Злаковое поле

Холодный лес всегда встречает безжизненной пустошью тумана и вязкой грязью под ногами. Голые, высохшие деревья и непроходимая буйная зелень кустов, запах гнили и свист ветра. Трава мягко пружинит под голыми пятками, так ловко и привычно бегущими за прытким мертвецом. Пару секунд требуется, чтобы гарпун с влажным чавканьем врезался в плоть, заскрипела резина надувающегося автоматически шара, а Бад сверху одобрительно присвистнул. Так начинается каждый их день. Ослепляющее солнце, горячая пустошь песка, далёкий плеск волн. Ветки, ракушки, неосторожные крабы — всё это хрустит под ногами, мешая сосредоточиться. Удача здесь оставляет желать лучшего, а настроение совсем портится, когда напоследок над ухом оглушительно хлопает петарда. Всегда полный энтузиазма Бад поддерживает его нелепыми шутками о политике и пицце. Становится значительно веселее. Впереди ждёт — такая противоположная жаркому пляжу — промёрзлая вершина горы. Ноги утопают в рыхлом снегу, палец на курке немеет, губы сохнут. К счастью, глаза, не рождённые на этой планете, полностью устойчивы к ветру и не упускают цель из виду. Гарпун здесь плох — ветер сбивает его с пути, а тело мертвяков так окоченело, что пробить насквозь почти невозможно. Обычно сетей хватает для каждого, а для особо наглых всегда наготове электропушка. Бад функционирует заторможенно: металлическое тело, как и мясное, работает с неохотой, но датчики всё так же мигают одобрительным теплом. К концу дня их ждёт китайский райончик, полностью захваченный мертвяками. На крышах бывает скользко, а старая черепица рассыпается и летит вниз, если неудачно приземлиться. Твари тут охотливы до драк и весьма своенравны. Логично было бы летать сюда с утра пораньше, полными сил и не замученными прошлыми охотами. Но им особенно нравилось здесь в вечерних сумерках. Панельные дома, словно застывшие во времени, продолжают гореть окнами квартир, подсвечивая сухой кирпич тёплыми, пламенными зайчиками. Мерцают вывески ярких реклам, сверкают фонарями безлюдные улицы внизу. Бад хлопает его по вспревшему плечу и хвалит за качественный улов. Обычно они не летают дальше. Ночью охотиться сложнее, а среди клиентов товар со вкусом солёных глубин или серых капиталистических стен не слишком востребован. Они летят в уютной тишине — иногда обсуждая планы, иногда Бад делает резкий поворот или уходит вниз, и тогда они громко смеются от ярких ощущений американских горок. А иногда бывает, что и ему дают порулить. Когда они прибывают домой, неустанный Бад загружает выжималки, закидывая зло шипящих мертвяков за стекло. За кассой мелькает нескончаемая очередь жильцов Земли, и к концу смены урчащие двигатели звучат как нескончаемый рёв голодного зверя. Он переворачивает табличку «Закрыто», выключает свет и уходит в заднюю часть дома — туда, где в глубине уютная кухня, скромная гостиная и тёплые спальни. Они вместе считают выручку, смеются и выпивают. Разумеется, пьют они всё, кроме собственно товара, и спорят о качестве просмотренного фильма, прожитого дня, установленного улучшения на выжималку — или просто валяются рядом друг с другом и мечтают о чём-то далёком и тёплом, о том, чего в космосе не найдёшь. Так начинался, так заканчивался и возобновлялся каждый их день. Ещё не проснувшись и даже не заснув, Джей знал, что его жизнь будет выглядеть так. Он любил это, дышал и радовался каждому шагу, каждой пойманной тушке, каждой вырученной монете. А Бад всегда был рядом. И Джей продолжал представлять, что он рядом — будто это могло что-то изменить. Но посмертные фото меняются редко. Его Бад и был тем счастьем, тем далёким и тёплым, тем, что, он думал, нельзя найти в космосе. Он всегда был рядом, но воспринимался как должное. А сейчас смех робота остался только отголоском — в шёпоте ветра, гуляющего среди густых полей необитаемой планеты.