Цена победы

12 ноября 1944 года Генштаб полным составом присутствует в Ставке. Тема — наступление на Берлин. Постепенно, согласовывая планы и получая назначения, генералы и маршалы покидают кабинет. Рокоссовский все это время следит за вождем, за его смутной нервозностью, резкими движениями; как он курит папиросы вместо трубки и избегает смотреть всего на одного человека в комнате — него самого, — и понимает, что сегодня не просто встреча. Сталин собирается сказать нечто такое, что Константину категорически не понравится. Он машинально прокручивает в голове все возможные варианты, чтобы заранее быть готовым дать отпор. Ничего путного в этот раз не придумывается. Ну, чему может воспротивиться вождь на этот раз? Снова и как всегда сказать, что его два удара хуже, чем один Жукова? Рокоссовский косится на Жукова… И тут начинает что-то понимать. Жуков сидит слишком довольный. То есть, он почти всегда с таким выражением лица ходит — будто все вокруг идиоты, и только он молодец. Но сегодня что-то особенно. Константин переводит ревнивый взгляд на Сталина. Интересно, почему это Жуков знает, а он, Рокоссовский, еще нет? Или это есть проявление их новых отношений, в которых работа и личное никак не пересекаются? Под занавес, ожидаемо, остаются только они трое: Сталин, Жуков и Рокоссовский. Вождь уходит к своему письменному столу и жестом велит подойти. Маршалы замирают по стойке смирно перед ним. Константин привычно устремляет взор на карту впереди на стене и, к своему удивлению, обнаруживает там старую знакомую: муху. Наползавшись по Европе она принялась осваивать Южную Америку. Сталин переводит взгляд с одного военачальника на другого и сообщает: — Товарищ Жуков, вы назначаетесь командующим 1-м Белорусским фронтом. Товарищ Рокоссовский, примите у Жукова командование 2-м Белорусским. Маршалы переглядываются. Жуков, понятно, сияет как медный грош. Еще и подбородок вперед выпячивает, мол, вот он я какой. Рокоссовский, худо-бедно предвидевший нечто нехорошее, довольно сдержанно интересуется: — Значит ли это, товарищ Сталин, что Берлин будет брать товарищ Жуков? — Да. — Он хмуро смотрит на них обоих. — Ваша задача, товарищ Рокоссовский, подготовить наступательную операцию по прорыву обороны противника на рубеже реки Нарев и разгрому восточно-прусской группировки немцев. — Позвольте задать еще один вопрос, — просит Рокоссовский. — Задавайте. — Могу я узнать, за что вы переводите меня с главного направления на второстепенный участок? — Это не второстепенный участок, — резко возражает Сталин. — Если вы слушали, что говорили здесь другие товарищи полководцы, то наверняка в курсе, что товарищу Коневу передали 1-й Украинский фронт, который закроет южный фланг во всеобщем наступлении. Если не продвинетесь вы и Конев, то никуда не продвинется и Жуков. Еще вопросы?.. Тогда свободны. У двери Жуков пытается повторить давнишнюю подколку Рокоссовского, галантно пропуская вперед, но Константин наступает на него, заставляя выйти первым, и закрывает дверь, оставляя Жукова с той стороны. И оборачивается на вождя. — Даже не смей спорить со мной, — тут же предупреждает Сталин. — Даже не думал, — Константин возвращается к столу. — Но могу я узнать, почему на самом деле это должен быть Жуков, а не я? Ему чертовски обидно. Он изо всех сил скрывает это, убеждая себя, что вождь не ошибается. Что он уже все просчитал и решил, что так будет лучше. Они смотрят друг другу в глаза и Сталин неожиданно по-доброму улыбается. — Ревнуешь? — тихо говорит он. Константин собирается гордо ответить, что в этом нет ничего личного. Что эта обида — профессиональный принцип. Он многое сделал для того, чтобы заслужить взятие Берлина… И много чего еще вертится на языке. Но в один миг он сдувается и понимает: ревнует. Безумно. Как Отелло Дездемону. Он беспомощно смотрит на него и кивает. Сталин качает головой: — Костя. Твое право и твои возможности не оспариваются. Но для штурма логова фашистского зверя нужен не фехтовальщик. Нужен кузнечный молот. Жуков — это таран. Его стиль — грубая сила, которая сомнет любую оборону. Твои методы тут не годятся. Понимаешь? Рокоссовский снова кивает. Да, все понятно. Тут уже не до элегантности и бережного отношения к людям. Теперь надо идти напролом, как танк. Но не смотря на принятие ситуации, дискомфорт остается. — Жуков знал об этом заранее, — роняет он, почти обвиняя. — Жуков стал бы влиять хвостом и лизать мне руки, расскажи я это при всех. Вождь подходит к нему, поправляет невидимую складку на рукаве его мундира. Константин чувствует, как от его руки разбегаются во все стороны мурашки, и с сожалением наблюдает, как эта рука покидает его. — Пришлось сказать ему тет-а-тет, чтобы он успел охолонуть. — Морда все равно была самодовольная, — замечает Константин. — М… Пожалуй. Что-то еще? — интересуется вождь, и маршалу в этом простом вопросе слышится слишком многое. — Да. Я дверь не запер, — говорит он, теплея щеками. — Ужасный промах, — цокает вождь, и улыбка становится многообещающей. Он снимает трубку телефона и говорит: — Товарищ Поскребышев… Никого сюда не впускать, пока я сам не разрешу. Даже если Берия. Даже если пожар. Константин невольно озирается на прямоугольный кусок дерева. Ключ в замочной скважине так и просит «поверни меня», и он с трудом заставляет себя остаться на месте. К тому же что рука Сталина возвращается к мундиру, только теперь не гладит несуществующие складки, а ловко расстегивает пуговицы — одну за одной. Сердце пускается вскачь. Рокоссовский врастает в пол от