Автор

Весна в самом разгаре своего самого прекрасного времени. Май цвёл сиренью, и было сплошным удовольствием проводить время на улице. Фёдор выбрался на природу ещё с апреля. Как только снег полностью растаял, и стало прогрессивно теплеть, он решительно собрал свои вещи. Все свои рукописи, любимый фарфоровый чайник, небольшое количество одежды, десяток книг и своего преданного… прислужника, так будет сказать правильней. Сигма официально работал «сиделкой» у Фёдора, присматривал за писателем, обременённым частыми приступами «падучей», то есть эпилепсией. Болезнь сильно выбивала Достоевского из привычного ритма жизни. Приступы случались с ним по нескольку раз в месяц и всегда в самый неподходящий момент. Вначале была «аура». Причём настолько приятная, что могла по степени удовольствия сравниться разве что только с божьей милостью и поцелуями ангелов. А после − припадок. Страшный и ужасный. Фёдор этого, конечно же, не помнил, ведь терял сознание, но ему рассказывали во всех красках. Говорили, будто он нечеловечески в ужасе кричал, дёргался в судорогах, дышал хрипло и надрывисто, тело его теряло любую силу, изо рта шла пена. Эпилептические приступы никогда не были больше пятнадцати минут, однако в них писатель мог задохнуться или сильно навредить себе, неудачно ударившись обо что-то. Когда всё заканчивалось, писатель находился в настолько разбитом и уставшем состоянии, что иногда не был способен даже подняться с кровати. Голова болела, сонливость не отступала, речь путалась, настроение портилось ужаснейше. Бывало, такие состояния сохранялись в течение нескольких дней. Фёдор иногда не мог унять тремора в руках, чувствовал себя потерянным, а его растерянность и метания замечали все вокруг. Таблетки и лечение немного облегчали симптомы, но не могли полностью избавить его от болезни. Фёдор – нелюдимый домосед со скверным характером, выходящий в мир лишь при крайней необходимости. Он не любил заниматься бытом, не любил следить за собой и местом, где жил, часто не хотел никого видеть, но испытывал потребность кому-то вечно рассказывать о своих книгах и умозаключениях. Все друзья давно покинули его, никого он не любил, и любить не хотел. В общем, был человеком одиноким, никого не впускающим в свою жизнь. Он был счастлив, живя в единении с собой в прелестно-старой двухкомнатной квартирке, но «падучая»… Чуть не умерев однажды от горлового спазма, Фёдор понял, насколько слаб перед своим недугом и что совершенно не желает расстаться с жизнью во время следующего припадка. Он, пересилив себя, зашёл на определённый сайт по поиску сиделок, нашёл подходящую анкету одной немолодой женщины и, желая поскорее с этим покончить, уже думал написать ей. Однако зацепился за другую анкету, увидев в ней кое-что знакомое. Конкретно, волосы, какие писатель вживую видел лишь единожды, на своей фанатской встрече, куда съезжались его читатели чуть ли не со всех уголков страны. Как достаточно популярный автор, он организовывал встречи с дачей автографов и интервью, заранее подготовленной речью и ответами на самые очевидные и наиглупейшие вопросы. Стоит добавить, что писал Достоевский работы не самые типичные. Это были детективы с обилием жестокости и моральных дилемм. Почти философская литература, почти психологический триллер, почти ужастик. Но Фёдор осознанно называл их именно детективами, ибо считал, что всё остальное это лишь следствие совершённого преступления. В его книгах обычно нет хорошего конца, нет места счастью, его герои – люди из низших слоёв населения, люди, погрязшие в проблемах. Он смакует в тексте темы, которые другие авторы боятся даже затронуть, он не скрывает никаких неприглядных, даже мерзких деталей, показывает человека, как настоящего дьявола. Его литературу выдержит не каждый, а если и выдержит, то не факт, что правильно поймёт. Поэтому и аудитория у него подобающая. Однако вернёмся к фанатским встречам, а точнее к одной конкретной. На ней, среди всех маргиналов, пубертатных девочек, торчков, психов и зеков был кое-кто, максимально выбивавшийся из общей толпы, как внешностью, так и поведением. Юноша (казалось, ещё несовершеннолетний), у которого волосы с правой стороны были осветлены до оттенка только что выпавшего снега, а с левой окрашены в ярко сиреневый цвет. Он запомнился в белом пиджачке, тёмных