Красота в глазах смотрящего

      Тихий, неприметный дом на окраине с пристроенным гаражом был полной противоположностью всего, что она знала. Он был воплощением практичности, даже брутальной простоты — идеальное пристанище для мужчины, чья жизнь состояла из машинного масла, металла и тяжёлого труда. Для Элис этот скромный одноэтажный дом был не просто падением с социального Олимпа — он был ежедневным, мучительным напоминанием о цене её мечты. Пыльным, тесным, душным чистилищем, куда её забросила собственная амбициозность и отчаянная жажда сцены. Для неё, выросшей в роскошном лондонском особняке, где каждый предмет интерьера имел свою историю, а воздух был напоен ароматом старинных книг и дорогого ладанного дерева, этот дом стал сравни какого-нибудь подвала для прислуги.       Всего два года, какие-то семьсот двадцать дней назад, её жизнь представляла собой череду будуаров лондонских аристократов, светских раутов и безупречных интерьеров, где даже пыль не смела нарушить гармонию. Её волосы, в которых, казалось, навсегда остался отсвет редкого английского солнца, пахли дорогим шампунем, и, тщательно ухоженные и мягкие, они спадали на шею и одежду в безупречной укладке словно струящимися по плечам щелк. Урожденная Элис Уэстморленд, выглядела как с обложки глянцевого журнала, а с её аристократическими манерами и врождённой грацией была украшением любого общества. Но её зелёные глаза, подчеркнутые искусным макияжем, видели мир как сцену. Она жаждала аплодисментов, а не снисходительных комплиментов.       Она с отличием окончила лучший театральный институт страны, пройдя весь путь сама, без протекции её семьи, что было предметом её особой гордости. Но Лондон, с его закостеневшими театральными кругами, не желал раскрывать ей объятия. Её типаж — аристократичная, холодноватая красота — был везде. Двери театров закрывались, не дав ей даже прочитать монолог. А элитарное британское кино, где её типаж был весьма востребован, не давало той творческой свободы, которой она жаждала.       Отчаявшись, она ухватилась за соломинку — старый друг её бабушки, седовласый, эксцентричный еврей, содержавший небольшой, но уважаемый театр в штате Невада. Широко известный в узких кругах, театр приносил хорошую прибыль и о нем отзывались как о лучшем в штате. Америка встретила её палящим солнцем и обещанием свободы. Старик, увидев её на прослушивании, был восхищен ее молодым талантом и познанием жизни на сцене. Он взял Элис в труппу без раздумий, лишь сказав: — У тебя дар, дитя. Но готовься работать до седьмого пота, — человек старой закалки увидел в ней ту самую «британскую сталь, обёрнутую в шелк», которой не хватало его труппе.       После его слов невербальный билет в один конец был уже куплен. Она была готова. Однако Америка встретила её не только палящим солнцем и яркой сценой, но и суровой эмиграционной правдой: американская мечта уперлась в суровую бюрократическую реальность. Одна проблема оставалась нерешённой: виза. Она заканчивалась, а заветное гражданство, дающее право на постоянную работу и жизнь, было призрачной мечтой. Чтобы остаться, работать, дышать этим воздухом свободы, ей нужна была грин-карта.       Паника, почти животная, похожая на удушье, заставила её срочно искать выход из этой ситуации с минимальным ущербом для себя. Идея брака по расчёту была не её инициативой. Её подсказала одна из новых знакомых, с лёгкостью, присущей американцам, говорившая о таких вещах: — Нужен холостой парень. Да хоть из рабочего класса, относительно чистый перед законом. Оформляешься и живешь себе спокойно.       И тогда Элис поняла, что ей нужно всего лишь где-то найти холостого коренного американца её лет. Поиски такого среди новых знакомых напоминали неудачный кастинг. И тогда, как deus ex machina, возник он — Джеймс Дарси. Свободный мужчина в окружении приятельницы подруги её коллеги.       Ей было чуть за двадцать, ему — под тридцать. Знакомство было стремительным и неловким. Он молчал больше, чем говорил, его тёмный, тяжёлый взгляд скользил по ней с любопытством, в котором она с ходу разглядела грубое влечение. Он был красивым, что нельзя было отрицать — красивым в манере уличного бойца или дикого зверя: чёрные густые короткострижженные волосы, сильная линия подбородка, скрытая еле заметными пятнами от щетины, и тело, скульптурное от физического труда, а не от часов в спортзале. Но его молчаливость она приняла за тупость, его сдержанность — за неотёсанность. В то время как её молчаливость он принял за спокойствие, а ее сдержанность воспринял как вызов.       Знакомство, городской ЗАГС, кольцо на её палец — всё это уместилось в несколько дней. Их бракосочетание было стремительным и бездушным. В здании суда пахло дешевым кофе и тоской. Никаких клятв, кроме молчаливого соглашения: он получал сомнительный статус женатого человека, пособие по браку, закрытие его баснословных долгов с её стороны, а она — заветные документы. Все, что требовалось поставить две подписи под брачным контрактом, где единственным существенным пунктом было её имя рядом с его фамилией. Она даже не запомнила дату. Для неё это был день поражения, день, когда гордость Уэстморлендов пала перед суровой необходимостью. Он купил ей самое дешёвое посеребренное кольцо в ближайшей ювелирной лавке, а себе простое титановое. Она надела свое на палец, почувствовав, как по коже бегут мурашки, и сняла, едва они вышли на улицу. Он же своё носил не снимая.        Она не смотрела ему в глаза, видя лишь средство к достижению цели. Он же смотрел на неё как на падение метеорита в его задний двор — ослепительно, невероятно и разрушительно.       Переезд в его дом стал для неё нисхождением в ад, оформленным в стиле минимализм. Скромное жилище пахло бензином, сигаретами, пóтом и одиноким мужчиной. Джеймс Дарси был воплощением всего, против чего её воспитывали, тем, что она презирала.       Бывший заключенный, механик из рабочего класса. Его загрубевшие руки со шрамами вперемежку с грубыми мозолями были покрыты татуировками, начинавшимися от костяшек пальцев и исчезавшими под рукавами. Он был громоздким, как бульдозер, с армейской выправкой, не покидавшей его даже в состоянии покоя. И всё же, в его чертах, несмотря на вечную усталость и выбритую стиснутую челюсть сквозила какая-то дикая, неотёсанная гармония. В его чёрных волосах, усталых глазах и грубоватых, но правильных чертах лица таилась дьявольская притягательность, которая злила её ещё сильнее. Это было похоже на то, как если бы на груде металлолома красовался алмаз — его наличие лишь подчёркивало общее убожество. Он был воплощением приземлённой, животной реальности в которую она, сама того не желая, окунулась с головой, в то время как её возвышенный мир был для него недосягаем.       