происходящего и чтобы немного отвлечь его и себя говорит: — Я подумал над именем. — М. И что же? — рука немного замедляется, оставляя снизу три застегнутых пуговицы. — Иосиф, — говорит Константин и его ладони потеют от волнения. — Не оригинально, но дело твое, — пожимает плечами Сталин, и расправляется с еще одной пуговицей. Рокоссовский понимает, что если он продолжит раздевать его, дверь, во-первых, все же придется запереть. А, во-вторых, он совершенно не готов к подобному здесь, в кабинете вождя, в центре, мать его, Кремля, и с кучей чиновников за дверью. Разве интим не должен оставаться… интимным?! И он прибегает к приему ниже пояса. — Даже не спросишь, почему? Рука замирает. Они встречаются взглядами, и если в одном страх, то в другом удивление пополам с весельем. — А ну-ка, удиви меня, — с растущим любопытством просит вождь. Константин переводит дух и поправляет свой расхристанный мундир. Что ж, раз он перешагнул эту черту, дальше «выкать» будет глупо. — Коба — это какая-то кличка. Звучит резко, мне не нравится. Сосо — тоже не годится. Слишком личное, из далекого детства. Я не хочу, чтобы у тебя были ассоциации с матерью, когда ты это слышишь. — Он делает паузу, смотрит в пол. — Другие сокращения я тоже перебрал, и в итоге остановился на полном имени. Как по мне, Иосиф — в самый раз. Сталин улыбается. Так непривычно слышать от него это обращение — и так хочется, чтобы он не останавливался. Он привлекает его к себе за талию, запуская руки под расстегнутый мундир, и чувствует, как Константин вздрагивает. Но несмотря на это все же поднимает взгляд и упрямо смотрит на него, будто говорит: «Да, я решился. Но ведь лучше поздно, чем никогда?» — Ты совершенно очаровательно краснеешь, — сообщает ему вождь. — Скажи еще что-нибудь. Но Константин решает, что с разговорами покончено. Он склоняется к его губам и пробует сделать это по-настоящему. Не судорожно-стыдливый поцелуй и не целомудренное прикосновение губами. А что-то для взрослых дяденек, у которых, на минуточку, за плечами десятилетия опыта в этом деле. Сначала разведка боем. Привычное твердое давление, ответный выпад сомкнутых губ. Но он проводит между них языком и сразу чувствует, как они размягчаются, сдаваясь с облегчением измотанного обороной противника. Он скользит внутрь. Теперь его язык это уже не оружие, а вопрос, осторожный и настойчивый. Ответ приходит немедленно: влажный жар, вкус крепкого чая и табака, терпкий, горьковатый. Рука Рокоссовского, поддерживающая затылок, чувствует, как напрягаются мышцы шеи, как голова запрокидывается чуть глубже, отдаваясь ему. И тогда начинается танец. Это не схватка, а сложный, немой диалог. Два опытных полководца, изучающие самую уязвимую территорию друг друга. Каждое движение — разведка. Каждое прикосновение языков — молчаливый договор. Константин находит чувствительную уздечку под верхней губой, и в ответ слышит — вернее, чувствует грудью — сдавленный, глубокий стон, который вибрирует прямо в его собственном горле. Чужие руки, жадно залезающие под рубашку, обжигают кожу на его боках ледяными пальцами. Он вздрагивает, и этот толчок тела к телу лишь усугубляет близость. Пальцы впиваются в его спину, не царапая, а прижимая, вдавливая его еще ближе, стирая последние следы дистанции. Он отвечает тем же, его ладонь скользит по грубой ткани кителя, чувствуя под ней лопатки, ощущая всю хрупкую мощь этого тела. Они дышат в унисон — короткие, прерывистые вздохи, потерявшие ритм. Воздуха не хватает, голова кружится, но оторваться невозможно. Это падение в бездну, стремительное и неотвратимое. В этом сплетенном дыхании, в этом общем вкусе и жаре вдруг стирается все: обида на Жукова, тяжесть мундира, страх за дверь. Остается только темнота за закрытыми веками и жгучее, всепоглощающее знание — вот он, настоящий. Не вождь. Не тиран. А человек. И в самый пик этого головокружения, когда кажется, что еще мгновение — и контроль будет потерян навсегда, их разрывает оглушительный трезвон телефона. Они отскакивают друг от друга, как два бойца после взрыва. Грудь вздымается, губы влажны и распухши. В глазах Сталина — не гнев, а то же самое потрясение, та же самая временная потеря ориентации. Они смотрят друг на друга, на телефон и медленно приходят в себя. С трудом выровняв дыхание, вождь снимает трубку: — Слушаю… — Он несколько секунд молчит, смежив веки, отрезая этот разговор от реальности кабинета, потом кивает. — Да. Скоро буду. Он грохает трубку обратно на рычаги и вздыхает, разглаживая усы. — Извини, в следующий раз продолжим. — Что-то серьезное? — интересуется Константин, деловито приводя себя в порядок, будто они тут не вытворяли черте что минуту назад. — Ничего особенного. Езжай. И… Костя. — Да? — Потрясающе целуешься. Константин отворачивается, пытается не краснеть под этим жгучим взглядом, но ничего не может с собой поделать. Пережитое еще трепыхается внутри возбуждением и если бы не телефон… Хорошо, что он зазвонил. — Спасибо. Ты тоже. *** 13 января 1945 года 2-й Белорусский фронт переходит в наступление на Восточно-Прусском направлении. Враг хорошо подготовлен, держит позиции насмерть, и каждый клочок земли дается Красной Армии с большими потерями. Продвинувшись за несколько дней всего на десяток километров, Рокоссовский понимает: это никуда не годится. Нужен новый план, свежая идея, как обмануть врага и ударить там, где этого не ожидают. Но, учитывая повсеместное наступление по всем фронтам, сделать это невероятно сложно. Будто вторя его мыслям, двадцатого января раздается звонок