Джон Мактавиш и дело о неуловимом Призраке

Помни о жизни

***

Утро выдалось подозрительно солнечным — редкость для октября, редкость для Лондона, и уж точно редкость для жизни Джона Мактавиша вообще. Он даже поймал себя на мысли, что считает это хорошим знаком — и сразу насторожился. Хорошие знаки, как правило, заканчивались хуёво. После трёх дней постоянных дождей город вдруг выглядел почти прилично: мокрый асфальт подсыхал, голуби снова выперлись на улицы и изображали из себя мирных жителей, а чертовы пробки по пути на работу — словно испарились. Джону почти удалось выспаться этой ночью, кофе был восхитительно горячим, сигарета драла горло максимально правильно, и в целом все выглядело так, как будто кто-то сверху решил дать ему передышку, прежде чем вывалить очередную порцию дерьма. Ответ от Гилдхолла уже ждал на столе — аккуратная папка с пометкой «срочно» и запиской от Эмили: «Пришло с утра, я сразу распечатала». Но просмотреть Джон его не успел — из того же Гилдхолла поступило сообщение о новой краже. Минувшей ночью Призрак действительно вновь наведался туда, только потерю в этот раз обнаружили довольно поздно. Поэтому Сандерсон листал отчёт прямо в машине, на ходу, пока Мактавиш лавировал между потоками утреннего трафика, матерясь сквозь зубы и ловя в зеркале собственное отражение — утром он побрился и теперь выглядел вполне сносно. Десяток экспонатов — всё про одно и то же: смерть, бренность, полный пиздец. И среди бывших владельцев — сплошные Райли, каждый со своей историей, страной и веком. Райли из Гамбурга, Райли из Дублина, Райли из Будапешта… Целая вереница сраных Райли, тянущаяся через века. — Миниатюрный череп собаки из позолоченного серебра, с инкрустацией из опалов и дымчатого кварца в глазницах. Германия, конец XVIII века. Символ преданности, созданный, по легенде, в память о любимом псе барона Герхардта Райли. — Нет, херня, — буркнул Мактавиш, не отрывая взгляда от дороги. — Не подходит. — Почему? — Потому что не про человека. Призрак, он… антропоцентричный ублюдок. Смерть животного его не возбуждает. — Ага, — кивнул Сандерсон. — Тогда вот эта жесть с дохлыми оленями тоже мимо. Посмотрим… «Mater Mortis» — бронзовая статуэтка, изображающая женщину в траурном покрывале, держащую на руках младенца-скелета. Италия, середина XVIII века, автор неизвестен. В глазницах фигуры вставлены гранаты. Джон глянул на фотографию. — Какого она размера? — Около метра в высоту, весит почти двадцать килограмм. Думаешь, не утащит? — Да, слишком громоздко. Он всегда берет довольно компактные вещи. Такую махину легко не вынесешь. Сандерсон снова кивнул и вычеркнул еще пару позиций. — Фэ, мерзость какая, — скривился он, глядя на следующий экспонат. — Ожерелье из человеческих шейных позвонков, нанизанных на кожаный шнур. Середина XIV века, Центральная Европа. Между костями вставлены мелкие бусины из обсидиана. Предположительно принадлежало члену религиозного ордена, практиковавшего обеты умерщвления плоти. — Нет, — снова отрезал Мактавиш. — Слишком грубо. Он коллекционирует эстетику, а не ужасы. Красоту конца, не сам конец. Гари хмыкнул и двинулся дальше. После этой зачистки в списке осталось всего две позиции. Обсидиановая погребальная маска культуры майя, привезенная из Центральной Америки в XVI веке неким Томасом Райли, матросом английского торгового судна. И серебряный подсвечник с танцующими скелетами и гравировкой Memento vivere , принадлежавший в конце XIII века Иштвану Райли, венгерскому дипломату и алхимику. А когда они добрались до Гилдхолла, встретивший их бледный куратор сообщил, что новой жертвой стала именно обсидиановая маска. Джон замер перед пустой витриной, где она должна была лежать под мягким светом ламп. Внутри у него всё перевернулось. Первая реакция — чистое, дикое торжество, настолько резкое, что дыхание сбилось. Он едва не захохотал, пришлось прикусить язык — ещё не хватало, чтобы на него косились как на чокнутого. Проклятье, он оказался прав. Призрак снова приделал ноги предмету, принадлежавшему когда-то Райли. Значит, его шаткая теория — не бред, не бессонный кошмар на кофеине, а настоящая гребаная зацепка. Первая за долгое время. Злость, облегчение и охотничий азарт закололи под ребрами, смешались внутри в одно острое жгучее чувство. Вот теперь у него была ниточка, за которую можно ухватиться и тянуть. И если маска уже исчезла… Куратор провел их ко второму экспонату из списка — подсвечник, XIII век, Иштван Райли. — Что ж, приятель, — пробормотал Джон себе под нос, глядя на скелетов, танцующих в серебре. — Memento vivere.