Она узнала о нём всё. Не только бывший зек, но и ветеран, вернувшийся с войны не героем, а с грузом проблем. Владелец крошечной автомастерской, едва сводящий концы с концами. Алкоголик. Курильщик. Грубый, необразованный мужлан. Казалось, сама судьба подобрала ей антипод, человека с другой планеты. Она парила в заоблачных высях искусства. Среди шепота кулис её бытие было соткано из шекспировских страстей, оперных арий и бури восторженных оваций. В то время как он был плотью от плоти мира грязи, металла и мирских благ. Дешевым бухлом и едким куревом пах не только он — этим запахом был пропитан весь его дом. Хотела она этого или нет, но она дышала этой отравой, платя по счетам за свою американскую мечту.       Элис, содрогаясь от одной мысли делить с ним постель, провела чёткую линию фронта. Первым делом она, морщась от брезгливости, провела тотальную зачистку «его» спальни, вынеся на помойку постельное белье, пропахшее им, и заявив, что это теперь её территория. Его спальня, пахнущая табаком, пóтом и чем-то неуловимо мужским, была безжалостно оккупирована, когда она захлопнула дверь перед его носом. Она вынесла его вещи и указала на диван в гостиной. — Это твоё место, — сказала она, словно обращаясь к дворовому псу указывая ему на старую будку. И в её голос не оставлял места для дискуссий.       Он посмотрел на диван, слишком короткий для его высокого роста, потом на неё. В его глазах что-то мелькнуло — обида? злость? — но он не стал спорить и молча пожал плечами, безропотно перебрался в гостиную. Его новым ложем стал диван, стоявший посреди комнаты, который был на добрых двадцать сантиметров короче, чем требовалось для его почти двухметрового роста, отчего его ноги всегда свисали с подлокотника.       Он не спорил, лишь молча наблюдал, как она проводит генеральную уборку в его комнате, как его пространство заполняется чужими, дорогими вещами и как её аромат постепенно вытесняет его едкий запах. Спальня, аскетичная комната с голыми стенами и желтоватой простыней, стала безоговорочно аннексирована. Его старая одежда выброшена в коробки, его постельное бельё заменено на её, пахнущее лавандой и Лондоном.       Поместье её детства с его портретами предков и вышколенной прислугой сменилось этим: заскорузлым диваном в гостиной, на котором её «супруг» проводил ночи, и его единственной спальней, которую она без тени сомнения конфисковала под свою «мастерскую», повесив на дверь невидимый, но непререкаемый знак: «Посторонним вход воспрещён». Для неё он был посторонним.        Так началась их холодная война.       Они стали сосуществовать, как два хищника на одной территории, помеченной запахами их враждующих миров. Он приносил с собой стойкий аромат бензина и дыма. Она отвечала шлейфом дорогих французских духов, который он всегда назвал «химической атакой», запахом дорогого лака для волос и театрального грима. Два года их жизнь была ритуализированной войной.       Он, уходя затемно и возвращаясь затемно, пах тестостероном и усталостью. Она пропадала на репетициях, возвращаясь напоенной утонченным адреналином и чужим восхищением, пахнущая сценой, комплиментами и тайным удовлетворением от того, что её искусство не имеет ничего общего с его примитивным миром железа и денег.       Они стали призраками в общей опере пространства. Он пропадал в мастерской с утра до ночи, возвращаясь с руками, испачканными въевшейся грязью. Она жила в мире грима, сценического света и благоговейных взглядов поклонников — бизнесменов, актёров, режиссёров, чьё общество было ей куда приятнее, чем присутствие новонареченного мужа.        Он был существом привычки и громких звуков — хлопал дверьми, включал на полную громкость тяжёлый рок в гараже, его редкий смех был резким и хриплым. Он, не спрашивая разрешения, пил её дорогое вино, оставляя бутылки пустыми на столе. Она выкидывала его банки с пивом, называя их «свинским пойлом». Он нарочно пользовался её вещами, её пространством, её воздухом. Она отвечала ядовитым презрением, отстраняясь от его настойчивых прикосновений, как от чумы.       Их редкие столкновения были похожи на дуэли на отравленных шпагах. Она колола его намёками на его прошлое, бедность и необразованность. Он парировал грубостями про её «богатых друзей» и язвительными комментариями о её театральном мире, который считал притворным и лживым. Она метала стрелы изощрённых оскорблений, приправленные её безупречным лондонским произношением. Он отстреливался грубыми, прямолинейными ударами ниже пояса. Он был квинтэссенцией рабочего класса, мира, где ценят силу, а не намёки, и её утончённые уколы часто пролетали мимо, но когда попадали в цель — ранили больно. Она презирала его простоту и прямолинейность, его привычки, саму суть его существования. Он, в свою очередь, ненавидел её снобизм, её холодность, её неприступность.       Однако их редкие столкновения не всегда были концентратами ссоры. Иногда они были похожи на стычки двух разных видов, не понимающих языка друг друга. Она для него была существом неземным, почти небожительницей. Изнеженной, высокомерной принцессой, которая смотрела на него, как на бездомного, разговаривала с ним, как с прислугой, и чья жизнь состояла из непонятных ему «репетиций», «этюдов» и «вживания в образ». Он пытался заговорить о счётчиках за электричество, она — о новом ремонте в ванной.       Элис с содроганием замечала чёрную смазку, въевшуюся под его ногти, которую не брало никакое мыло. Он смотрел на её изящные длинные пальцы с безупречным маникюром, держащие вилку, словно рассматривая античную скульптуру, чья таинственная красота отражалась лишь через телесность.       Она изредка ловила на себе его взгляд, тяжёлый и пристальный, когда проходила по гостиной в одном лишь шёлковом халате. И те в самые тёмные моменты, чувствуя кожей на себе его изучающий взгляд, скользящий по изгибам её тела под домашним халатом, она понимала — эта ненависть была лишь обратной стороной жгучего, неутолённого желания. Желания, которое она тоже чувствовала, но подавляла в себе с таким же отвращением, с каким он, вероятно, тушил окурки о подошву своего рабочего ботинка. Он хотел её с той же неистовой, необузданной силой, с которой он отдавался своей тяжелой работе. Иногда его пристальный взгляд задерживался на изгибе её шеи, на движении её руки, когда она поправляла волосы.       Он делал неловкие, грубые попытки сократить дистанцию — случайное прикосновение в дверном проёме, которое Элис каждый раз мгновенно пресекала, отстраняясь с таким явным отвращением, что он, стиснув зубы, отступал. Его примитивные попытки флирта сводились к похабным шуткам или грубому хватанию за талию, которое она тут же отражала ледяным взглядом. Её тело было для него крепостью, а взгляд ее томных глаз цвета хвои — горячей липовой смолой, который выливали на атакующих из-за стен. И любая его попытка приблизиться встречала такой стальной, ярый отпор, что через год он просто перестал пытаться, заливая своё желание алкоголем и находя утешение в объятиях более доступных женщин, клиенток его мастерской.       