Под звездой огня в созвездии сердца

      Нельзя отлынивать от тренировок, нельзя позволять себе оставаться таким же ничтожными, нельзя давать спуску мерзкой душонке, нельзя, нельзя, нельзя, невозможно…       Для начала, на истоке этого бесконечного пути… Нет, надо просто повыше подвесить набитое промокшей соломой чучело, дотянуться, нанести действительно сокрушающий — да хотя бы значимый — удар. Хун-эр думал об этом, чтобы отвлечься от мысли, что у него никогда не выйдет. Это почти единственное, в чём сейчас заключалось его существование.       Не посмертное желание, но тоже катастрофически… И он не знал, как к этому пришёл.       Надо хоть немного дорасти, прыгая выше головы с этим нелепым торчащим хвостиком, перевязанным полоской старых перепачканных бинтов. Дотянуться — но он не дотягивался, всегда не успевал, приходил к уже руинам и к спине, отвернувшейся от всего мира…       Ерунда. Зачем кривиться внешнему виду, этой застывшей на нём слишком похожей на его настоящее лицо демонической оболочке. Будто в нём есть хоть что-то чистое.       Волосы не должны лезть в глаз во время боя, бой бесконечен — на этом пока что всё.       Он слишком слаб, его техники недоразвиты, его приёмы жалки, чтобы позволять такие вольности, такие небрежные попытки красивости. Для единственного бога, конечно, это мелочи. Бог грациозен, когда атакует, бог сияет, когда идёт в бой. Бог превосходен, когда просто дышит, но Хун-эр опалял лёгкие, когда только пытался. Бог неподражаем, даже когда отворачивался, говорил очевидные вещи о бесполезности и ненужности потерявшегося призрака, приказывал забыть о нём. Но где он, а где единственный бог.       Где он, а где единственный бог?       Хун-эр тащил разлезающийся набитый мешок издалека. Но какая разница, раз он больше не человек. Должно быть легче быть просто задачей, духом постоянного присутствия при божественном отсутствии. Идей, маячком преданности и мести, не нуждающимся в заплатанной накидке, чёртовом тепле, еде и воде. Да, примерно так.              Нужно быть сильным, как жаль, что он никогда не знал, что это значит.       Нет, конечно, он знал, он видел в единственном боге, но…       Хун-эр тащил мешок с площади, на которой развеялся и — он уверен, не в последний раз — умер. Идти пешком до сюда… кто ж его знает, он не считал сколько, не обращал внимания, видит ли кто-то странного мерцающего призрака, кричит ли кто-то ему в след и нужен ли был кому-то этот мусор. Для него-то совсем неудивительно.       Он не знал толком, куда в итоге пришёл. Только чувствовал: место сильное, горячее, как жерло вулкана. Возможно, это оно и есть. Или где-то рядом. Хун-эру без разницы.       Ему всё без разницы, от себя до такой же оскорбительной низости всего живого и мёртвого вокруг, когда это не касается единственного бога.       Это самый дальний храм Его Высочества. Самое дальнее место, куда добрались его заслуженная слава и истинные слова о добродетели и куда Хун-эр мог отправиться. Дальше ничего не должно существовать: где нет единственного бога, там нет ничего. Там конец мира, глубокий обрыв и ничего.       Хун-эр не мог убежать дальше, сколько бы не давился горькими и никчёмными слезами, пытаясь выковать рукоять для сабли из тех дырявых доспехов, в которых он и умер первый раз. Во второй раз от него ничего не осталось. Даже выбившегося волоска из дурацкого хвостика или толстой нитки, пытающейся удержать подобие брони. Ничего полезного.       В первый раз его не похоронили: ему не верили. Даже не споткнувшись, его перешагнули, как кусок гниющего мяса с дырой между рёбрами. Что он и есть. Около него остановилось, только чтобы подобрать саблю государства Сяньлэ. Как трофей или что-то оставшееся полезным. Ему не оставили оружия на том свете, ему, не сумевшему защититься и защитить, не оставили возможность обороняться на том свете, ему не верили.       Из-за всего у него навечно останется дыра в груди, сквозное отверстие, которое он будет судорожно затыкать, чтобы из него не вылилась вся преданность, вера и...       Хун-эр надеялся, по-глупому надеялся, что что-то увидит на площади. Хотя бы неразъеденный дождями отпечаток божественной спины, хотя бы тень последней встречи, отпечаток света. Свет должен был быть, Его Высочество всегда светился, даже если в самые отчаявшиеся дни так не считал. У него было на это — и всё остальное — право, уж тем более с таким никудышным верующим.       