***

Ночью Гилдхолл выглядел не как музей, а как декорация к какому-то готическому триллеру. Воздух висел густо и неподвижно, ожидая развития сюжета. Тусклые лампы под потолком вытягивали из колонн длинные нервно дрожащие тени, похожие на струны, натянутые между веками. Стеклянные витрины поблескивали, как лёд, и каждая отражала Мактавиша по-своему — то вытянутым, то раздвоенным, то будто наблюдающим изнутри. Словно не он следил за галереей, а галерея — за ним. Джон присмотрел себе уютное местечко для засады — за тяжелой, пропахшей пылью и временем бархатной портьерой. Оттуда открывался прекрасный обзор на половину зала, и вряд ли кто-то смог бы заметить его даже вплотную. В ухе тихо потрескивала связь — Сандерсон наблюдал через камеры, время от времени шепча короткие отчёты. Подсвечник, на который возлагались такие большие надежды, стоял у восточной стены в закрытой витрине. Стекло казалось надежной преградой, но иллюзий уже никто не питал — Призраку на нее насрать. Воздух в зале был холодный, и к часу ночи он уже успел просочиться под одежду, облепить кожу, вцепиться в позвоночник и выморозить его до последнего позвонка. Мактавиш не жаловался — хрен ли жаловаться, если бывало и похуже. Долгие засады в дерьмовых условиях — привычное дело для человека, прошедшего SAS. Он мог часами лежать в грязи под дождём, не шелохнувшись, выжидая, отсчитывая время по мерному шуму крови в ушах. А вот Сандерсону это давалось тяжело. Парень сидел в комнате наблюдения вместе с ночным охранником — в тепле, с кофе и экранами, — но всё равно изводился. Периодически сопел Джону в ухо, то спрашивая, всё ли в порядке, то бормоча что-то бессмысленное, просто чтобы не молчать. — Всё чисто. Ты там как? — Вяжу носки, — шептал в ответ Джон, закатывая глаза. К двум часам он уже начал думать, что облажался — и Призрак вовсе не имеет отношения к Райли Может, урод уже на другом конце города — обчищает очередную коллекцию костей. Мысль о том, что он, возможно, просто гонится за тенью, распухала в голове, как нарыв. Но тут Джон почувствовал… что-то. Какое-то изменение в воздухе, как будто пространство сделало вдох. Стало ещё холоднее, так что по коже пробежал ледяной мурашечный ток, и раздался легкий, едва уловимый шелест — не шаги даже, а намёк на шаги, шорох пыли под движением воздуха. Он затаил дыхание. Сердце глухо ударило в груди — раз, другой. Перед витриной — никого. Мактавиш сжал пистолет и рванул из-за портьеры, целясь в пустоту. — Полиция! — выкрикнул он. — Кто здесь? Эхо прогремело по залу, и тишина, упавшая следом, зазвенела, как натянутая струна. Никого. Ни шагов, ни дыхания. Но он чувствовал — кожей, нутром, тем самым непознаваемым глубинным шестым чувством, которое спасало ему жизнь не раз, — кто-то был здесь. Совсем рядом. — Это что, свидание, детектив? Чужой голос прорезал темноту. Он был низкий, хрипловатый, с британским акцентом и слабым вибрирующим эхом — и прозвучал прямо за спиной. Мактавиш едва не подпрыгнул от неожиданности и резко обернулся, вскидывая пистолет. — Руки вверх, ублюдок! Ответом стал тихий, бархатный — и абсолютно точно издевательский — смех. Звук двигался, как будто тот, кто издавал его, медленно обходил Джона по кругу, осматривая. Он поворачивался следом, но никого не видел. — Руки? — усмехнулась пустота совсем рядом. — Боюсь, это будет… затруднительно. — Покажись, сука! — Зачем? Всё равно ведь ничего не сделаешь. — Я предупреждаю, — рявкнул Джон, сжимая оружие. — Если не выйдешь — стреляю. — Правда? — Усмехнулся голос. — Ну давай, стреляй. Даже двигаться не буду. Постою тут, как хороший мальчик. Он говорил с такой ленивой уверенностью, что Мактавиш на мгновение заколебался. Палец на спуске едва дрогнул. Он выдохнул, прикидывая угол, — не дай, сука, бог повредить какой-нибудь ебучий экспонат за миллион фунтов, — и всё равно не нажал. Призрак почувствовал его сомнение. — Ну что, детектив, струсил? — мурлыкнул он с издевкой. — Боишься промахнуться или попасть? А потом вдруг — резкий порыв воздуха, будто