по ВЧ-связи из Ставки. Через помехи он слышит голос вождя, искаженный металлическими нотками: — Докладывай обстановку. Константин сразу понимает, что Сталин там один, иначе обращение было бы официальным, и с сожалением смотрит на связиста перед собой. — Так точно, товарищ Сталин, докладываю. Наступление продвигается медленно. Несем большие потери, но держимся, позиции не сдаем. — Плохо, — говорят ему в ухо. — Ты там не один, что ли? Гони их всех к черту. — Товарищ лейтенант, покиньте помещение, — с готовностью обращается маршал к связисту. — Особо секретный разговор, не для ваших ушей. Лейтенант молча оставляет пост и закрывает дверь. — Вот так, — одобряет голос в трубке. — Не забывай, что ты маршал. Ты мне скажи, у тебя есть план, как переломить хребет немецкой обороне? — Есть, но Жуков не одобрит. — Не его дело. Годный план? — Конечно. — Действуй на свое усмотрение. Можешь даже мне не говорить, так интереснее. — А если… — А будет кто возникать, скажи, я согласовал в особом порядке. Сколько можно топтаться на одном месте?! Там союзники уже вовсю лезут через Францию. Рокоссовский садится на стул. Вот оно что, значит. Пока они тут четвертый год пóтом и кровью отбивали родную землю у врага, так называемые союзники сидели и ждали, на чьей стороне перевес будет. И только недавно начали действительно помогать. Пока он обдумывает наглость союзников и подбирает слова, чтобы уверить вождя в благополучном для Красной Армии исходе операции, Сталин неожиданно меняет тему: — Кто у тебя там, сын или дочь? Константин зависает, не успевая переключиться на новую волну. Несколько секунд он сидит с приоткрытым ртом, пока в трубке не поясняют: — Костя? Я говорю, родился-то кто, сын или дочь? И тут до него доходит. Галя же родила две недели тому назад. Значит, доложили уже… — Дочь, — односложно рапортует он, и снова замолкает, не зная, что еще говорить. — Поздравляю, — мягко произносят в ухо. — Как назвал? — Надежда. — Надежда… — эхом повторяет он. — Надежда — она всем нужна. Я свою потерял давно… Ты, смотри, не теряй. — Так точно. Не потеряю… — Константин закусывает губу, перекладывает на другое плечо трубку и говорит такое, чего ВЧ-связь еще никогда не слышала: — Иосиф… я соскучился. — Вломи там немцам и приезжай, — без экивоков отзывается голос. — Продолжим с того, на чем остановились. — Только не в Ставке, — краснеет Константин. — И не в Кунцево. Там полно народу. — М-м-м, — довольно тянет он. — Значит, осталось только придумать, где. — Извини, у меня тут дел полно… — окончательно тушуется Константин и шуршит около трубки смятой бумагой. — Алло, помехи, ничего не слышу. — Ну, конечно. Звони сам в следующий раз. Пока. *** Легко было сказать «только придумать, где». Остаться одному главе огромного государства было ой, как не просто. Едва он собирался съездить на одну из своих дач, как там уже накануне начинался страшный кипишь. Весь обслуживающий персонал — от постового у ворот до повара, от подавальщицы до коменданта — ждали этого как страшного суда. Разумеется, они были вымуштрованы не случайно. Все эти, казалось бы, мелкие прислужники, обычно выполнявшие работу по дому и саду, в критической ситуации могли запросто превратиться в солдат, оберегающих вождя от внезапной напасти. Они умели хорошо стрелять, оказывать первую помощь и даже обладали базовыми навыками выживания в дикой природе. Начальник охраны Власик поставил кадровую политику окружения Сталина на сверхвысокий уровень. Случайных людей «с улицы» не брали, а, тщательно отобрав из сотен претендентов, тренировали, обучали и официально оформляли в «органах». Так, сестра-хозяйка на Ближней даче в Кунцево была без малого сержантом КГБ, и могла одинаково хорошо следить как за домом — так и за подозрительными лицами за его пределами. Теперь всем этим замечательным людям он должен был скомандовать отвернуться. Еще не представляя, как это реализовать, он начал машинально подбирать место. Ближняя дача в Кунцево — уже отвергнута Константином. Слишком людно, слишком официально. «Логово вождя», по сути, вторая Ставка. Зубалово — там живут родственники обеих бывших жен и периодически отдыхают дети. Серпентарий с нянюшками, кумушками, тетушками. От этой дачи он предпочитал держаться особенно далеко. Липки в Мытищах — неплохой вариант, уютный. Однако, недалеко оттуда дача Ворошилова, а он непременно соберется в гости, едва узнает о приезде. Валдай — ужасно далеко. Узкий полуостров, темный лес, единственная дорога. Мышеловка, одним словом. Если не рассматривать такие места как Сочи, Абхазию и прочие курорты, оставалась только Дальняя дача в Семеновском, в ста километрах южнее Москвы. Ничего особенного в ней не было, такая же зеленая дача, как и все прочие, с той же меблировкой внутри и садом снаружи. Очередная комфортабельная тюрьма. Золотая клетка. Однако там было две спальни, соединенные между собой секретным проходом, что было весьма удобно в их ситуации. Сделав себе мысленную пометку пересмотреть персонал этого объекта и сократить его до минимума — желательно, слепоглухонемого, — он набирает телефон начальника охраны. Можно пока для отвода глаз начать с чистки рядов в Кунцево. — Товарищ Власик. Спите? Даже не думали? Похвальное рвение. Да, нам с вами надо обсудить обслуживающий персонал Ближней. Да, прямо сейчас. *** Между маневрами и атаками, в душной халупе, приспособленной под штаб, Рокоссовский пишет письмо жене. Чернила мажутся, бумага кажется проклятой. Начинает, рвет, начинает снова. Выходит не покаяние, а сухой рапорт о собственном