Джон Мактавиш и дело о неуловимом Призраке

Забудь!

***

[Несколько дней спустя] Бар был полупустым — как обычно по средам, когда город еще не успел окончательно спиться после выходных, и люди пытались делать вид, что работают. Несколько завсегдатаев в углу, пара студентов у окна, и, конечно, бармен — старый ублюдок, видевший столько дерьма, что уже ничему не удивляется. Джон сидел за стойкой, перед ним стоял стакан скотча — третий за вечер, но кто, блядь, считает, — и пялился в телевизор над баром, где крутили вечерние новости «…и в завершение выпуска — приятная новость для любителей истории и культуры. Детектив Джон Мактавиш из Скотланд-Ярда раскрыл серию краж из музеев Лондона, которая держала город в напряжении весь октябрь. Все украденные экспонаты были найдены и возвращены…» На экране появилось его собственное лицо — мама, я в телике — снятое на пресс-конференции, которую он ненавидел всеми фибрами души. Он стоял перед микрофонами, выглядел усталым и недовольным, и отвечал на вопросы журналистов односложно, потому что если бы открыл рот пошире, то послал бы их всех нахуй. «Детектив-сержант Мактавиш отказался комментировать детали расследования, но источники в полиции сообщают, что преступник так и не был найден. Тем не менее, кражи прекратились, и это главное…» Джон усмехнулся криво. Пиздец, блестящая работа, Мыло. Медаль тебе на грудь. Он сделал глоток виски — и тот камнем свалился в желудок. Да. Кражи прекратились. Потому что вор получил то, что хотел, — трахнул детектива в собственной постели, — и теперь готов подождать следующего удобного момента. Через год. Через десять лет. У призрака есть время. У призрака дохуя времени. Когда Мактавиш привёз в отдел коробки, забитые украденными экспонатами, все охуели — особенно Адамс. Было забавно смотреть на недовольные рожи, которые проиграли свои денежки — угадайте кому — малышке Эмили и еще паре ребят, которые знали, на кого ставить. — Где ты их нашёл? — спросил начальник, глядя на коробки так, будто они прямо сейчас собирались взорваться и засыпать его осколками средневекового дерьма. — По наводке, — ответил Джон коротко. — Анонимной. Технически, это была почти правда. Если не считать того, что он еще и покувыркался с этим анонимным источником. Начальник посмотрел на него долгим подозрительным взглядом — ты что-то мутишь, Мыло, я чую, — но не стал копать глубже. Адамс, конечно, не успокоился. — А преступник? — спросил он, скрестив руки на груди и прищурившись. — Ты его нашёл? — Нет, — пожал плечами Джон. — Исчез. — Как это «исчез»? — Как призрак, — усмехнулся Мактавиш, глядя ему прямо в глаза. — Буквально. Адамс посмотрел на него так, будто Джон окончательно спятил. Может, и спятил. Кто знает. А потом начальство посмотрело запись из Гилдхолла — ту самую, где прозрачный силуэт Саймона Райли растворялся в воздухе, — и решило, что нахрен им вся эта мистическая хуета не сдалась. Потому что результат был — драгоценное барахло вернулось. Музеи счастливы, пресса довольна, и можно закрыть дело с хорошими показателями и забыть, как страшный сон. Джон сделал ещё глоток, с наслаждением ощущая, как виски терзает горло, растекается по венам, притупляя острые края реальности. С того дня он больше не видел Призрака. Пять дней. Пять ебучих дней тишины. Каждый вечер, лёжа в пустой постели, глядя в потолок, слушая, как город дышит за окном, Джон думал, что может, стоит поехать к нему. К тому дому с аккуратным садиком и дурацкими занавесками на окнах, которые делали его похожим на жилище нормального человека, а не мертвого ублюдка, ворующего средневековое дерьмо из музеев. Его тянуло туда. Сильно. Пиздец, как сильно. Как ебаного наркомана к дозе, как алкоголика к бутылке, как самоубийцу к краю крыши. Но он не ехал. Потому что это было неправильно. Нездорово. Долбаное безумие, как сказал бы любой мало-мальски приличный психолог, если бы Джон был достаточно глуп, чтобы рассказать кому-то об этом. Видите ли, доктор, я трахаюсь с призраком, который похож на моего погибшего любовника. Нет, правда. Он буквально мёртвый. Пару тысяч лет как. И он может становиться прозрачным. И я вижу, как кончаю в него. Это же нормально, да? Пиздец. Его бы сразу в психушку упекли. Джон не пытался отпустить элти, как должен был, — он искал ему суррогат. Замену. Призрачного двойника, чтобы заполнить пустоту, которую нельзя заполнить — ничем, кроме смерти. Он не должен был этого делать. Но хотел. Боже, как он хотел. — Ещё один, — бросил он бармену, пододвигая пустой стакан. Тот молча налил — щедро, не жадничая, — и отошел, не задавая вопросов, не пытаясь поболтать или отправить его домой. Хороший бармен. Знает, когда нужно заткнуться и просто наливать. Джон поднял стакан к губам — и замер. Потому что кто-то сел рядом с ним за стойку. Он не услышал шагов. Не почувствовал движения воздуха. Этот кто-то просто возник рядом из ниоткуда — как дым, как тень, как ебучий призрак — и Джон знал, кто это, еще до того, как повернул голову. Саймон сидел на соседнем стуле, облокотившись на стойку, и смотрел на экран телевизора, где всё ещё показывали новости. На его лице играла лёгкая усмешка — хищная и довольная, словно он был котом, поймавшим мышь и решившим поиграть с ней, прежде чем сожрать. — Хорошо