брюках и мужских светлых туфлях на небольшом каблуке. В любом другом месте его вид просто проигнорировали бы, но точно не здесь. Ведь главный герой одной из самых популярных и самых продаваемых книг Фёдора выглядел именно так. Переводя на современный, модный язык – парень пришёл на фанвстречу в полноценном косплее на героя из книги Достоевского. Узнав в случайном «помощнике по уходу» своего фаната, Фёдор тут же написал именно ему, напрочь забыв о первой кандидатке. «Добрый вечер! Я увидел вашу анкету на сайте «pomogatel» и решил, что вы могли бы мне подойти. Меня зовут Фёдор Достоевский, у меня височная эпилепсия и я ищу себе сиделку для круглосуточного присмотра. Хочется добавить, что я, кажется, видел вас в ноябре на литературной фанатской встрече со мной. Если вас интересует моё предложение, то прошу отписаться в течение суток. Моя ситуация требует скорее найти себе помощника.» Нанять сиделку оказалось крайне полезным решением. К тому же, новый работник, который представился именем того же самого книжного героя, на которого был так похож – Сигма, готов был выполнять все прихоти автора. Он с удовольствием готовил для Фёдора, прибирался в доме, слушал весь его литературный и философский бред, ходил за продуктами, мирился с не всегда комфортными условиями проживания и никогда не жаловался, никогда не попрекал насчёт не выплаченной вовремя зарплаты, никогда не отказывал. Достоевский хотел найти того, кто бы смог в случае его припадка помочь ему, облегчить страдания, вызвать скорую помощь. А получил почти что слугу. Сигма исполнял любое пожелание, был готов сделать что угодно, ничего не требуя взамен, потому что для него счастье уже просто видеть рядом гениального писателя. И этим безбожно пользовались… *** − Фёдор Михайлович, − обратился Сигма к своему кумиру. Называть именно так, по имени и отчеству, его никто никогда не просил, это была инициатива юноши, которая очень тешила самолюбие Фёдора, каждый раз радуя его, когда он слышал своё имя в такой уважительной, полной форме. И, да, именно к кумиру. Сигма души не чаял в книгах Достоевского, а после и в нём самом. Он вынашивал свою первую влюблённость несколько лет, прежде чем осознать её и понять, что он бесповоротно погряз в своих чувствах. Но Сигма понимал, что ему никогда не ответят на эту любовь. Тем более Фёдору было тридцать два года, а ему всего семнадцать. Достоевский оторвался от книги − одной из многочисленных книг, что взял с собой, когда поехал из города в свой небольшой, почти дачный домик, дабы отдохнуть на природе и поработать в тишине и спокойствии. Он редко покидал своё жилище, тем более редко уезжал загород, но сейчас цвела сирень, а писатель очень любил это время года. Фиолетовые кусты окружали небольшую беседку рядом с домиком, и чудесный запах окутывал любого сидящего там. Раньше Достоевский боялся долгое время находится на даче, вдали от больниц, от помощи, на открытом воздухе, на улице, где могло случиться что угодно. Но сейчас с ним была сиделка, а это полностью меняло ситуацию. Не говоря ни слова, своими тёмными глубокими глазами, своим расслабленным, чарующим взглядом, Фёдор посмотрел на парня. Колени у Сигмы подкосились, и он на секунду забыл, что хотел сказать. − Я… − заметался он, но тут же пришёл в себя, − Что-то ещё нужно? И прижал к своей груди круглый поднос, на котором вынес из дома в беседку чайный набор, сахарницу и сладости. Он прижал его неосознанно, из-за неловкости, и выглядел сейчас, как официант или прислуга. − Садись. Составь мне компанию, − Фёдор улыбнулся так нежно-нежно, как улыбался нечасто. В основном, когда был доволен своей работой или работой Сигмы, то есть в те единичные разы, когда хвалил его. Парень без промедления сел на скамейку рядом и тут же обеспокоился о том, чтобы налить чай Достоевскому и себе. Фёдор закрыл книгу, отложил её на край стола и потянулся к чашке. − Фёдор Михайлович, я бы хотел кое о чём поговорить, − смущённо начал парень, смотря на белёсый пар, что поднимался от тёмного напитка. − О чём же? Говори, я сейчас не занят, − уточнил писатель, потому что часто не хотел ни с кем разговаривать, ведь думал о книгах и не хотел себя сбивать. − Вы же знаете, что я ещё учусь. Ну, в колледже на дизайнера. Почти заочно, но учусь. Близится конец года, экзамены, − постепенно начал