Два года. Семьсот тридцать дней молчаливой войны. Он пропадал в гараже с утра до ночи, она — в театре. Они встречались лишь на рассвете или глубокой ночью, усталые, измотанные, и каждая такая встреча неизменно заканчивалась ссорой. Ссорой, которая стала их единственным способом общения. И сегодняшний вечер не стал исключением. Он стал закономерным итогом двух лет молчаливой вражды. Оба вернулись домой измотанные — он от бесконечных часов под капотом машин, она — от изнурительной репетиции.       Комната погрузилась в темноту, нарушаемую лишь тусклым светом из окна и тлеющей точкой сигареты. Джеймс сидел на своем табурете, его мощная фигура была расслаблена, но не лишена напряжения. В полной темноте, он был освещён лишь багрово-оранжевым кончиком сигареты. Глубокая тишина дома была обманчива; он чувствовал её присутствие за стеной, в её спальне. Пахло остывшим ужином, который она ела одна, и его собственным дешевым алкоголем. Рядом с ними на столе стояла бутылка пива, но пил он не из горлышка. Его губы касались края тонкой фарфоровой кружки с изящным античным рисунком — её кружки.       Он делал это специально, с мрачным удовольствием наблюдая за невидимой пока дрожью её пальцев, представляя, как закипает её кровь. Он делал это всегда, когда хотел вывести её из себя. Это был его примитивный, но безотказный способ напомнить ей о своём существовании, о своей власти нарушать её безупречные границы. Он знал, что для неё это было хуже, чем плевок в лицо. Это было осквернение последнего оплота её мира.       Шаги в дверном проеме заставили его медленно поднять взгляд. Элис стояла там, прислонившись к косяку, её силуэт вырисовывался в свете из прихожей. Она была в шелковом халате, и её осанка, даже в такой простой одежде, выдавала аристократическое происхождение. Она выдохнула, и звук этот был наполнен таким ледяным раздражением, что, казалось, воздух застыл. — От твоих сигарет вся квартира воняет, ты знаешь об этом?       Джеймс медленно, демонстративно затянулся, выпуская струйку дыма в её сторону. В полумраке его глаза, цвета старого штормового неба, блеснули. — И от твоих духов воняет, так что мы квиты, ладно? — он усмехнулся, коротким и грубым звуком, и сделал ещё один глоток пива из её кружки, не отрывая от неё вызывающего взгляда.       Она скрестила руки на груди, и этот жест был так же элегантен, как и полон отторжения. Она заметила, что он пил из её кружки и это взбесило её. Но проигнорировала это, не доставляя мужу такого удовольствия. — Это разные вещи, Джеймс. Наша квартира пропахла твоим табаком, а не моими духами.       Он усмехнулся и, зная, что это вызовет новую волну ярости с ее стороны, встал с места и растёр окурок о дно раковины с резким, скребущим звуком. И швырнул его туда же. — Ну, может, если ты перестанешь покупать эту дорогую дрянь, здесь и не будет пахнуть как на парфюмерной фабрике, — он сделал шаг обратно к столу, отхлебнул ещё, его пальцы, покрытые мелкими шрамами и следами въевшегося машинного масла, плотнее обхватили хрупкий фарфор.       Элис стиснула зубы, и её губы растянулись в язвительной, безрадостной улыбке. — По крайней мере, у меня есть деньги на эту «дорогую дрянь»!       Его лицо на мгновение окаменело. Он поставил кружку на столешницу с таким усилием, что фарфор громко стукнул о пластик. Когда он повернулся и сделал пару шагов вперед, его тень накрыла её. Он намеренно протянул руку мимо нее, словно желая провести по стене, и его пальцы скользнули по её обнаженному предплечью. Элис резко отдёрнула руку, будто обожглась о раскаленный металл. — Да, ну, мои деньги пахнут пóтом и соляркой. Это тебе не наличные из кошелька какого-то старого папочки, — он отвернулся и подошел к раковине, где с силой открыл кран, схватил со стола ее кружку и наполнил ее водой, демонстрируя свое пренебрежение. — Руководитель моего театра, — голос Элис дрожал от неверия и оскорбленной гордости, — которого ты так лихо окрестил, является старым другом моей бабушки. И мне платят, представь себе, за труд. Я играю роли. Это тоже называется работой.       Джеймс закрыл кран, поставил рядом с раковиной её кружку. Он обернулся, и, прислонившись бедром к столешнице, скривил губы в невеселой, односторонней насмешке. Затем потянулся к столу, чтобы взять бутылку пива. — Роли… хм-м. Роли, где ты изображаешь шлюху, я не сомневаюсь. Бьюсь об заклад, все они такие, — он сделал глоток прямо из бутылки, глядя на нее поверх горлышка, — И вообще, откуда у этого старого извращенца деньги? Твой театр вечно пустой.       Её челюсти сомкнулись так сильно, что на скулах выступили белые пятна. Она сделала шаг вперед, ее зеленые глаза вспыхнули как лесной пожар. — О, ты думаешь, я не могу играть высокофилософские роли? Я не могу быть Джульеттой? Офелией? — её голос взлетел на октаву, звонко и резко разрезая тишину кухни, — Да, чёрт возьми, с кем я вообще разговариваю? Единственные книги, которые ты в жизни открывал — это твои идиотские руководства по механике!       Он громко, почти по-звериному рассмеялся, и этот звук был полон презрения и какой-то дикой боли. — Джульетта? Офелия? О, пожалуйста, избавь меня от этого дерьма! — он резко шагнул вперёд, внезапно снова оказавшись так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и густой запах пива, сигарет и чего-то мужского, почти примального. Он возвышался над ней, пользуясь привилегией своего роста, — Эти роли — для настоящих актрис. А не для дешёвых потаскух, которые спят с режиссёром, чтобы получить хоть какую-то роль.       Она не думала. Её ладонь, маленькая и аккуратная, но хлесткая, сама взметнулась и со звонким, оглушающим хлопком прилепилась к его щеке. И аккуратный маникюр на длинных пальцах царапнул его щеку.       Реакция была мгновенной. Его рука, словно стальной капкан, сомкнулась на её запястье. Боль была острой и безжалостной, он выкрутил её руку, заставляя опустить кисть. Его пальцы впились в кожу. — Ты посмела ударить меня? — прошипел он, и в его глазах бушевала странная смесь — ярость закипающей лавы и что-то более глубокое, почти восхищение её дерзостью, — Я тебя убью, сука!       Он рванул её к себе, и их тела почти столкнулись. Его дыхание, горячее и тяжелое, обжигало её кожу. Элис заставила себя усмехнуться, хотя сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. — Убей, давай! И будешь гнить в камере еще лет десять!       Его хватка на запястье усилилась, и она с трудом сдержала вскрик. Он притянул ее еще ближе. — Десять лет — не так уж и долго, — его голос стал низким и медленным, опасным, обволакивающим, — Особенно если причина того стоит, — его взгляд, тяжёлый и пристальный, на мгновение соскользнул с её глаз на губы, задержался там, изучая их линию, и снова вернулся, — И кто знает, может, меня и досрочно выпустят. За хорошее поведение, — уголки его губ поползли вверх, образуя уродливую, вызывающую усмешку. — И что же ты называешь хорошим поведением, а? — язвительно выдохнула она, пытаясь вырваться, но его хватка была стальной, — Подставлять зад охранникам?       