тень рванулась прямо на него — и глухое «БУ!» над ухом. Джон сработал на чистом инстинкте — не разумом, не решением, а чем-то глубже, что вбивается годами службы. Если перед тобой угроза — думать некогда. Либо ты, либо тебя. Хлопок, вспышка, отдача — тело сделало все само, экономя драгоценные секунды, которые могли стоить жизни. Пуля ушла точно туда, где должно было быть тело… Но пролетела сквозь воздух, сквозь невозможность — и врезалась в стену, выбив кусок штукатурки. — Промазал, детектив, — голос прозвучал у самого уха, запустив дрожь по позвоночнику. Джон развернулся, но там вновь никого не было. — Хотя нет. Ты попал. Просто пули сквозь меня проходят. Неудобно, правда? — Какого хера… — выдохнул Мактавиш. В наушнике зашипело. — Джон, я слышал выстрел, что там, мать твою?! — Сандерсон уже бежал к нему. — Он здесь! — рявкнул Мактавиш. — Призрак здесь! Перекрой выход, быстро! — Что? Я никого не видел, — голос Гари растерянно дрогнул. — Как он вошёл? — Делай, блядь! Призрак снова засмеялся — ближе, глуше, обволакивающе, словно сам воздух издевался над Джоном. — Умный детектив, — мурлыкнул он. — Догадался про Райли. Я впечатлён. — Кто ты?! Что ты, черт возьми, такое?! — Я? — выдохнула тьма. — Я тот, кого не должно существовать. Тот, кто застрял между жизнью и смертью. Я — Призрак, детектив. Настоящий, представляешь? — Призраков не существует! — Тогда с кем ты сейчас разговариваешь? Воздух перед ним дрогнул, сгустился, проявляя силуэт — неясный, дрожащий, как отражение на воде, но определенно человеческий. Высокий, выше Джона, с широкими плечами — и совершенно, нахуй, абсолютно, как стеклышко — прозрачный. Он скользил к детективу, почти не касаясь пола. Холод стал почти осязаемым, дыхание вырвалось изо рта паром. Джон хотел отступить, но не смог — тело застыло, ноги словно приросли к месту. Что за блядская хрень тут происходит?! Призрачная рука поднялась, длинные прозрачные пальцы дотронулись до его щеки — кожа под этим не-касанием обледенела и вспыхнула одновременно, будто сама смерть облизала его своим обжигающим языком. Мактавиш резко дернулся, приходя в себя. Отшатнулся, размахнулся и врезал ублюдку — ну, попытался врезать — кулак прошёл сквозь пустоту. Он чуть не потерял равновесие, едва не врезался в витрину. — Осторожнее, — прошептал голос у самого уха, и будто прохладное дыхание коснулось шеи. — Ты можешь пораниться. Было бы жаль. Джон сжал зубы до скрежета и рванулся снова — но вновь ебучая пустота. Ничего. Ни хрена. — Тебе идёт злость, детектив, — продолжал шептать Призрак, дразня его. — Я люблю сильных мужчин. Умных. И особенно… таких упрямых, как ты. Невидимая рука скользнула по плечу, по груди, остановилась у сердца. — Оно бьётся так быстро, — хриплый голос стал еще ниже. — Ты боишься? Или… охота тебя возбуждает? — Отъебись от меня! — взревел Джон и рванулся вперед, пытаясь схватить Призрака за руку, за горло, повалить, сделать что угодно, лишь бы прекратить этот хренов кошмар. Но тот снова рассмеялся. — Не сердись, детектив. Ты не можешь меня ударить. Не можешь поймать. Не можешь остановить. — Голос отдалился от Джона. — Но можешь продолжать пытаться. Мне нравится смотреть, как ты стараешься. Смех заполнил зал, отскакивая эхом от стен, от потолка, отовсюду и ниоткуда. Смех без источника, без тела, без конца. — До встречи, Джон, — сказал голос. — Это было весело. Спасибо за игру. И исчез. И подсвечник исчез вместе с ним прямо из-под витрины. Джон замер на секунду — и бросился к выходу из зала, где уже стоял белый, как полотно, Сандерсон, сжимающий пистолет дрожащими руками. — Что это было? — сдавленно прохрипел Гари. — Что это, блядь, было? Меня как будто в прорубь окунули! Джон не ответил. Он смотрел на пустой коридор, на тьму, которая больше ничего не скрывала, и не мог поверить мозгом в то, что видел собственными глазами. Призрак. Настоящий, блядь, призрак. Невидимый, неосязаемый, невозможный — но реальный. — Ёбаный в рот, — прошептал он. Щека всё ещё горела — там, где его коснулась смерть.