предательстве. Стыд жжет щеки, но деваться некуда — лучше она узнает от него, чем от какого-нибудь восторженного адъютанта. Реакция следует незамедлительно. Юлия приезжает на фронт, невзирая на его клятвы, что «той женщины» рядом больше нет. Константин смиренно принимает эту кару, с горькой иронией отмечая про себя, что о главном его романе она не догадается никогда. В феврале советские войска полностью освобождают Польшу, и для Рокоссовского это особо важно: он прогнал захватчика со своей исконной родины. Жаль, что вернулся сюда с огнем и сталью… Он вспоминает детство, родителей, сестер. Как давно это было — почти тридцать лет назад. Всех их давно нет в живых, кроме, быть может, Хелены. Но они потеряли друг друга задолго до войны. Рокоссовский давно не верит в совпадения или чудеса — не маленький, — но когда в Варшаве к нему приходит незнакомый майор и говорит, что только что встретил местную женщину с фамилией Рокоссовска, которая искала брата по имени Константин, сразу решает встретиться с ней. На его пути, как цепной пес, встает Юлия. В ее глазах — знакомая, едкая подозрительность: «Очередная пассия? И майор твой, ясное дело, в доле?» Константин отмахивается, устало бросая через плечо: «Поезжай сама, коли не веришь». И внутри холодным комом оседает обида. Даже Сталин со своей маниакальной подозрительностью верит ему на слово. А жена — нет. Юлия едет. Возвращается в слезах, униженно моля о прощении. Та женщина и впрямь оказалась его сестрой Хеленой. Впервые за тридцать лет он видется с ней: постаревшей, седой от прожитых лет, от войны, которая здесь, в Польше, началась на два года раньше. Целует ее перебинтованную голову и узнает, как люто ненавидят немцы его фамилию. Они плачут в объятиях друг друга, объясняясь на ломаном языке — обрывками польского и русского, больше глазами и жестами. Юлия не выдерживает этого зрелища и уходит. Потом кается, клянется, что отныне будет верить ему безоговорочно. Они дают друг другу обещание — построить все заново, на уважении и доверии. Константин смотрит на нее и чувствует безграничную, усталую благодарность. За преданность. За терпение. За готовность быть безупречной женой маршала. Но пальцы в кармане все-таки скрещивает. Обманывать нехорошо. Но и бросить то, что у него с вождем, он уже не может — да и не хочет. А признаться — немыслимо. Поздно метаться. Что сделано — то сделано. И, если честно, ему совсем не жаль. Наоборот. *** В войне намечается передышка: восьмого марта его снова вызывают в Ставку, для планирования Берлинской наступательной операции. И хотя авангард отдан Жукову, чему тот безмерно рад, и разве что не подпрыгивает на месте от нетерпения, Рокоссовскому тоже есть, что сказать, предложить и на что получить пристальный взгляд и усмешку, спрятанную в усах. Возможно, все осталось, как было, но сейчас ему кажется, что сам воздух между ним и Сталиным другой. Он густой, наэлектризованный, как перед грозой. И когда все расходятся Константин привычно остается в кабинете. Он сидит за овальным столом, а на стул с другой стороны опускается вождь и долго крутит в руках свою трубку. Сегодня он какой-то не такой, меланхоличный, что ли? — Эй, — тихо зовет Константин, подаваясь вперед. — Что случилось? — Да вот… — Иосиф разводит ладонями, смотрит на них. — Вспомнил, что тебя два года назад знатно подстрелили. Помнится, ты лежал, считай, при смерти почти два месяца. — Да, действительно, — удивляется Константин, который сам и думать забыл об этом. — Восьмое марта ведь. Я еще в тот день подумал, что теперь письма буду писать не только жене и дочке… — Теперь у тебя на одну женщину больше, — усмехается он. — А моя… Он качает головой и смотрит в сторону. — Дедом меня скоро сделает. Константин припоминает их прошлогодний разговор в этом самом кабинете, когда они чуть не спалились перед Берией. Сталин тогда обронил, что «доченька замуж собралась». Выходит, уже и потомство на подходе. — Переживаешь, что ты старый? — стараясь не улыбаться, спрашивает Константин. — Не надо. У меня тоже есть взрослая дочь, так что это вопрос времени. Ну, будем мы с тобой два деда, и что? Они смотрят друг на друга и Константин не выдерживает первый, фыркает. Иосиф закрывает лицо руками, сидит так несколько секунд, а потом говорит: — Пойдем. Сегодня у нас новая программа, без закрывания дверей. Они долго идут по длинным коридорам, бесчисленное количество раз поворачивают. Редкие встречные служащие в благоговейном страхе разбегаются при виде их появления. И наконец выходят в старую часть Кремля: тут даже кирпичная кладка другая, древняя, и цемент какой-то не такой. Впереди, в конце коридора, виднеется узкая деревянная дверь. — Что там? — с живым любопытством спрашивает Костя. — Открой — увидишь. Он толкает дверь и оказывается в небольшом помещении, вероятно, предназначенном для сотрудников службы безопасности, но сейчас пустом. Вместо окон перед ними бойницы и, если взглянуть в них, то впереди видна Красная площадь и мавзолей. — Ого. Мы что, в башне? — Нет, в стене. Это место, откуда ГБ наблюдает за порядком. Со стороны площади его не видно. Рокоссовский «прицеливается» одним глазом через бойницу. — Да, угол хороший. Он оборачивается, упирается плечом в стену. С улыбкой смотрит на человека перед ним. — Зачем мы здесь? — Хотел показать тебе отсюда место, где ты будешь блистать после Победы. Он встает рядом, берет его левую руку — когда-то сильно покалеченную в заключении — в свою, подносит к губам и невесомо целует. — Ты наденешь все свои награды, сядешь на