Его лицо потемнело, став нечитаемой каменной маской. Все следы усмешки исчезли. — А что, если да? — прошептал он так тихо, что ей пришлось замереть, чтобы расслышать, — По крайней мере, я бы хоть что-то с этого имел. В отличие от тебя, которая просто раздвигает ноги для того старика, — он сделал паузу, и его большой палец, шершавый и грубый, начал медленно, почти нежно, с пугающим контрастом, водить по её пульсирующему запястью, чувствуя, как кипит ее кровь, — Или, может, тебе это нравится?       Элис фыркнула, отводя взгляд в сторону, в темноту кухни, а затем вернула его, почти неверящие усмехнулась и раскрыла глаза в шоке. — О, ты правда думаешь, что я сплю с ним? Ты окончательно обдолбался? С какой стати мне это нужно?       Его взгляд снова прилип к её губам, а голос опустился до бархатного, но от этого не менее угрожающего рокота. — Потому что ты шлюха по своей натуре. Ты не можешь по-другому. А раз не спишь с ним… докажи.       Она выдохнула с презрительным, театральным изумлением, откинув голову назад. — Ты совсем того? Как, скажи на милость, я могу это доказать?       Он разжал пальцы, выпустил её руку и отступил на шаг, положив бутылку обратно на стол и скрестив на широкой груди руки. Она медленно опустила взгляд на свою руку: на ее запястье остались красные следы от его пальцев. — Не знаю. Может… разрешив мне сегодня переночевать с тобой. Если ты не спишь с ним, у тебя не должно быть проблем с тем, чтобы я поспал рядом. Верно?       Губы Элис медленно, с наслаждением расплылись в сладкой, ядовитой, многообещающей улыбке. Пазл сложился. Вот зачем он завёл эту шарманку. Она увидела его истинную потребность, и это давало ей власть. — О, так вот оно что? — протянула она, и ее голос стал шелковистым, — Похоже, тебе доставляет особое удовольствие называть меня шлюхой. Так ты тешишь своё ущемлённое эго, да? Ведь я уже два года как замужем за тобой, а ты меня даже не трахнул.       Его глаза вспыхнули, но в этой вспышке был не только гнев, но и всплеск чего-то голодного, тщательно скрываемого, дикого желания, которое он подавлял все это время. — Два года — это дохуя, чтобы ждать даже поцелуя, не говоря уж о чём-то большем, — его голос снова перешёл в хриплый рык, и он сделал шаг вперёд, снова сокращая дистанцию, которую сам же и создал.       Элис засмеялась ему в лицо, коротким, колким смешком. — Ты слепой дурак, который не видит дальше собственного носа. Ты хочешь знать, почему я не сплю с тобой? Почему не целую?       Он медленно покачал головой, его грудная клетка тяжело вздымалась, глаза приковались к её губам с такой силой, что ей стало физически жарко. — Потому что спишь с кем-то другим? — выплюнул он, и каждое слово было пропитано кислотой ревности, которую он сам в себе не признавал, — Потому что я тебя не возбуждаю?       Элис покачала головой, её взгляд стал полным неприязни, будто она изучала под микроскопом жалкое насекомое. — Потому что ты — свинья. Ты на самом социальном дне, осознаёшь это? Ты — курящий алкоголик-неряха. И ты каждый день вкалываешь в своей вонючей мастерской за гроши. Ты — бывший зек, и у меня нет никаких гарантий, что ты туда не вернёшься.       Боль и ярость исказили его черты. Его руки сжались в кулаки, мышцы на предплечьях напряглись под узором татуировок. — Так вот в чём дело? — прохрипел он, и его голос почти сорвался, — Я не достаточно хорош для тебя? Не достоин твоей снисходительности? Твоего гребаного тела?       Она холодно окинула его взглядом с ног до головы, подняв подбородок с таким видом, будто он был пустым местом. — Нет. Не достоин. Ты был просто единственным холостым мужиком в окружении моих знакомых. Мне нужна была грин-карта, ясно?       Резкий, горький смех вырвался из его груди, звуча фальшиво и больно. — Грин-карта? — повторил он, и в его голосе звенела неподдельная, сырая боль, обнаженная, как порванный нерв, — Так это всё, что я для тебя значу? Просто гребаная бумажка?       Он внезапно рванулся вперёд, снова схватил её за руку выше локтя, сжимая как жгут, и она почувствовала, как немеют пальцы. Он потряс ее, пытаясь встряхнуть, выбить из нее правду и быстро отпустил, отходя в другой угол кухни. — Знаешь что? Иди к чёрту. — Ты сам согласился на эти условия! — её голос сорвался на крик, высокий и пронзительный, — Позволь напомнить! Ты знал, что между нами ничего не было и не будет!       Его лицо исказила гримаса чистой, неконтролируемой ярости и муки, когда он схватил её стул за спинку и свернул его на пол в порыве гнева. — А кто сказал, что сейчас ничего не будет? Кто сказал, что я и дальше буду это терпеть? Ты — моя жена, чёрт возьми! И сегодня же ты ляжешь под меня. Ты наконец поймёшь, кто твой муж!       Элис с изумлением покачала головой, ее волосы золотым облаком колыхнулись вокруг лица. — Муж? — она язвительно рассмеялась, и этот смех резанул его, как лезвие, — Ты хоть представляешь, что это такое? Кормилец. Тот, кто решает проблемы, строит дом, а не превращает его в свинарник! Мы живем на мои деньги! Согласно записям, которые почему-то веду я, твоя доля — жалкая треть! Напомнить, кто отдавался коммунальщикам и кредиторам, лишь бы вытащить твою задницу из долгов? Я уж молчу, что ты куришь, как паровоз и не моешься! От тебя воняет перегаром и пóтом!       Его лицо побагровело. Он сжал руки в кулаки, до белых костяшек пальцев, его собственное тело дрожало от бессильной ярости, от осознания правды в ее словах. — Заткнись! Заткнись, блядь! Думаешь, ты такая идеальная? Думаешь, ты стоишь выше всех? Так вот, принцесса… — Что? — перебила она, ее глаза сверкали почти триумфально, — Я с тобой даже поговорить по-человечески не могу! Ты меня через каждые слово шлюхой называешь, хотя это «шлюха» тащит на себе и тебя, и этот дом! Я уже молчу о музыке, литературе, искусстве! Ты пустой, как те железки, что ты чинишь!       Он быстро преодолел два шага, словно в один прыжок и его лицо снова оказалось в сантиметре от её. Дыхание было горячим, терпким и тяжёлым, пахнущим хмельным гневом. — Знаешь что? Мне не нужно, чтобы ты со мной разговаривала. Не нужно, чтобы ты меня спасала или обо мне заботилась. Мне нужно, чтобы ты заткнулась наконец и раздвинула ноги.       Она с силой оттолкнула его, но это не возымело эффекта — он лишь качнулся назад и она отшатнувшись к стене. — А я хочу Ламборгини. Мечтать не вредно.       И вот он уже сам отпрянул в ответ так резко, словно его ударили током, глаза округлились от шока, а затем снова наполнились яростью, смешанной с неверием. — Гребаный Ламборгини? Ты спятила? Ты хоть представляешь, сколько это стоит? Я не какой-нибудь элитный сутенер, я, блядь, механик!       