***

Остаток ночи они провели, уставившись в мониторы, пересматривая записи камер снова и снова. Кофе остывал, пепельница переполнялась, глаза болели — но понимание так и не приходило. На камерах что-то было — прозрачная фигура, словно слепленная из дыма, скользила по залу вокруг Джона, тянула к нему руки, приближалась к витрине, а потом просто… растворялась. Вместе с ебучим подсвечником. — Видишь?! — Сандерсон ткнул пальцем в экран, захлебываясь эмоциями. — Это он, мать его! Настоящий призрак! — Или кто-то нас накачал галлюциногеном, — буркнул Мактавиш, хотя сам понимал, насколько слабо это звучит. — Или голограмма. Или оптический обман. — Голограмма не вырубает температуру в зале на десять градусов, — отрезал Гари. — Я это точно чувствовал, Джон. Он прошел сквозь меня! Это был кто-то… не живой. Джон не ответил. Он просто сидел и смотрел на кадр, где фигура медленно растворяется в воздухе. Если это иллюзия, то слишком уж хорошая. Слишком реальная. Невозможно живая в своей потусторонности. Невероятно ярко впечаталось в него это ледяное прикосновение, осталось на коже, прожгло до костей. Мактавиш вздрогнул, отгоняя воспоминание, помассировал переносицу, чувствуя, как боль в висках отдаёт пульсом в глаза. — Охранники тоже видели запись, — наконец выдохнул он. — Завтра всё будет в новостях. «Призрак оказался призраком», блядь. — Да никто им не поверит, Джон. Запись мы заберем, а легенды — они и так ходят, хрен с ними. — Все равно шум поднимется, — поморщился Мактавиш. К рассвету он отправил Сандерсона домой — Гари выглядел так, будто вот-вот рухнет прямо на клавиатуру, — а сам вернулся в пустой отдел. Сон отступил окончательно, уступив место ледяному, сосредоточенному возбуждению. Он включил компьютер, налил себе горького пойла из кофемашины, подключился к архивам и начал искать. Райли — владельцы украденных предметов. Лорды, меценаты, алхимики и банкроты из прошлого. Информации почти не было, большинство из них жили еще до изобретения фотографии и были не столь важными птицами, чтобы их изображали на портретах. Проматывая бесконечные хроники, он на автомате щелкнул зажигалкой, игнорируя расклеенные по офису предупреждения «Не курить в помещении». Табачный дым лениво поднимался к потолку, спутываясь с утренним светом и запахом кофе. К восьми утра отдел ожил: захлопали двери, зазвенели кружки, застучали клавиши. Люди ходили, говорили, ругались — но Мактавиш даже не замечал, как вокруг стало оживлённо, пока прямо перед ним чья-то благословенная рука не поставила чашку с запахом таким ароматным, что мозг просто послал все остальное нахер. — Ты побрился, — улыбнулась Эмили. Джон машинально поднял руку и провел по уже начавшей обрастать щеке. — Да… вчера, — неловко уточнил он. — Как прошла засада? — поинтересовалась девушка, явно ища повод задержаться подольше у его стола. — Мыло, блядь! — раздался возмущенный вопль от входной двери. — Ты опять накурил! Или это твой долбаный Призрак шляется тут и дымит из вредности? — Просто открой окно, Адамс, — буркнул Джон. — Ты в курсе, что за окном конец октября, да, Мактавиш? Хочешь нас всех заморозить? — Я открою… ненадолго… — встрепенулась Эмили. Джон кивнул ей благодарно — и за окно, и за кофе, — и девушка упорхнула. — Ну, — заинтересованно спросил Адамс, скидывая куртку и плюхаясь за свой стол. — Как твоя «Ночь в музее»? Какой-нибудь скелетик ожил? Мактавиш скривил рожу, и Адамс сразу отстал, уловив очевидный сигнал — никому не нравится говорить о своих неудачах. Да их и без слов видно — по усталым злым глазам, свежим синякам под ними и раздражению, которое сквозит в каждом движении. Джон уткнулся обратно в компьютер. Через пару