он, ёрзая на месте и чувствуя собственное сердцебиение. Фёдор отпил свежий чай и нахмурился. − Горчит, − фыркнул он, отстранив чашку от бледных губ. − Я могу переделать! – встрепенулся Сигма, подскакивая на месте, но его осадили одним жестом. − Не нужно, − добавил он, отпивая ещё глоток, − Продолжай. − Ах, да, − Сигма быстро заморгал, устремив взгляд в деревянный пол беседки, − Я бы хотел отпроситься у вас на пару дней и уехать в город. Фёдор замер. Замерло всё. И слышались только пение птиц, шелест молодых зелёных листьев и стрекотание маленьких кузнечиков в траве. − Хочешь оставить больного человека без любой помощи? Вдали от города и больниц? − Нет, что вы?! − И что значит «на несколько дней»? − Совсем ненадолго! − Зачем? − Фёдор Михайлович, я говорил об этом уже множество раз! Я учусь, у меня экзамены, подготовка, зачёты. И когда я только нанимался к вам на работу, я говорил вам, что мне нужно будет время от времени приходить в колледж и сдавать работы. Мне правда нужно уехать. Меня могут не аттестовать, не перевести на следующий курс! − Почему ты не сказал об этом раньше? – недовольно пробурчал Достоевский и открыл книгу, решаясь уйти от надоедливого разговора в литературу. − Я говорил перед отъездом! − А я что? − А вы покивали головой и ничего не ответили, − тут решимости у Сигмы поубавилось. − Вот, − больно уж строго произнёс Фёдор и, гордо задрав подбородок, потянулся в карман, − Я не ответил тебе ничего. Я не обратил на тебя внимания в тот момент. Ты должен был донести информацию так, чтобы я тебе сказал хоть что-то. Тогда я бы непременно запомнил, что тебе надо уехать, отпустил бы тебя, либо перенёс бы свой отъезд, − он достал блистер и выдавил две беленькие маленькие таблеточки, раскрошил их с помощью двух ложек и высыпал в свою кружку, тщательно перемешивая. Ему каждый день нужно было пить лекарства, выписанные эпилептологом, и часто он смешивал их с едой или напитками. Всё это время Сигма стыдливо молчал, ведь понимал свою ошибку. Он знал непростой характер Фёдора Михайловича, знал, что ему бывает нужно повторять о чём-то по нескольку раз (из-за болезни у него появились проблемы с памятью), знал, что должен был побеспокоиться об этом заранее, но… почему-то ничего не сделал. − Фёдор Михайлович, мне нужно будет уехать на среду и четверг, лишь два дня! – снова начал он. Резко подул сильный ветер. Погода портилась. − Ах! – вскрикнул Фёдор и перевалился через стол. Ветер раздул страницы раскрытой книги, между которыми лежали листы с рукописями писателя. Они разлетелись подхваченные воздухом, а Достоевский попытался ухватить их, но у него ничего не вышло. − Я подниму, − Сигма тут же вскочил и принялся собирать с пола разбросанные черновики, некоторые из которых улетели и вовсе за пределы беседки. В это время Фёдор, воспользовавшись ситуацией, незаметно и неслышно поменял их кружки местами, оставляя в точно таких же положениях, в каких они были. − Спасибо, − скромно поблагодарил Достоевский, принимая из рук сиделки все бумаги. Их пальцы каким-то неаккуратным образом соприкоснулись, Сигма дрогнул и шумно испуганно вздохнул. − Ничего… то есть, не за что, − смутился он, отдал листы и уселся обратно на своё место, беря в руки кружку. Они сошлись на том, что до среды ещё есть время, и Фёдор подумает, как лучше всё устроить. Сигма благодарно ему покивал и выдохнул с облегчением. Двое принялись пить чай. Напиток нисколько не смутил Сигму. Количество и крепость чая в кружках были одинаковы, стояли они как прежде. Даже вкус не навёл его ни на какие мысли. Фёдор же сказал при первом глотке, что чай слишком горький, так что парень просто положил себе немного сахара и продолжил трапезу. Его смутили только таблетки. Это были будто бы не те лекарства, какие всегда пил Фёдор. Но Достоевский ведь сам следил за приёмом своих медикаментов. Может быть, ему поменяли препарат на более эффективный? Так или иначе, Сигма верил ему и не навязывался с лишней заботой. Фёдор принялся рассказывать о книге, что читал сегодня, и что лежала подле него. Его особенно зацепил и заинтересовал один сюжетный поворот в ней. Главный герой, убитый горем после суицида жены, решает не отправиться за любимой, не забыться в зависимостях, а написать музыкальную композицию, отражающую всю его боль. Но не конкретно это привлекло