На её губах играла насмешливая, безжалостная улыбка. Она достигла цели — вывела его из себя, указала на пропасть между ними. — Вот именно. Ты всего лишь механик. И что заставляет тебя думать, что я раздвину для тебя ноги?       Он снова схватил её, его пальцы впились в её дорогую ткань шелкового халата на плечах, прижимая её к стене. — Потому что ты моя жена, чёрт возьми! Потому что я два года терпел твоё дерьмовое, высокомерное отношение! — Я не могу заниматься любовью без любви, — холодно парировала она, глядя ему прямо в глаза, не моргая, — А я тебя не люблю.       Его выражение стало мрачным, в глазах потемнело и он отпустил её так же резко как и схватил. — Брешешь. Но, если ты хочешь так… Может, я заставлю тебя полюбить. Может, я докажу, что я не просто «механик». Может, я покажу, что заслуживаю большего, чем твоё презрение.       Элис усмехнулась, оценивающе окинув его взглядом, будто покупатель на рынке. — О, Джеймс. Ты, бесспорно, красивый мужик. С отличным телом. Но на этом всё и заканчивается. Я не дурочка из дешёвых сериалов, чтобы падать в обморок от пары татух и накачанных бицепсов.       Он низко прорычал, и в его глазах засверкала та самая упрямая решимость, что помогла ему выживать в самых экстремальных условиях. — Ты увидишь. Увидишь, что я больше, чем просто симпатичная оболочка. Я завоюю твоё сердце. Или, на худой конец, твоё тело. — Правда? — она скрестила руки на груди, принимая позу скучающей зрительницы, — И каков твой коварный план?       На его лице расплылась хищная, самоуверенная ухмылка. Он снова почувствовал почву под ногами. — О, у меня есть свои методы, принцесса. Я начну с того, что стану тем мужчиной, которым должен быть. Буду работать больше. Зарабатывать. Буду ухаживать за тобой, как никто до меня.       Элис устало закатила глаза к потолку, в побелке которого виднелись трещины. — Красивые слова. Но почему бы тебе просто не найти какую-нибудь шлюху, похожую на меня, и не лезть из кожи вон? — Потому что я хочу тебя, — его голос потерял всю насмешку, став тихим, плоским и оттого бесконечно опасным, — Тебя, высокомерную, холодную, ядовитую суку. Я хочу, чтобы ты смотрела на меня с любовью, а не с отвращением. Хочу слышать, как ты говоришь, что любишь меня. А не то, что я для тебя — гребанная грин-карта.       Элис вздохнула, глядя на него с внезапной, почти физической усталостью от всей этой бессмысленной, изматывающей войны. — Ты понимаешь, что я никогда в жизни не полюблю тебя?       Он схватил её лицо обеими руками, грубо зажав между ладонями, заставляя её смотреть ему в глаза. Его взгляд был тяжёлым, неумолимым, полным фанатичной веры. — Никогда не говори «никогда». Я буду любить тебя так сильно, что ты забудешь, как вообще могла сомневаться. Ты будешь моей.       Он позволил ей вырваться из его хватки, и она, оттолкнув его руки, отступила к центру кухни, тяжело выдыхая и поправляя сбившийся халат. — Прекрати этот детский сад, Джей.       Он пошёл за ней, его голос снова набирал громкость, в нём звенели неподдельные отчаяние и неутихающий гнев. — Детский сад? Это моя, блядь, жизнь! Я борюсь за нас, за наш брак! А ты относишься к этому, как к шутке!       Элис повернулась к нему, её терпение окончательно лопнуло. Она искала способ закончить этот разговор, и нашла его — самый болезненный и унизительный для него. — Хочешь моей любви? Достань Ламборгини.       Он замер, уставившись на неё широко раскрытыми глазами. Затем раздался его резкий, горький, почти гомерический хохот. Он смеялся, запрокинув голову, и в этом смехе было отчаяние загнанного в угол зверя. — Хорошо. Хочешь Ламборгини — получишь. Но взамен ты будешь спать со мной. Каждый день. Не важно где. Не важно, кто рядом.       Элис усмехнулась, с неверием качая головой. Он был нищ. У него не было денег даже на нормальный отпуск, на новую мебель, на новые шторы. — Хорошо, — сказала она, пожиная плоды его временного безумия, — Как скажешь.       Он усмехнулся, и в его глазах вспыхнул тот самый опасный, азартный блеск, что бывал у него перед самыми безрассудными поступками. — Ты увидишь. Я достану эту машину. А потом заставлю тебя сдержать слово. Возьму тебя прямо здесь, на кухонном столе. В гостиной. В чёртовой прихожей. — Везде, — парировала она с легкой насмешкой, абсолютно уверенная, что этот спор не имеет под собой никакой реальной почвы. Это была игра, и она в ней выигрывала.       Его лицо покраснело от сосредоточенности, челюсть сжалась, обнажив напряженные мышцы на щеках. — Ты увидишь. Буду работать на двух работах. Продам душу дьяволу, если понадобится. И когда я пригоню эту тачку, ты поймёшь, что я не просто отброс с обочины. — Хорошо, — она подняла подбородок, принимая вызов как актерский этюд, — Договорились. Достанешь машину — я вся твоя.       Он шагнул так близко, что она снова почувствовала его дыхание и тепло тела. — И никаких закрытых дверей. Никаких секретов. Захочу смотреть, как ты моешься — ты позволишь. Захочу трогать тебя при гостях — ты не посмеешь отказать мне.       Элис улыбнулась, наслаждаясь абсурдностью и жестокостью момента. — Хорошо, хорошо. Всё, что придет в твою сумасбродную голову. Но учти, за мной ухаживает множество мужчин. И среди них есть богатые. Кто-то из них купит мне эту машину меньше, чем за десять лет. В отличие от тебя.       Его руки сжались в кулаки, костяшки побелели. Он сгреб со стола связку ключей от своей мастерской и с силой швырнул ее обратно, так что они жалобно звякнули. — Клянусь, если ты посмеешь изменить мне, пока я горбачусь…       Она не дала ему договорить. Ловким, отрепетированным движением она достала из кармана своего халата простое посеребренное кольцо, покрытие на котором осталось нетронутым и подняла его между ними. — Изменять? Мы не вместе. Ты для меня — лишь штамп в паспорте. И я не ношу твоё дешёвое кольцо, чтобы все знали — я свободная женщина.       Он выхватил кольцо у неё из рук, грубо схватил её правую руку и с силой, сжимая почти до боли, надел кольцо на безымянный палец. Безжизненный металл обдал холодом её нежную кожу фаланги. — Теперь носишь. Ты — моя. И будешь ждать. И будешь держать ноги закрытыми для всех, кроме меня.       Она фальшиво сладко улыбнулась, подрагивая пальцами, на которых теперь лежала тяжесть кольца. — Когда пригонишь Ламборгини — тогда и поговорим, дорогой. А пока — я не твоя, кольца не ношу, и ноги раздвигаю перед кем захочу. Ясно?       Он пожирал её взглядом, ярость кипела в нём, но он сжимал себя изнутри, пытаясь сохранить контроль. — Ты играешь с огнём. Клянусь, выведешь меня из себя — и узнаешь, каково это, переходить дорогу Джеймсу Дарси. — О, вот как? — она презрительно скрестила руки, холодный металл будто жег ее палец, — Я тебя не боюсь. Но помни — тронешь меня против воли, и ты узнаешь, что бывает с теми, кто прикасается к Элис Дарси без её разрешения.       