только когда грифель расчерчивал шершавую бумагу в знакомой очередности букв. В его письмах не было хвалебных од, она и так знала, что хороша. Этой женщине никогда не было свойственно недооценивать собственные таланты. Мужчину волновало другое: почему, смотря на него пронзительным взглядом через рябой экран телевизора, она исчезла из его жизни? В этой тишине не было иронии, все было вполне тривиально - она просто ушла. Занялась своей жизнью, участием в «Битве», колдовскими практиками и, наверняка, обрела новые знакомства. За стенами тюрьмы продолжала идти жизнь со своими закономерными метаморфозами, в то время, как он застрял в собственной рефлексии по прошлому. Неприятное липкое чувство ненужности смердело внутри и выливалось одним единственным словом на бумагу. Он писал ее имя медленно и быстро, размахивал грифелем по всему листу и аккуратно вписывал мелким почерком в самые уголки мятой бумаги. Проговаривал про себя, словно боялся, что оно ускользнет из его головы, но каждый раз надеялся, что на утро его благословят беспамятством. Но все повторялось, и больше её самой он ненавидел только её имя, выжженное в его сознании, как на племенной кобыле. 

***

– Ты будешь по мне скучать? – крутя сигарету между пальцев, мужчина переводит взгляд, игнорируя мгновенный поворот чужой головы в его сторону.  – Удивительно, каким романтичным делает человека тюрьма, – она усмехается, но им обоим не смешно.  – Ты не ответила на вопрос, – пламя рвано бьется в свече, олицетворяя скопившееся напряжение. – Не буду.  В этот раз усмехается уже он. Попытка откровения была абсурдна сама по себе. Она вряд ли поверит в серьезность его вопроса, а он больше не решится его задать. В словах слишком много признания, а в признании заключена ответственность. Возможно, его ошибка в том, что он слишком поздно это понял. Впрочем, иногда легче отмотать срок, чем признаться в собственных чувствах.  – Я тебе не верю, – но он делает ещё одну попытку, в этот раз ставя на кон всю свою гордость. Разворачивается к женщине лицом и вглядывается в блеск потемневших глаз.  – Зачем тогда спрашиваешь? – она выглядит устало и раздраженно.  Он буднично думает о том, что хочет схватить её за плечи. Вытрясти это никому ненужное равнодушие и впервые поговорить откровенно о том, что действительно важно. Но мужчина лишь стряхивает пепел с тлеющей сигареты, следом туша ту полностью.  – А я надеялся, ты скажешь, что хотя бы будешь писать мне, – он подходит ближе, не прерывая их зрительного контакта.  – А я надеялась, что ты научишься молчать, – парирует она, закидывая голову выше и равняясь с мужчиной взглядами.  Он знает ответы на все свои вопросы. Знает, что их история обречена с самого начала. Что единственным правильным выбором будет оставить все как есть - с недосказанностями и угнетающей однозначностью. Все же, любое признание, подразумевающей под собой ответственность, не имеет смысла, если оно сказано слишком поздно.  Поэтому ему решительно нечего терять, когда их губы соприкасаются. Он целует её наотмашь, чувствуя, как она, опешив, сжимает цепкими пальцами его локоть. Не дает и единой возможности отстраниться, удерживает колдовку за плечи. Они чужие друг другу люди. И, в то же время, единственные не чужие друг другу. Он ловит себя на мысли, что хочет задушить её. Поднять руки выше и сомкнуть их кольцом на нежной шее. Перекрыть кислород, словно это избавит его от гнетущего изнутри чувства безнадежности. И все же, иррациональная паника отступает, когда он ощущает ответное касание губ, срывающее мгновенно с его собственных одно единственное имя. 

***

«Битву» он так и не досмотрел. Сокамерники с несвойственной им заботой даже предлагали включить финал, на что он лишь безразлично махнул рукой и отвернулся к стене. Мужчину не волновала судьба проекта, она однозначно была менее драматична, чем его собственная. Тем более, он и так знал, что там будет - торжество новой жизни и салют безоговорочной победы, даже при условии если она не взяла синюю руку. Он может отдать свою, лишь бы больше не слышать упоминания о той, кто действительно сдержала свое обещание. В отличие от него, у которого на каждое ее ненаписанное письмо приходилось несколько листов кривого почерка.  Поэтому когда колдун вернулся, обросший новым опытом и старой обидой, то первым делом уничтожил любое упоминание о ней. Он отпустил себя, приняв факт того, что признание есть пропасть, которую не перепрыгнуть, и смотрел на танцующее пламя кострища, дожидаясь, когда в нем истлеют все буквы, сложенные в одно единственное имя.