гнедого коня и будешь командовать парадом. От легкого касания его губ к коже привычно разбегаются мурашки, и Константин машинально подается вперед, ожидая продолжения. Они ведь, помнится, собирались начать с того, на чем остановились? Но Иосиф почему-то не спешит. — К слову, о наградах. У меня на столе проект приказа о награждении тебя орденом Победы, — говорит он. — И чтобы ты потом не считал, что у награды есть личный мотив, сразу говорю: его нет. Это за Польшу. Константин коротко кивает, принимая этот факт как данность, и тут же лицо его озаряется улыбкой. — Слушай, я ведь не сказал еще. Я сестру свою нашел в Польше, представляешь? Мы тридцать лет не виделись! — Рад за вас. Познакомишь? — Да, я как раз собирался предложить. — Решили. Сразу после войны и привози. — Она многое рассказала о тех годах. Страшные вещи творились, — качает головой Костя и мрачнеет. — Столько людей сгинуло в сороковом… Если бы мы только вступили в войну раньше… Рокоссовский замолкает. Четыре года назад он, рискуя всем, пытался доказать вождю, что Германия вот-вот нападет на них и нужно срочно объявлять мобилизацию. Но Сталин упрямо стоял на своем, потому что с Германией был мир, а с Гитлером у него — личное соглашение о взаимном ненападении, и никаких действий не предпринимал. Так что о вступлении СССР в боевые действия годом иди двумя ранее и говорить нечего — такого не случилось бы ни при каком раскладе. Впрочем, он тогда сидел за решеткой и вряд ли бы чем помог родной Польше. Сталин не меняется в лице, все так же держа его руку в своей руке и мягко лаская его пальцы. Но в голосе появляются опасные нотки: — Все случилось ровно в свое время, Костя. Сейчас ты должен думать о победе. А фашисты за все свои преступления ответят, будь уверен. — Да, прости, — Константин чувствует, что перешел некую грань, и дальше идти даже ему не позволено. Он кивком головы указывает на Красную площадь: — Спасибо за анонс. Я, конечно, с удовольствием, но почему не Жуков? Ведь он берет Берлин, ему и парадом командовать. — Ты будешь командовать — он принимать. Надеюсь, не подеретесь. — Не рано ли мы говорим об этом? Медведь еще не убит, а шкуру уже поделили. — А я не сомневаюсь в ваших умениях. Ни твоих, ни Жукова. — Он гладит его по щеке, привлекает к себе. — Когда дойдешь до Берлина, напиши там за меня на Рейхстаге что-нибудь остроумное. Сталин целует его — не так виртуозно, как это делал Рокоссовский, но крепко, собственнически. — Напишу «здесь были Иосиф и Костя», — шепчет Константин ему в губы. — Замечательно. *** После относительного затишья в марте, когда войска восполняли потери и перегруппировывались, апрель разверзает небо и землю артиллерийским огнем и многократно повторяемым то там, то тут «Ура!». Когда до Берлина остается порядка пятидесяти километров, они встречают настолько ожесточенное сопротивление врага, что каждый метр отвоеванной земли становится знаковой вехой в продвижении на запад. Навстречу советской армии, подпирая немцев с другого конца Европы, прорываются союзники. Несмотря на официальные договоренности, достигнутые антигитлеровской коалицией еще в Тегеране, уважать право Советов на собственноручное свержение захватчика, разведка доносит: британские и американские войска перешли в решительное контрнаступление. Однажды вечером в полевой штаб трех фронтов приходит мрачный Жуков и сообщает новость: — Сталин сказал, чтобы Берлин был взят первого мая и ни днем позже. Конев и Рокоссовский переглядываются. — Мир, труд, май? — подсказывает Конев. — Дата знаковая. Но сегодня четырнадцатое апреля. Это невозможно. — Мы здесь как раз для того, чтобы сказку сделать былью, — замечает Рокоссовский. — И у вас, конечно же, есть план? — Жуков свирепо смотрит на него, будто это Рокоссовский сообщил ему дату окончания войны, к которой теперь все они должны стремиться. — Есть, — скромно говорит Рокоссовский. — Нам с Иваном Степановичем нужно отвлечь противника от вашего тарана. Сделать это нелегко, но способ есть. Нужно многократно усилить активность наших войск с севера и с юга. Пусть думают, что мы хотим зайти в тыл и соединиться с союзническими войсками. — А на самом деле? — с интересом спрашивает Конев, которому ход мысли Рокоссовского явно по душе. — На самом деле мы отрежем их фланги от Берлинской группировки. Северным флангом немцев вместе с 2-м Белорусским займется Балтийский флот. Южным — 1-й Украинский и Войско Польское. Также, учитывая беспрецедентность операции, я бы пустил дезинформацию даже в наших рядах. Абсолютно никто не должен знать, где будет нанесен решающий удар. Жуков думает недолго, расхаживая перед ними от стены до стены, потом подхватывает мысль: — А 1-й Белорусский в это время будет создавать иллюзию глухой обороны. Вроде как, большие потери у нас, восстанавливаем силы. Рокоссовский хочет сказать, что его «вроде как» в действительности — десятки тысяч погибших, но во время сдерживается. Сейчас совсем не время для нотаций. Сталин сам сказал, что нужен кузнечный молот, а не фехтовальщик. — Ударите одновременно, — говорит Жуков, изображая руками столкновение двух сил. — Нам Одер форсировать, — качает головой Рокоссовский. — Нужно время на постройку понтонов. Отдаю право первого удара Ивану Степановичу. — И, чтобы укрепить веру маршалов в себя, прибавляет: — Пусть враг мечется и не знает, чего еще от нас ждать. — Горазды вы фантазировать, Константин Константинович, — усмехается Жуков, но по лицу его уже видно, что план признан годным и запущен в работу. *** Рокоссовский не видит взятия