Он проигнорировал угрозу, его мысли уже были далеко, он видел уже не ее, а свою цель. — Ладно. Буду играть по-твоему. Буду горбатиться. А когда всё будет готово, ты сама будешь умолять о моём члене. — Знаешь, мне тебя почти жаль, — покачала головой Элис, и в ее голосе впервые прозвучала не притворная, а настоящая, легкая жалость, — Где ты, человек без образования, зарабатывающий гроши, возьмёшь десять миллионов?       Он наклонился к самому её уху, и его голос пророкотал тихо, но с железной, непоколебимой уверенностью: — Не недооценивай меня. Я не просто механик. Я — Дарси. А Дарси всегда находят способ.       Улыбка мгновенно сошла с её лица. Она посмотрела на него серьёзно, почти с вызовом, пытаясь разгадать, блефует он или говорит правду. — Твой брат — в тюрьме. Сестра — сгинула от передоза. Мать — спилась. Отец — сбежал. О да, — она кивнула, вкладывая в слова всю свою холодность, — Они действительно нашли свой «способ».       Его лицо исказилось от боли и ярости, она нанесла удар по его свежей, незажившей ране. — Не смей говорить о моей семье! — его голос громыхнул, заставляя ее вздрогнуть, — Ты, выросшая в шёлке и золоте! Ты так же гнила внутри, как и они все! — Я росла в нормальной, обеспеченной семье, где меня научили отличать грязь от чистоты, — холодно, отчеканивая каждое слово, парировала она, — Хочешь обвинить меня в том, что я не хочу быть нищенкой?       Его взгляд смягчился, в нём появилась усталая, почти наивная надежда. Он снова попытался достучаться. — Слушай, мы оба… с изъяном. Но мы можем подняться. Вместе. Я буду работать. Ты будешь верна. Мы построим совместную жизнь. — Даже не трать силы, — она отрезала, поворачиваясь к нему боком, — Через три года я получу гражданство, и мы разведёмся. Ты найдёшь кого-то из своего круга. Я — из своего.       Он вновь схватил её за плечи, и в его глазах вспыхнула та самая первобытная решимость дикого зверя. — Только через мой труп ты разведешься. Ты — моя. Я не позволю тебе уйти, — его голос внезапно дрогнул, срываясь на хриплый, уязвимый шёпот, обнажая ту пропасть одиночества, что была в нем, — Ты нужна мне.       Она с насмешкой смотрела на него несколько секунд, затем, не сводя с него глаз, медленно сняла кольцо с пальца и протянула ему, держа его между большим и указательным пальцем, как нечто нечистое. — Беспокоит, что на этом пальце будет другое кольцо? Более дорогое и изящное?       Он выхватил кольцо, снова сгреб её руку, но уже не больно, намного аккуратнее. На этот раз как молчаливая просьба, а не приказ и удивительно нежно, держа её руку как нечто хрупкое, медленно надел его обратно. Он, трепетно поглаживая, сжал ее пальцы в кулак вокруг кольца. — Не снимай. Больше никогда. Наденешь кольцо другого — сломаю ему руку. А потом и шею, — прошептал он почти ласково, если бы его слова не несли в себе смертельную угрозу. — И сядешь ещё на пять лет. Бывших зеков не бывает, — хмыкнула она, делая вид, что не заметила перемену в его тоне и что это не выбило ее из колеи на несколько секунд.       Он отпустил её запястье, и его тело напряглось, будто перед прыжком. Он отступил, делая стратегический шаг назад. — Хорошо. Давай по-твоему. Даём этому браку шанс. Три года. Если за три года я не куплю тебе машину — разводимся. Но до тех пор — мы вместе. Никаких других.       Она скептически, с прищуром подняла бровь. — И где, интересно, ты возьмёшь десять миллионов за три года? — У меня есть способы, — уверенно, без тени сомнения сказал он, — Но это займёт время. И потребуется твоя верность. Никаких свиданий. Флиртов. Посторонних мужиков. Только я. Выдержишь?       Элис на мгновение задумалась, глядя в сторону, в окно, за которым начинал бледнеть мрак. Она взвешивала его предложение. Это было выгодно. Всего три года формальной верности в обмен на пожизненную свободу. Но она не хотела доставлять мужу удовольствие диктовать свои правила. — Нет, — наконец отрезала она, в упор смотря на него, — У меня другие условия. — И какие же? — его голос стал низким и опасным, предупреждающим. — Всё складывается слишком хорошо для тебя, — она прислонилась к стене, снова скрестив руки на груди, принимая позу переговорщика, — Я даю тебе три года. На деле. И только когда эта машина будет в гараже, я стану твоей. Верной женой. И… возможно, матерью твоих детей. Но не раньше. Провалишь — даже голой меня не увидишь.       Он сжал кулаки, его челюсть напряглась. Он видел ловушку, понимал, насколько условия кабальные, но отступать было некуда. Это был его единственный шанс. — Жёстко торгуешься. Ладно. Три года. Ламборгини. И тогда ты — моя. Полностью. Верная, любящая, носящая моих детей. Договор?       Она кивнула, и на ее лице промелькнуло удовлетворение. Она протянула ему руку для рукопожатия, делового, холодного. — Договор.       Он взял её руку, его пальцы, шершавые и сильные, сомкнулись вокруг её холеной ладони твёрдым, уверенным рукопожатием, каким заключают сделки на сотни тысяч. — Но запомни, Элис. Я выиграю. Ты будешь моей. Не на ночь. Не на год. Навсегда.       Он поднёс её руку к своим губам и прикоснулся к коже чуть выше кольца. Губы были твёрдыми, сухими и обжигающими, как раскаленный металл. Элис кивнула, не выражая никаких эмоций, и высвободила руку. На ее пальце кольцо снова казалось инородным телом. — Хорошо. Тогда ты и вправду заработаешь право называться мужем. И запомни этот жест. Если тебе это удастся, то ты будешь часто целовать мои руки.       Он оскалился в волчьей, голодной ухмылке, его глаза блеснули в полумраке. — О, я буду целовать куда больше, чем твои руки, миссис Дарси. И тебе это понравится. А теперь — скрепим сделку? — он наклонился, его взгляд приковался к её губам, полный вызова и обещания.       Она быстро, как змея, подняла руку и прижала ладонь к его рту, преграждая путь. — Нет. Никаких поцелуев. От тебя воняет сигаретами.       Он рассмеялся, коротко и резко, и отступил, проводя рукой по своим сальным от сегодняшней работы волосам. — Справедливо. Пойду тогда… приведу себя в порядок. А потом… обсудим детали нашей новой жизни, — Он развернулся и вышел из кухни, его тяжелые шаги затихли, когда он скрылся в ванной, хлопнув дверью.       Элис смотрела ему вслед, а затем крикнула вдогонку, вкладывая в голос фальшивую, игривую нотку, которая резала слух: — И не забудь почистить зубы, грязнуля!       Вскоре воздух наполнился настойчивым шумом льющейся воды, заглушающим любое возможное продолжение спора. Элис осталась одна в тишине кухни, ее изящные пальцы сжались в кулаки. Она провела рукой по своему шелковистому халату, словно стирая с него невидимую пыль, оставшуюся от его присутствия, пахнувшем табаком, пивом и каким-то мазутом. Она медленно обошла стол и подняла свой стул со спинкой и придвинула его ближе к стене, чтобы он снова не попал под горячую руку её мужа. Подойдя к раковине, она первым делом, морщась от брезгливости, выкинула в помойку его разбухшую сигарету. Затем взяла свою осквернённую кружку, посмотрела на неё и с силой открыла кран, чтобы как следует смыть остатки его пива и след его губ.       