Хун-эр не ждал слухов, жив ли, справился ли самый потрясающий, чистый путник в даосских одеждах. Ему не нужно подтверждения, в конце концов Его Высочество справится, сколько бы не прошло времени. А он?       Где он, а где единственный бог?       Но нет, конечно, на площади его ничего не ждало.       Хун-эр давно не в армии, и ему должно быть незачем отрабатывать приёмы и стиль боя. Но Хун-эр крохой демонических сил, что развились в нестабильном теле, упрямо придал мешку с соломой форму. Белые траурные — не даосские, он не имел права перепутать — одеяния, по две болтающие руки и ноги и отвратительная маска, которая и смеётся, и плачет. Точно такая же, что скрывала единственного бога, за которым следовал Хун-эр.       Он не нарисовал под маской лица, никто не заслуживал лица, кроме единственного бога, а единственный бог не хотел бы… Что?       Возможно, Хун-эр никогда и не понимал, чего хотел единственный бог, величина мыслей и сердца недосягаемы. Или он заменил всё это знанием, чего бог достоин.       И чего лишён.       Жгутом Хун-эр перевязал соломенное горло, на этом же жгуте и подвесил. Это зрелище… наверное, значит что-то большее, что-то более правильное, чем то, что произошло. Если хорошенько вдохнуть, можно почувствовать металл — его много в старом Сяньлэ, его много, потому что храмы рушились и люди, которых единственный бог хотел спасти, умирали.       Его переполняло чувство детского, не обращающего внимания ни на что другое ликования отмщения: ему хотелось извалять в грязи, отпинать ногами, выплеснуть всю демоническую ярость в тупых ударах кулаками по отвратительному чучелу. Но он не стал.       Это и так то, что Хун-эр хотел видеть. За всю скудную человеческую жизнь ему ни разу не хотелось видеть повешенным ни одного своего обидчика. Но это…       Это то, что должно, и он даже не надеялся, что милосердный бог его простит: Хун-эр не нашёл высокого дерева с подходящими ветками. Но нашёл высокую, в два раза выше его, почти разрушенную статую Его Высочества.       В одну руку он вложил цветок, на второй повесил соломенный мешок в траурных одеждах. В одной руке меч, то, что должно умереть, в другой — цветок. Его Высочество хотел уберечь цветок.       Или… Нет, Его Высочество хотел уберечь цветок, но забыл, что сам не сможет по-настоящему принести боли.       Хун-эр не мог промахнуться, не мог позволить появиться новой трещине. Нужно быть сильным, нужно быть аккуратным, даже если это просто тренировка, лишь подтверждающая, что он ни на что не годен. Нужно быть бережным, каким он никогда не умел быть.       Где он, а где единственный бог?       Нет, о чём он думал? Хун-эр — это милое прозвище, больше ему не подходит, как и никогда не подходило. Кроме единственного раза, когда он ещё ребёнком представился принцу, видя светящуюся улыбку. Бессильным, бесполезным, всё портящим ребёнком. Возможно, он и сейчас для принца ребёнок, у мёртвого тела нет возраста.       Для принца, потому что до других ему нет дела. Тем более до себя и своей прохудившейся от первого далёкого путешествия обуви.       Умин не думал, когда встал в выученную стойку перед статуей единственного бога с повешенным мешком. Гнилая солома не отбрасывала тень на цветок. Он боялся. Боялся, что опять не справится, боялся, что в итоге оставит и образ единственного бога в одиночестве. С осколком от самодельной сабли и скрипом сгорающей безымянной демонической плоти на зубах.       Он дышал, как учил правильно дышать Его Высочество, всегда лучше знающий, как надо. И при сумасбродном, размашистом стиле боя Умина. Его Высочество хвалил, отмечал способность даже в неуклюжей выправке и талант.       Где он, а где единственный бог?       Ему не нужно дышать, но он дышал, загонял воздух в когда-то пробитое, свистящее лёгкое. Настраивался. У него много раз не получалось. Слишком много для того, кому нужно быть полезным.       Умин — и только это теперь его настоящее, дарованное богом имя — больше не в армии Сяньлэ. Потому что Сяньлэ нет. И его выгнали раньше, чем государства не стало и армия окончательно была разгромлена и развеяна кричащими неупокоенными душами. Даже если тысячи из них прошли через него. Да пусть и все.       