Берлина, не участвует в боях. Все, что потом станет главным событием столетия, он узнает и увидит позже, из воспоминаний соратников, книг и кинохроники. Но едва до него доходят сведения, что Красная Армия находится буквально в километре от Рейхстага, не может не представить себе, что там сейчас творится. Город — руины, пропахшие дымом, пылью, кровью и смертью. Здания изрешечены выстрелами так сильно, что похожи на пористую губку. В воздухе стоит безостановочный свит пуль, взрывов фаустпатронов, криков на русском и немецком. Слышен лязг гусениц, выстрелы танков. Во все стороны летит кирпичная крошка. Улицы превратились в лабиринты из развороченных трамваев, обломков стен, трупов людей и лошадей. За каждой такой кучей — немцы или наши. Наступление беспрерывно длится уже несколько дней. Солдаты измотаны до предела, но глаза горят непоколебимой решимостью и яростью: отомстить за четыре года ада, за павших товарищей, за родных и близких. Бойцы падают замертво у самой цели, скошенные автоматной очередью или взрывом. На смену им тут же приходят новые, с еще большей решимостью в глазах. Рокоссовского из забытья вырывает голос адъютанта: — Товарищ маршал, слышали, что маршал Жуков придумал? Почему-то это звучит для него так плохо, хотя адъютант вовсю улыбается, что у Константина сердце ухает в пятки. — Что? — Устроил соревнование: кто первый водрузит красное знамя на Рейхстаг — тому почет и уважение. — А кто не водрузит, тому — что? Смерть под перекрестный огнем? Адъютант не находится, что ответить, и смущенно сопит. — Говорят, в городе кончилась красная материя — всю на флаги извели, — прибавляет он уже другим тоном. Рокоссовский открывает планшет, смотрит на дату в календаре: 30 апреля. — Который час? — Без четверти полночь. Маршал тяжело вздыхает. Он видел всякое на этой войне, и все еще ожидание для него худшее. Особенно, когда не можешь ничего сделать. — А ты знаешь, что Сталин приказал войну окончить первого мая? — он смотрит на адъютанта и тот таращит глаза. — Да, приказал. А Жуков еще и театральности добавил. Зато на кинохронике красиво выйдет. В этом был весь Георгий Константинович: разменять жизни на зрелище, лишь бы результат был ошеломительным. И Сталин это ценил. Подчиненный неловко переминается с ноги на ногу, спрашивает: — Но если есть приказ, значит, выполнят?.. Рокоссовский смотрит на него внимательно и видит не военного с посеребренными висками, а двадцатилетнего парня, поседевшего от войны. Мальчишку, для которого сейчас нет в мире ничего важнее, чем сотни вооруженных отрядов, штурмующих Рейхстаг с алыми знаменами. — Конечно, выполнят. Это их солдатский долг. *** Рейхстаг окрашивается в красный в ночь с 30 апреля на 1 мая. Это и кровь, и алые знамена, которые появляются по мере продвижения советских солдат — от первого этажа, все выше и выше. Из каждого разбитого окна, на каждом мало-мальски пригодном для этого элементе архитектуры оказывается закреплен красный флаг. — Выше! — кричит кто-то через грохот стрельбы. — На крышу давай, чтоб до Москвы видать было! И красное знамя продвигается выше, заботливо свернутое и хранимое от пуль, как дорогой товарищ. Его несут через последние лестничные пролеты, через отчаянную, обреченную стрельбу фашистов из-за углов. Автоматная очередь, пришедшая с нижнего этажа, на мгновение отрезает победную тройку от основного отряда, оставляя их один на один с пропитанной порохом ночью, которая принимает их в свои предрассветные объятия. — К статуе! Вон к той, она самая высокая! — кричит политрук Берест, указывая на конную скульптуру. — Егоров, ну! Кантария, держи его. Втроем они прилаживают древко между элементов статуи, закрепляют. И вся их группа, вместе с сопровождающими автоматчиками, открывает огонь в воздух. — Победа!!! — разносится их клич над разбитым городом. — ПОБЕДА!!! Стрельба после этого не стихает, но превращается из целенаправленной в хаотичную. Кто-то так же палит в воздух, кто-то, не в силах остановиться, рыщет по подвалам и чердакам в поисках недобитых врагов, находит, и тут же на месте вершит суд. Крики «Ура!» и «Победа!» слышны повсеместно. Рано утром в штаб советской армии прибывает начальник генштаба вермахта, генерал Кребс, и сообщает: Гитлер покончил жизнь самоубийством. Он предлагает заключить перемирие. Сталин, выслушав доклад, остается непреклонен: только безоговорочная капитуляция. К вечеру приходит новость о самоубийстве Геббельса. Безумие, больше похожее на неуправляемое добивание едва шевелящегося тела, выплескивается за стены Рейхстага и продолжается весь день. Только к шести утра 2 мая, после того как командующий обороной Берлина генерал Вейдлинг отдает приказ сложить оружие и подписывает капитуляцию города, наступает та самая долгожданная, оглушающая тишина. Улицы начинают заполнять бесконечные вереницы пленных. Из подвалов, метро выходят мирные жители — грязные, изможденные, испуганные. Появляются первые пункты медицинской помощи, точки с горячей едой и водой для гражданского населения. Берлин повержен. Берлин ждет новая жизнь. *** Слухи о капитуляции Германии начинают расползаться к вечеру седьмого мая. Сумятицу вносит в первую очередь то, что хотя от союзников-французов Рокоссовский получает официальное подтверждение — капитуляция подписана в Реймсе, — от Ставки исходит гробовое молчание. Придерживаясь мнения «доверяй, но проверяй», он созванивается со штабом Жукова. Оказывается, некий генерал-майор Суслопаров взял в Реймсе за жабры немецкого военачальника и заставил подписать капитуляцию. Сталин в