Через двадцать минут, отмеченные лишь тиканьем часов на стене, дверь в ванную отворилась. Клубы пара вырвались наружу, а в них возник Джеймс. Мокрые черные пряди волос падали ему на лоб. Усмешка, кривая и наглая, скривила его губы. На его мощной фигуре болталось полотенце, обернутое вокруг бедер. Влажные короткие волосы были взъерошены, а кожа пахла резким, дешевым мылом и таким же одеколоном. Он подошел к Элис, и его темные глаза, будто радар, медленно и оценивающе скользнули по ее фигуре, от плеч до бедер. — Теперь я чист.       Элис не шевельнулась, лишь уголки ее губ дрогнули в холодной, безрадостной улыбке. Она скрестила руки на груди, защищаясь от его взгляда и этого внезапного вторжения в ее пространство. — Поздравляю, по крайней мере, от тебя больше не воняет сигаретами. Это первое достижение.       Он коротко рассмеялся, низкий звук, похожий на отдаленный раскат грома, и плюхнулся на маленькое декоративное кресло напротив. Пружины жалобно заскрипели под его весом. Влажное полотенце с глухим, почти беззвучным шорохом упало на потертый ковер. — Что ж, это начало. Но давай сосредоточимся на более важном. Нам нужно обсудить сделку, и у меня много вопросов, — он развернулся к ней всем корпусом, его плечи напряглись, а выражение лица стало сосредоточенным и серьезным, каким оно бывало, когда он копался в моторе.       Элис, не удостоив его тело и упавшее полотенце даже мимолетным взглядом, наклонилась, подхватила его и, держа двумя пальцами, будто оно было покрыто слизью, с насмешливой улыбкой швырнула ему обратно. — Прикройся. Придумай другую попытку соблазнения, Джеймс. Что-то не такое тривиальное.       Он взял у нее полотенце, и на его губах снова заплясала та же наглая усмешка, но в глазах мелькнула тень досады. — Ладно, ладно. Я буду вести себя прилично, — он с небрежной ловкостью снова обернул полотенце вокруг талии, туго заправив уголок, — Теперь о нашей сделке. Три года. Ламборгини. Верность. И… дети.       Он как-то глупо и уязвимо улыбнулся, когда упомянул о детях, делая на этом непроизвольный акцент. Элис с театральным презрением закатила свои глаза цвета темной хвои к потолку, где висела простая лампа под абажуром, а затем медленно опустила взгляд на него, надев на свое лицо маску серьезности. — Дети… Почему ты так хочешь детей?       Он замер, и его взгляд ушел куда-то вглубь себя, затуманившись. Пальцы нервно постучали по его колену. — У меня никогда не было семьи, по-настоящему. Отца у меня не было, мать всегда была такой отстраненной и холодной, а брат совсем не обращал на меня внимания. Я думаю… я думаю, я хочу то, чего они мне никогда не давали. Семью. Дом. Любовь. И я хочу дать это своим детям.       Элис вздохнула, ее плечи слегка опустились. Она опустила глаза, рассматривая узор на ковре, а затем подняла их на него, и в ее усталых глазах застыла тяжелая, неподдельная серьезность. — Если ты сдержишь свое обещание, я буду счастлива подарить тебе одного, двух или больше детей… Но я бы хотела, чтобы ты посмотрел правде в глаза.       Он наклонился вперед, его глаза, темные и напряженные, прищурились, будто он готовился к драке. Мышцы на его руках напряглись. Элис снова вздохнула, и в этом звуке слышалась усталость от всей этой безнадежной ситуации. Она на мгновение задумалась, стоит ли продолжать. — Элис, черт возьми. Скажи мне. С какой правдой ты хочешь, чтобы я столкнулся? — его разочарование было почти осязаемым. Он сжал свои большие, покрытые шрамами и татуировками кулаки, и они тяжело лежали на его коленях, — Я выдержу. Просто скажи мне.       Он смотрел на нее, и в его взгляде бушевала странная смесь — отчаяние дикого зверя в клетке и ярость, готовая вырваться наружу. Его челюсть была сжата так сильно, что на скулах под белыми пятнами заиграли желваки.       Элис посмотрела на него с безграничной усталостью, будто вся тяжесть их совместной жизни давила ей на плечи. — Правда в том, что ты… ты просто хочешь детей, не думая о последствиях. Ты грубый человек с плохими привычками. Дети будут смотреть на тебя, брать с тебя пример. Ты бывший заключенный, и твое поведение легко это выдает. Как бы ты ни старался, ты не сможешь изменить свой характер, который сформировался в нечеловеческих условиях. Ты хочешь, чтобы дети думали: «О, у папы крутые татуировки на руках, я тоже такие хочу»? И сколько бы ты ни объяснял им, что татуировки — это плохо, они побегут и тайком их набьют. «Потому что папа это сделал, значит это правильно».       Его лицо мгновенно потемнело, будто на него надвинулась туча. Глаза снова вспыхнули чистым, ничем не разбавленным гневом. — Так ты говоришь, что я недостаточно хорош, чтобы иметь потомство, из-за моего прошлого и моих татуировок? Из-за того, кто я есть? — он резко встал, его тень накрыла ее. Голос зазвенел, сорвавшись на крик, — Пошла ты, Элис! Пошла ты к черту со своим идеальным маленьким миром!       Элис с презрением закатила глаза, ее аккуратно выщипанные с заломом брови уползли вверх. — И это называется «я выдержу»? Это правда, и даже не пытайся это отрицать! — Правда? — он хохотнул, и это был горький, неприятный звук, — Правда в том, что ты судишь меня, исходя из своих собственных ограниченных взглядов! Ты думаешь, что ты так чертовски идеальна со своими чистыми ручками и своей безупречной жизнью, но ты ничего не знаешь обо мне или о том, через что я прошел! — теперь он кричал по-настоящему, его лицо покраснело, а жилы на шее надулись. Он стоял перед ней, сжимая и разжимая кулаки.       Элис молча слушала его, ее лицо оставалось маской спокойствия и холода. Когда он закончил, она начала говорить, и ее голос был удивительно спокоен и размерен, контрастируя с его яростью. — Не кричи, ладно? Давай поговорим как цивилизованные люди, а не как обезьяны, только что слезшие с деревьев.       Он глубоко, с присвистом вдохнул, его грудь сильно вздымалась. Он плюхнулся обратно на кресло, которое снова жалобно проскрипело. Его глаза, однако, все еще пылали, уставившись на нее. — Хорошо. Цивилизованно, да? Тогда давай поговорим, Элис. Давай поговорим о том, как ты судишь меня по своим собственным высоким стандартам.       Элис устало выдохнула, проводя рукой по своим идеально уложенным волосам. — Это не высокие стандарты. Это адекватные стандарты, Джеймс! То, что я хочу, чтобы у моих детей были хорошие гены и нормальные условия жизни — для тебя это завышенный стандарт, да? — Гены? — он фыркнул, и его губы скривились в гримасе отвращения, — Ты беспокоишься о генах? Думаешь, я передам нашим детям какой-то преступный ген?       