часов ожесточенного интернет-серфинга он нарыл только два изображения — но этого хватило. Черно-белое фото 1920-х — мистер Уолтер Райли, потомок коллекционера фон Райли, и старинный портрет маслом лорда Генри Райли, написанный где-то в XV веке. Джон сидел, обхватив голову руками, и не мог оторвать взгляд от этих двух лиц, которые разделяли века и границы. Одна. Ёбаная. Рожа. Те же черты, те же карие глаза, те же четко прорисованные скулы. Оба смотрели на него одинаковым жестким взглядом, под которым хотелось сжаться и стать как можно менее заметным. Но хуже всего то, что в этих лицах он смутно узнавал элти. Нет, это был не он, не его погибший пять лет назад лейтенант, но сходство слишком сильное, чтобы Джон мог не думать об этом, чтобы сердце не сжалось так больно, что несколько секунд он просто не дышал. Мактавиш закинул оба изображения в поиск — и был почти уверен, что получит результат. И получил. В базе водительских прав нашлось совпадение — 99,7%. Саймон, сука, Райли — кто бы сомневался. Тридцать пять лет, судимостей нет, работает… фотограф на фрилансе. Фото на экране — короткие светлые волосы, карие глаза, резкие скулы — и кривоватая улыбка. — Твою же мать… — прошептал Джон. — Этого не может быть. Но внутри уже росла упрямая, леденящая, мистическая уверенность — всё может быть, Мактавиш. Адрес Саймона — в пригороде. Джон схватил плащ и выбежал из отдела.

***

День уже окончательно вступил в свои права — вялый, пасмурный, равномерно серый. Лондон зябко дышал туманом и выхлопами, хлюпал под подошвами грязными лужами и пах холодным камнем и сыростью, а в свинцовом воздухе всё казалось немного размытым — и здания, и машины, и мысли. Мактавиш нашёл нужный дом на тихой улочке, где мокрые листья облепляли тротуары, — небольшой, с аккуратным садом, на окнах — занавески с какими-то идиотскими цветочками. Слишком… обычный, чересчур нормальный, чтобы тут жил вор-призрак. Пара пластиковых тыкв на крыльце и бумажные летучие мыши на двери напоминали, какой сегодня день — Хэллоуин. Самое подходящее время, чтобы явиться с допросом к привидению. Джон выключил двигатель и посидел пару минут в тишине, нервно затягиваясь сигаретой и прислушиваясь к собственному сердцу. Он и сам не знал, чего боялся больше — всей этой долбаной мистики, что рушит логику и не вписывается ни в один отчет, или того, что сейчас дверь откроется, и он увидит его. Человека, в котором нельзя будет не увидеть знакомые черты. Достаточно похожего, чтобы внутри всё съежилось в болезненный комок. И Джон был не уверен, что готов к этому. Наконец, он вышел из машины, поднялся на крыльцо и постучал. Замок щелкнул почти сразу — с той стороны уже ждали. Дверь открылась — и он пораженно выдохнул, хоть и знал, чего ожидать. Перед ним стоял лорд Генри Райли, прямиком с портрета XV века. Мистер Уолтер Райли из 1920-х годов. И наконец, Саймон Райли — их современная версия — живая, плотная, абсолютно реальная, в чёрной футболке и простых джинсах. Три-в-одном-Райли оглядел Джона насмешливым взглядом, в котором читалось «ну наконец-то». — Доброе утро, детектив, — сказал он знакомым уже бархатным баритоном, только теперь без эха. — А я уж думал, когда ты придёшь. Распахнул дверь шире, приглашая войти. Джон шагнул внутрь, всё ещё не веря, что это происходит. Гостиная была заставлена коробками. В одной из них, легкомысленно приоткрытой, прямо сверху небрежно лежали обсидиановая маска и подсвечник со скелетами из галереи Гилдхолл. — Похоже, я угадал адрес, — произнёс Мактавиш хрипло, как будто неделю не открывал рот. — Похоже, — отозвался Саймон. — Выпьешь? Он налил два стакана янтарной жидкости, протянул один Джону. Мактавиш взял, не