получилось, — сказал он, кивнув на экран. — Ты выглядишь как настоящий герой, детектив. Прямо как в кино. Джон медленно опустил стакан на стойку, чувствуя, как сердце ускоряется, как внутри все сжимается — от страха, от желания, от облегчения, которое он не хотел признавать. — Ты следишь за мной? — Нет, — Саймон повернулся к нему, и усмешка стала шире. — Просто проходил мимо, представляешь? Увидел тебя в окне. Подумал, что стоит зайти. Поздравить. — С чем, блядь? — С раскрытием дела, — Саймон сделал знак бармену. — Виски. Двойной. Без льда. Бармен налил — не моргнув глазом, как будто каждый день клиенты материализуются из воздуха, — и отошёл к другому концу стойки. Саймон поднял стакан, посмотрел на Джона. — За тебя, детектив, — отсалютовал он. — За то, что ты нашёл все мои вещи. И за то, что не нашёл меня. Он сделал глоток, не сводя глаз с Джона, который не стал пить вместе с ним. Потому что если он выпьет сейчас, если поддержит этот блядский тост — это будет означать согласие. Признание. Да, я по уши в этом дерьме, и мне уже все равно. — Почему ты не приехал? — спросил Саймон тихо. — Пять дней, детектив. Я ждал. Каждый гребаный вечер. Думал, ты постучишь в дверь. Войдёшь. Скажешь, что хочешь ещё один раз… попрощаться. Мактавиш сжал стакан так сильно, что костяшки побелели — еще немного, и стекло треснет, разлетится осколками, порежет ладонь, и кровь смешается с виски, и это будет честно. — Потому что это неправильно. — Что именно? — Всё это, блядь, — Джон сделал глоток, алкоголь пошел не туда, и он закашлялся. — Ты. Я. То, что между нами. Это… это грязно. Это ёбаное извращение. Это больно. Это… — Это то, что ты хочешь, — Саймон наклонился ближе, и его голос стал тише. — Ты хочешь меня. Хочешь прикоснуться. Забыть. Закрыть глаза и представить его. Поверить, что он вернулся. — Заткнись, — детектив отвернулся. — Почему? — Саймон положил руку на его бедро под стойкой. — Потому что я прав? Потому что ты не хочешь это признавать? Мактавиш посмотрел на него. В темных глазах Призрака плескались столетия одиночества. А губы… губы обещали забвение. Для них обоих. — Я не знаю, чего я хочу, — прошептал он. — Лжец, — рука скользнула выше, к ширинке, и Джон почувствовал, как член твердеет, предательски реагируя на прикосновение. — Ты прекрасно знаешь. Просто боишься признаться. Боишься, что если скажешь, то окончательно свихнёшься. Перейдёшь черту, из-за которой уже не вернёшься. Джон не отстранился. Не оттолкнул руку. Просто сидел, чувствуя, как холодные пальцы расстегивают пуговицу джинсов, пробираются под ткань, обхватывают член — уверенно, требовательно. — Пойдём, — прошептал Саймон, сжимая. — Ко мне. Сейчас. Я дам тебе то, что ты хочешь. То, что тебе нужно. — А что мне, блядь, нужно? — голос вышел хриплым и сломанным. Саймон наклонился ближе, губы коснулись уха Джона. — Забыть, — шепнул он. — Я дам тебе это. Снова и снова. Сколько захочешь. Джон закрыл глаза, чувствуя, как рука Саймона двигается под джинсами, медленно доводя до безумия. — Это неправильно, — прошептал он в последний раз, как молитву, как заклинание, уже зная, что оно не сработает. — Я знаю, Джонни, — Саймон наклонился и поцеловал его в шею, быстро и невесомо. — Но ты всё равно пойдёшь со мной. Потому что у тебя нет выбора. Ты уже на краю. Еще немного — и ты сорвешься. И я поймаю тебя. Обещаю. Тишина. Джон открыл глаза, посмотрел в свой стакан. На остатки виски на дне. На своё отражение в тёмной жидкости — размытое, искажённое, чужое. Лицо безумца. Может, я уже безумен. Может, я свихнулся пять лет назад, когда элти умер, и всё это — галлюцинация. Может, Саймона не существует. Может, я сижу в психушке и разговариваю со стеной. Но рука на его члене была такой реальной. Холодной, но реальной. И он хотел этого. Хотел так сильно, что готов был поверить в любое дерьмо, лишь бы не останавливаться. Джон достал бумажник, бросил купюры на стойку — слишком много, но плевать. — Пойдём, — сказал он хрипло, застегивая джинсы. Саймон улыбнулся — как победитель. — Хороший мальчик, — прошептал он с нежностью. Странной, пугающей нежностью мертвого существа, которое так сильно хотело снова чувствовать себя живым. Они вышли из бара в ноябрьскую ночь — холодную, влажную, пахнущую дождём и выхлопными газами. Лондон дышал вокруг них — огнями, шумом, жизнью, которая продолжалась, несмотря ни на что. И Джон понял, что это только начало. Что он будет возвращаться к Саймону снова и снова. Что не сможет остановиться. Что он застрял — не в прошлом больше, а в этом призраке, который обещал забвение и давал его щедро, не требуя ничего взамен. Кроме одного. Чтобы Джон продолжал приходить. И он будет. Снова и снова. Пока не разберётся, что хуже — жить с призраком прошлого или спать с призраком настоящего. Или пока не свихнётся окончательно и не перестанет видеть разницу. Может, уже не вижу. Саймон взял его за руку — холодные пальцы сплелись с тёплыми, — и потянул за собой в темноту. И Джон пошёл. Потому что у него не было выбора. Потому что он уже упал. И падал всё глубже. В объятия мертвеца. В забвение. В безумие. Элти, прости. Я пытался. Правда пытался. Но я не могу больше. Я устал быть один. И ночь поглотила обоих — почти живого и не совсем мёртвого, — как будто их никогда и не было.