Его голос сочился таким презрением, что, казалось, яд капает с каждого слова. Элис раздраженно выдохнула, отводя взгляд в сторону, к занавескам, которые она когда-то повесила, чтобы сделать это место хоть чуточку похожим на дом. — Что за преступный ген? Ты совсем придурок? Я не о твоем дерьмовом прошлом, которое сформировало твой характер, а о том, что ты гребаный алкоголик и курильщик. Если ребенок родится здоровым, это будет просто чудо, потому что такой исход невозможен. Я не готова таскать на себе ребенка-инвалида. — Ребенок-инвалид? — он покачал головой, смотря на нее с каким-то странным, болезненным изумлением, — Ты действительно что-то, Элис. Ты настолько идеальна, настолько безупречна, что даже не можешь представить, что можно полюбить ребенка с особыми потребностями? Ты настолько поглощена своим собственным совершенством, что не видишь красоты в несовершенстве.       Его голос дрожал, но теперь в нем была не только ярость, но и глубокая, затаенная боль. Элис с раздражением закатила глаза, нетерпеливо взмахнув рукой. — Не в этом дело, и ты прекрасно это знаешь. Я буду любить нашего ребенка, но он будет обузой. Ты работаешь в своей автомастерской с утра до вечера, а у меня репетиции спектаклей. Куда мы денем этого ребенка? — Обуза? — это слово, казалось, обожгло его. Он снова вскочил, и схватил её стул со спинкой и с громким скрежетом отодвинул его назад, ударив о стену, его голос сорвался, — Ты думаешь, наш ребенок был бы обузой?.. Знаешь что, Элис? Пошла ты. К черту твои идеальные планы и твою идеальную жизнь.       Элис выдохнула, демонстративно отвела взгляд и села на свой стул. Она приняла позу полного безразличия, скрестив руки на груди и изящно закинув ногу на ногу.       Но вдруг он продолжил тихо и уязвлено, его голос был почти болезненно хриплым. — Знаешь что? Мне это не нужно. Мне не нужны твои идеальные гены и твои идеальные условия жизни. Я думал, ты другая, Элис. Я думал, ты видишь во мне что-то, что стоит любить. Но ты такая же, как и все остальные.       Элис откинулась на спинку стула, ее поза выражала холодное превосходство и усталость. — Я не люблю тебя, Джеймс. Это очень просто. Я не знаю, с какого перепугу ты влюбился, но наш брак изначально был фикцией.       Он издал резкий, сухой смех, в котором не было ни капли веселья. — Фикцией? Да, возможно, так и было. Но для меня он стал настоящим. Я влюбился в тебя, Элис. Я думал, что мы можем построить что-то настоящее вместе.       Элис тяжело и устало вздохнула, проводя ладонью по своему лицу, как бы стирая с него маску усталости. Были бы они в театре, она бы тут же встала с режиссерского кресла и громко отдекламировала «не верю!». Но она лишь выдохнула и посмотрела на него. — Джеймс… пожалуйста, не разыгрывай драму, не притворяйся влюбленным дураком, я знаю, что ты не такой. Мы оба изначально согласились, что наш брак — по расчету. Ты получаешь привилегии от брака, я получаю грин-карту. И все счастливы. Но ты теперь… требуешь от меня невозможного. — Требую? — он покачал головой, и его лицо выражало искреннее недоумение, — Я ничего не требую, Элис. Я просто говорю, что не могу продолжать жить во лжи. Я не могу продолжать притворяться, что не люблю тебя, что не хочу настоящей семьи с тобой.       Элис посмотрела на него, и на его лице появилось выражение обиженного непонимания. Она поджала свои изящные губы и внезапно стукнула по столу ладонью. — Хватит нести чушь! Ты не любишь меня, Джеймс! Если бы ты любил меня, ты бы относился ко мне по-другому. Поверь, я знаю взгляд и поступки влюбленных людей. Если бы ты действительно был влюблен, то не называл бы меня шлюхой при каждом удобном случае, уважал бы мое личное пространство в НАШЕЙ квартире и не курил бы как гребаный паровоз, от дыма которого я практически задыхаюсь! И ты просто хочешь меня. Ты просто в ярости, что за два года я ни разу не дала тебе, и ты спишь на диване в гостиной!       Его лицо снова потемнело, а челюсти сомкнулись с такой силой, что послышался скрежет. — Ты действительно умеешь вонзить нож, Элис. Да, может, я хочу тебя. Может, я хочу тебя так сильно, что это съедает меня заживо. Но это не значит, что я не люблю тебя.       Элис устало выдохнула, и в ее глазах читалось полное истощение от этого бесконечного круга. — Ты упрям, как чертов баран, Джеймс! Я уже сказала тебе, и мы заключили сделку. Купи мне Ламборгини за три       года, и я твоя. Я останусь с тобой и буду верна тебе. И все разговоры о детях будут не раньше, чем ты прикатишь в дом Ламборгини.       Он быстро прошелся от одного конца комнаты в другой и резко пнул ногой свою табуретку, которая с громким, раздражающим скрежетом отъехал по полу. Элис покачала головой, ее взгляд был непоколебим. — Через три года, если у нас в гараже не будет машины… что ж, скажем так. Мы будем женаты ровно пять лет, и я смогу в одностороннем порядке развестись с тобой, и у меня на руках будет грин-карта даже без нашего брака. Если ты выполнишь условия со своей стороны, я буду полностью твоей и забуду обо всех мужчинах в своей жизни, кроме тебя.       Он глубоко вздохнул, и было видно, как он изо всех сил пытается обуздать свой взрывной темперамент. Его пальцы сжались в кулаки, а потом разжались. — Ладно.       Элис кивнула и посмотрела на него с вызовом, ее губы насмешливо изогнулись, словно она только что поставила победную точку в споре. — Да, а пока что продолжай трахать своих шлюх, которые приезжают чинить свои машины в твою автомастерскую.       Его лицо мгновенно покраснело от ярости, но он сделал над собой усилие, и мускулы на его щеках заиграли. Он сохранил самообладание, лишь глубже вдохнув. — Знаешь, Элис, ты сейчас действительно действуешь мне на нервы. Но ладно. Я буду трахать кого хочу, когда хочу. И когда эти три года истекут, ты будешь единственной, кого я буду трахать.       Элис снисходительно пожала плечами, изображая полное безразличие. Он сделал шаг ближе, и его глаза сузились до щелочек. Пространство между ними снова наполнилось напряжением. — Может, сейчас ты и держишь меня за яйца, но помни — через три года я буду держать тебя за горло. Буквально и фигурально, — он мрачно усмехнулся и в его взгляде промелькнула опасная самоуверенность.       Элис усмехнулась в ответ, когда он резко развернулся и захлопнул за собой дверь в гостиную. Звук ударил по тишине. Она осталась одна, и ее улыбка медленно сошла с лица. Она прошептала себе под нос, глядя на закрытую дверь: «И тебе сладких снов». И, с видом полного истощения, поднявшись со стула, чтобы заварить себе чай с лимоном, вновь отгораживаясь от него и его мира этим маленьким, одиноким ритуалом.       Война была уже официально объявлена. И по её правилам. Но, прислушиваясь к звуку его тяжелых шагов за дверью гостиной, почувствовала крошечную, холодную искру беспокойства в груди. А что, если этот грубый, неотёсанный механик действительно найдет способ?