бешенстве, грозит расстрелом и требует провести процедуру с должным пафосом и размахом в Берлине, как в логове нацизма. Жуков рвет и мечет: ему за сутки нужно найти и доставить в Берлин глав вермахта, кригсмарине и люфтваффе. Рокоссовский впервые не жалеет, что не участвует в этом балагане. Разумеется, четыре года войны не могли не наложить свой отпечаток на психику людей. Многие хотят увидеть не просто подписанную бумажку, а понурых, униженных немецких военачальников, чей позор будет запечатлен на фотопленку и навсегда войдет в историю. У Рокоссовского и без церемоний дел по горло. Война может и кончилась, а он даже не осознает этого до конца. ВОЙНА КОНЧИЛАСЬ — слышно отовсюду, а у него на руках разоренные вражеские города с разрушенными коммуникациями, люди без крыш над головой. Нужно организовать снабжение населения, восстановить элементарный порядок, предотвратить эпидемии. Десятки тысяч пленных обезоружить, разместить в лагерях. В рамках начала общей демобилизации организовать логистику бойцов домой. Ему впервые за долгое время приходится заниматься не маневрами, а бюрократией и политикой. В таких рутинных, но необходимых делах проходит весь май, — хотя ему кажется, что дни пролетают как один миг, — и в первых числах июня приходит долгожданный приказ, от которого у него замирает сердце: Рокоссовскому сформировать сводный полк 2-го Белорусского фронта и явиться в Москву для проведения парада Победы. *** Они не видятся до самого парада, но Константин постоянно ощущает незримое присутствие Сталина: в документах, которые необходимо подписать к официальной части; в ежедневных тренировках по верховой езде, где ему достается самый капризный конь из конюшен НКВД, а когда он просит дать ему другого, получает закономерный ответ, что за него тут уже все выбрали. В самодовольном Жукове, который чуть не каждый день бывает в Кремле, а после на тренировках хвастается, какую прекрасную речь ему предстоит читать с трибуны. «Без сомнений прекрасную — и пафосную до зубовного скрежета», думает Рокоссовский, объезжая брыкающегося караковой масти коня Полюса. «Вот почему эти двое успешно ладят — им подавай не только хлеба, но и зрелищ». Парад назначен на 24 июня. Уже к шести утра на Красную площадь начинают собираться первые «коробки» бойцов. Рокоссовский не завидует им: бедолагам придется без движения стоять на одном месте до десяти часов утра. Уже накрапывает дождик и обещает в скором времени разойтись как следует. Пока собираются войска, зрители, гости, он томится в мучительном ожидании: курит, десять раз проверяет парадный мундир, награды, и пятнадцать раз отвечает на телефонные звонки из дома. Да, любимая, ты можешь придти с друзьями, с соседями, возьми хоть всю улицу в придачу. Нет, я никак не смогу быть с тобой на трибуне, ты же знаешь — я командующий парадом. Нет, товарищ Сталин Главнокомандующий, это другое. Нет, я не знаю, умеет ли он ездить верхом… Последний разговор завершается просьбой к дежурному никаких звонков больше не принимать, или соврать, что парад перенесли на час раньше и он уже убыл к войскам. Почему-то эта бредовая мысль — умеет ли вождь ездить на лошади, — так крепко оседает в мозгу, что он наконец перестает волноваться и начинает посмеиваться над нелепой картиной в голове. Когда говорят, что пора, он еще усмехается, представляя Сталина, несущегося во весь опор на норовистом Полюсе… куда-то далеко-далеко отсюда. Вероятно тоже — на полюс. Парад проходит как и положено: чинно, торжественно, с той самой речью Жукова. Конь под Рокоссовским периодически взбрыкивает, его приходится держать за уздцы и постоянно осаживать. В один из особо эффектных моментов, когда Полюс пробует стряхнуть его с себя прямо перед мавзолеем, Рокоссовский бросает прямой взгляд на вождя, молча «благодаря» за тонкий намек на свой непокорный нрав. И натыкается на такой же прямой и, очевидно, давно изучающий его взгляд. «Любуется», понимает Рокоссовский, и от этого знания внутри становится жарко. Разом пропадает многотысячная толпа, мерзкий дождь, весь мир. Остаются только они двое. И ожидание становится невыносимым. *** В мельтешении дорогих костюмов, эффектных платьев и парадных мундиров Рокоссовский чувствует себя инородным элементом. Давно прошла официальная часть, где он, как и обещал, представил вождю свою сестру Хелену, а с нею супругу и дочь. Знакомство было шапочным, символическим, но женщины, вполне входновленные им, на эмоциональном подъеме отбывают домой. Хочется сбежать из Георгиевского зала на воздух, в темноту и свежесть московского вечера после дождя. Но торжественная часть в самом разгаре. Ему постоянно жмут руку, отдают честь, задают вопросы. Втягивают в длинные и нудные политические дискурсы. Звенят бокалы, гремят здравицы. Чаще всего — вокруг вождя. Там постоянно толпятся люди, крутятся все его бесчисленные советники и приближенные, стараясь урвать частичку славы и света Верховного. Константину соваться в этот клубок — все равно что идти на смерть. И хотя он периодически ловит на себе его темные взгляды, диспозиция час от часу не меняется. Порядком устав от шума, духоты и ожидания, Рокоссовский находит Поскребышева и просит указать ему на тихое уединенное место, где можно было бы подышать воздухом. Секретарь Сталина охотно рассказывает про один неприметный закуток с выходом на улицу, и как бы между прочим интересуется: — Если спросит, где вы, — мне сказать? Константин смотрит в его умные, живые глаза и говорит, сохраняя невозмутимый вид: — Не понимаю, о чем вы. — Разумеется, — Поскребышев