спуская с него взгляда. — Эти вещи… — начал он. — Мои, — спокойно перебил Райли. — Большинство созданы по моим заказам. Остальное — подарки. Просто возвращаю своё. Он сел в кресло, закинув ногу на ногу. Джон тяжело опустился напротив, потянул стакан к губам. Виски оказался обжигающе крепким, как сама реальность, к которой он тщетно пытался вернуться. — Хочешь что-то спросить? — ухмыльнулся Саймон, глядя прямо в глаза. О да, Джон многое хотел спросить. Кто ты, сука, такой? Сколько тебе лет? Почему ты был прозрачным ночью, а сейчас выглядишь как нормальный человек? Какого хера ты держишь все украденное в блядских коробках посреди гостиной? Вот только горло сжималось так сильно, что сложно было выжать хоть какой-нибудь звук. — Ты… человек? — прохрипел, наконец, он. — Был когда-то, — пожал плечами Райли. — Очень-очень давно. А потом умер, представляешь? Он хмыкнул, будто это была забавная история, а не ёбаная фантастика, и пригубил виски. — Хочешь фокус? Он вытянул руку — и прямо на глазах Джона кисть побледнела, стала молочной, потом серой, а потом начала растворяться, как дым, сделалась прозрачной. Сквозь ладонь проступила обстановка комнаты — стена, комод, коробки с награбленным. Только воздух в этом месте немного подрагивал, как в жару. А потом рука вернулась, будто и не пропадала. — Видишь? — Призрак медленно сжал и разжал пальцы. — Иногда я есть. Иногда — нет. Джон выдохнул: — Это невозможно. — Да брось, — поднял бровь Саймон. — После всего, что ты видел, немного поздновато быть скептиком, детектив. Мактавиш не ответил. Просто сидел, глядя на его руку — ту самую, что только что исчезла у него на глазах, — и пытался поймать хоть какую-то логику. Не вышло. Но и отрицать было глупо. Он видел это — а своим глазам он привык доверять. Мозг ещё пытался сопротивляться, подкидывал рациональные объяснения — обман зрения, проекция, трюк света, — но сердце уже молчало. Оно просто принимало: да, вот он, мертвец из плоти и дыма, сидит перед ним и пьёт виски, как живой человек. Джон сделал большой глоток, фокусируясь на том, как терпкая жидкость скребет по горлу, и только тогда смог выдохнуть ровнее. — После смерти я долго был только тенью, — спокойно продолжил Райли. — Без тела, без голоса. Просто мотался по свету, не зная, куда приткнуться. Сотни лет ушли, чтобы научиться становиться плотным, и тогда я смог жить как человек. А недавно… пару веков назад… я узнал, что могу касаться вещей и делать их такими же… мимолетными, как я. Он провёл ладонью по стакану — и тот поблек, стал едва заметным, призрачным, размылся в воздухе на несколько мгновений, а затем вновь обрёл свою стеклянную плоть. — Значит, так ты и воруешь из музеев? — усмехнулся Мактавиш. — Просто берёшь и вытаскиваешь в небытие? — Ха, — Райли склонил голову, уголок губ дрогнул. — Примерно так. Хотя «вытаскиваю в небытие» звучит куда романтичнее, чем есть на самом деле. — Он сделал глоток, не отводя от Джона взгляда. — К сожалению, сил пока хватает только на небольшие предметы. И ненадолго. Смешно, да? Целая вечность за плечами, а энергии — на один чёртов подсвечник. Но я тренируюсь. Он улыбнулся и замолчал, давая Мактавишу возможность осознать все, что рассказал и показал. Возможно, задать вопросы, уточнить что-то по делу. Но вот уже несколько минут в голове Джона пылал лишь один вопрос, и перед ним абсолютно все — и музейные кражи, и вся эта ебаная магия — вдруг стало совершенно неважным, не стоящим внимания. Помимо воли в нем рождалась дикая, мучительная надежда. Она проросла сквозь пепел его здравого смысла, как ядовитый цветок. Потому что если Саймон Райли смог вернуться из-за грани… …то, может, и элти тоже смог.