У него настолько нет имени, что нет имени. В нём так много злобы, что не остаётся и её.       В него не верили, и какая-то часть неупокоенных душ бывших сослуживцев, когда-то обещавших не отступать ни на шаг от Его Высочества, оставшихся, не пролетевших насквозь, не растворившихся в плоти, тоже не верила и кричала: «Ты не справишься».       Умин хотел не слушать, но слышал, потому что знал.       Но это не значит, что у него есть право меньше стараться, даже задумываться об усталости, плохо разогретых мышцах, ноющих, растянутых сухожилиях, вдоль которых больше не течёт кровь. Но они всё равно нещадно ноют, жгут холодом, потому что всё в нём холод… Он сделал первый выпад, первый прыжок, но просчитался и отскочил, чтобы не нанести и каменному пальцу даже самую маленькую царапину.       Из царапины не потечёт ихор, способный спасти от всего на свете. Потому что он не достоин быть спасённым, упокоенным.       Никакая жертва Его Высочества не стоила победы и чьего-то спасения. Умин всегда это знал. Но никогда не мог быть достаточно сильным, чтобы это стало правдой.       Где он, а где единственный бог?       За прыжком шёл следующий, следующий, следующий... Он врезался в чучело, но не мог его сбить, не долетая до мерзкой, хохочущей и плачущей над жалкими попытками маской. Он промахивался, вонзая тупое лезвие в землю, сгибал до неправильно звона, стирал кожу о необработанную рукоять. Сабля снова и снова выскальзывала из слишком слабых рук. Он проскакивал мимо, представляя как у разбитого лица единственного бога тускнеют глаза от разочарования.       Умин ни на что не годен. Ему холодно. Ему жутко холодно уже столько времени. Ему холодно, когда опять сквозь него пронёсся ледяной ветер. Ему холодно, когда он пытался согреться мыслями о Его Высочестве, держащем его на руках или подправляющем хватку на рукояти клинка. У него не получалось, ему холодно, потому что он не достоин.       У мёртвого тела нет температуры. Его слабости плевать, что он хотел быть тёплым.       Нет, снова неправда. Сяньлэ живо, пока есть, кому наследовать престол и кому преклонять колени. Он присматривался злобным, больным оскалом, загнанно пытаясь отдышаться для ещё одного прыжка.       Пусть маска смеялась над ним, Умин не может допустить, чтобы она смеялась над единственным богом.       Нет, нет, нет, неправда. Ему плевать на Сяньлэ, пока есть единственный бог, который хотел всех — всех — спасти, верил в людей, просил не преклонять перед ним колени.       У единственного бога должен быть и единственный верующий. И Умин дотянется, чтобы им стать. Что бы ему не стоило.       Нельзя, точно не сегодня. Умин попытается снова, сколько бы не нужно было попыток — он попытается. Умин думал, Умин выплывал из марева одинаковых недель, вспоминая день, который был для него особенным праздником. Для всего Сяньлэ тоже, но ему плевать на Сяньлэ, когда он — всегда — под звездой огня в созвездии сердца.       Особенно когда в новой отчаянной, сломано кричащей атаке вспорол безвольный мешок в траурных одеяниях. Засыпал себя влажной соломой, запутывающейся в растрёпанных волосах, попадающей за шиворот и открытый рот, изогнувшийся немного жуткой улыбкой. — С твоим днём... — Призрак запнулся, проглатывая обоюдоострую паузу и приземляясь на колени. Он устал и не может встать. По крайней мере не сейчас. В этот раз Умин надеялся, что единственный бог простит за эту позу и за: — …моё... божество... — Он не заметил, как ему стало теплее от тонкого ручейка слёз, стекающих по открытой, неожиданно розовой щеке и увлажняющих бинты. Он не помнил, когда начал плакать, стискивая зубы, сплёвывая застойную кровь, но продолжая атаковать и следовать. — Когда-нибудь я стану самым сильным, чтобы вернуть и все дни тебе.       Он давно знал, что нет права на ошибку. Но сегодня у него получилось справиться для рождённого под звездой огня в созвездии и его сердца. Единственного божества, которого хочет назвать своим.       Его веры должно быть достаточно для того, чтобы стать единственным… верующим.       Ноги не держали, земля становилось нестерпимо горячее и звала дальше, к вулкану. Тьма подмигивала, раскаляющийся воздух предлагал поставить всё, чтобы стать тем, кем должно.