с извиняющейся улыбкой отступает. Рокоссовский выходит в обещанный закуток — небольшой балкончик, скрытый от глаз колоннами. Прохладный ночной воздух обжигает разгоряченное лицо. Он закуривает, вдыхая с наслаждением, и закрывает глаза, пытаясь заглушить гул, все еще стоящий в ушах. Минуту или две спустя он слышит не шаги, но скорее чувствует, как за спиной кто-то появляется. Не желая подставляться и спрашивать наобум, он оборачивается — и с облегчением видит знакомый силуэт в ярком свете дверного проема. — Привет. Я еле сбежал, — подает голос Константин, оставляя в пепельнице недокуренную папиросу. — Представь, как мне трудно сбежать оттуда. Он встает так близко, что Константин чувствует исходящее от него тепло, смешанное с терпким запахом табака и чего-то неуловимого, что было знакомо только ему. В его руках два бокала коньяка. Один он вручает Константину, и их пальцы соприкасаются — на секунду дольше, чем нужно, и это мимолетное прикосновение обжигает сильнее, чем алкоголь. — Нас будут искать? — Поскребышев постоит на стреме минут пятнадцать. — Он что-то знает?.. — Константин холодеет от этой мысли. — Только то, что никто не должен заходить сюда. — Это… Довольно странно. Рокоссовский делает небольшой глоток, на пробу. За вечер он пил только шампанское, и то, в профилактических дозах. Коньяк растекается благодатным огнем внутри, согревая душу. Он смотрит на Иосифа поверх края бокала и видит в его глазах не вождя, а усталого, напряженного мужчину, который прорвался сквозь толпу придворных ради этих пятнадцати минут. Исчезла вся напускная важность, осталась лишь жгучая, не терпящая возражений концентрация. На нем. Нужно, наверное, сказать тост, думает он. Победа все-таки. Но эта простая фраза «За Победу!», так часто сегодня произносимая, почему-то никак не идет с языка. Мешают четыре года беспредельной жестокости, смерти, лишений. Они как будто забрали себе все хорошие эмоции, а взамен оставили пустоту. Что если эта пустота внутри — и есть цена победы?.. Вождю тем временем тосты тоже ни к чему. Куда больше его занимает вид статного маршала в медалях и орденах перед ним. Рука Иосифа бережно очерчивает холодный металл на широкой груди, пересчитывает пуговицы и останавливается на пряжке ремня. Его пальцы удивительно нежны. Они не атакуют, а исследуют. Словно заново узнают каждую награду, каждую складку на мундире, подтверждая право на эту близость. Константин замирает, позволяя ему это, и чувствует, как под этим прикосновением пустота внутри начинает заполняться чем-то живым и трепетным. — Вся Москва аплодировала тебе сегодня, — его голос тихий, густой как дым. — А я стоял и думал, как сниму с тебя все это. — Она аплодировала не мне, — Костя делает микрошажок вперед, невзначай подставляясь под ласкающую руку. — И ты обещал… Не в Кремле. — Это прелюдия. Не считается. Они оставляют свои бокалы на парапете и отступают в тень, куда не пробивается свет из окон и где их не заметят сразу. И тут вся сдержанность исчезает. Иосиф тянет его на себя, целует, стискивает плотно обтянутые мундиром бока. Тихо звякают медали. В шорохе ткани и приглушенных вздохах явно слышится нетерпение. Но они опять не в лучшей обстановке, и времени у них в обрез. Остается только плотнее притереться друг к другу, дать понять, что оба готовы идти дальше. Иосиф чувствует каждую пуговицу его мундира на своей груди, каждый жесткий галун. Рука скользит с его бока на спину, прижимая еще сильнее, стирая последние следы дистанции. Константин отвечает тем же, его ладони ощупывают лопатки под тонкой тканью, и он слышит, как участилось дыхание вождя у его уха. — Красивый… — шепчет Иосиф ему в губы, пробираясь ладонью снизу под тугой мундир. — Мой маршал. Маршал победы. Теперь все кончилось, слышишь? Все кончилось… — Все только начинается, — не соглашается Костя, почти кусаясь в ответ на эти наглые прикосновения. Говорит это прямо ему в губы. Но это не вызов, а обещание — их новой войны и нового мира. Его приструняют, уверенным, хозяйским жестом сжимая бедро. — Брыкаешься, как тот конь, — довольно урчит Иосиф. — О, да, я оценил намек. Ждешь, что я именно таким и буду с тобой? — Ты уже такой, — рука с бедра перемещается выше. От этого властного, точного прикосновения по всему телу пробегает горячая волна. Он дергается, губы его приоткрываются в сдавленном стоне. Они снова на грани, но алкоголь в крови не дает просто замолчать и насладиться отведенными им минутами. Так и тянет на язвительные комментарии, каждый из которых фиксируется хватким прикосновением или особо изощренным поцелуем. — А, кстати, в Германию мне придется вернуться, — Костя ненадолго отрывается от него чтобы глотнуть воздуха. — Почему? — Я так и не оставил наши имена на Рейхстаге. — Ай-яй. Тогда назначаю тебя командующим Северной группой войск. — Слушаюсь, товарищ Сталин. Иосиф последний раз крепко целует его, тяжело вздыхает. Его лоб на мгновение прижимается плечу Константина. В этом жесте вся неподдельная, внезапная усталость и та самая нежность, которую он никогда не позволял себе показывать при свете. — Пятнадцать минут… вышли, — говорит он, и его голос снова становится голосом Верховного Главнокомандующего, отдающего приказ. — Иди первым. Через пять минут выйду я. Он отступает на шаг, и холод ночного воздуха врывается между ними как струя ледяной воды. Константин, не говоря ни слова, лишь кивает. Он поправляет мундир и перекрученные вверх тормашками ордена, выходит из тени, оставляя его одного — догорать, как забытая им папироса.