его внимание, а то, что в процессе, герой открывает совершенно новый жанр музыки и называет его словом, производным от имени жены. Фёдор рассказывал и рассуждал об этом ходе, говорил свои мысли, которые после начинал судорожно записывать. А Сигма любовался своим кумиром, когда тот был настолько увлечён. Он смотрел на него, как обычно смотрит молодая жена, на своего новоиспечённого мужа. Неровно дышал, улыбался, в его глазах сияли звёзды, и он хотел продлить этот миг хоть немного, ведь подобные моменты у них редкость, несмотря на круглосуточное совместное проживание. Поэтому когда веки стали слипаться, а сознание внезапно захотело уйти в сон, он долго сопротивлялся своему телу. − Ты засыпаешь от моих рассказов? – взволнованно и даже сердито спросил Фёдор. − Нет, нет! – замотал головой парень, занервничав, ведь действительно на секунду закрыл глаза и задремал. − Вот ведь мальчишка, − усмехнулся писатель одновременно с обидой и добротой, − Я же вижу, что ты утомился. Сегодня весь день подрезал мои кусты сирени, потом ещё и готовил. Иди в дом и поспи немного, ты это заслужил. Сегодня обещали грозы, так что я тоже уйду. Чуть позже… Фёдор улыбнулся ему с признанием и лаской, отчего Сигма вполне смог бы сильно расчувствоваться и расплакаться. Он и расчувствовался. Поддавшись моменту, схватил Фёдора Михайловича за руку, поцеловал в благодарности его кисть и тут же скрылся. В дом он вбежал с полностью красными щеками. Закрылся в единственной комнате, что имела дверь, и рухнул на постель, начиная бить руками и ногами по подушкам и матрасу от переизбытка эмоций. Он слишком отпустил себя с Достоевским, но он был рад, что сделал это. Ощущение на губах прохладной, суховатой кожи Фёдора никак не проходило. Фантомное прикосновение заставляло его думать о том, что было бы, если он поцеловал не руку Фёдора Михайловича, а его губы, шею, щёки. А может даже… Ох, нет! Такие мысли сильно распаляют его. Он боялся сейчас перевозбудиться, ведь придётся унимать себя, а потом искать, чем вытереть руки. Сигма откинул пошлости, перевернулся на спину и глубоко выдохнул. Он потратил последние силы на тот эмоциональный всплеск, и сейчас сон быстро окутал его. Он отключился, как по команде, как будто что-то в его мозгу нажало на выключатель. Ему ничего не снилось, и спал он тревожным, но не долгим сном. *** После пробуждения перед глазами странным образом плывёт, а тело не набирается силы. Сигма вяло мычит и волочет голову по подушке. Разве он засыпал лёжа на животе? Дышать тяжело, голова кружится. Он с трудом фокусирует зрение, понимает, что до сих пор в загородном доме Фёдора, всё в той же комнате. На ранее пустом комоде у постели виднеется бутылка воды и железная низкая баночка с чем-то напоминающем крем. Сигма не сразу, но всё-таки различает в этом вазелин. Фёдор часто пользуется им, чтобы смягчить жёсткую кожу на руках или губах. − Аааааа! – вырывается изо рта Сигмы. Он не понимает, почему кричит, все ощущения доходят до него не сразу. − Чшш, не нужно так шуметь, − слышится спокойный голос Достоевского позади, чувствуются поцелуи влажных холодных губ на лопатках. − Что?... Что происходит?... Я… − парень до сих пор не может полностью прийти в сознание, но он чувствует дискомфорт и напряжение внизу, там, где он бы никогда не подумал, что когда-либо его почувствует. − Я рад, что ты проснулся. Признаться, я уже заждался, − мужчина касается рукой обнажённого разгорячённого живота и ведёт дальше вдоль талии, немного приподнимая Сигму. Холодная ладонь прижимается к коже, тонкое острое запястье вдавливается в низ живота, бёдра как-то сами вскидываются вверх, и юношу пробивают судорога и спазм. Он глотает воздух, стонет, задыхается, трясётся, совершенно не разбирая, что сейчас происходит с его телом. Но он знает лишь одно. Это приятно. Конечности ноют, голова трещит, сердце колотит по грудной клетке, но такого удовольствия он никогда не испытывал. Экстаз длится не более нескольких секунд, а после его опускают обратно на постель и с каким-то мерзким склизким звуком опустошают, вынимают что-то у него изнутри. Сигма возит лицом по подушке. Ему почему-то дискомфортно от отсутствия наполненности сзади. Под ним мокро и липко, что-то горячее и сырое ощущается на животе, знакомое расслабление растекается по телу. − Фёдор Михайлович, − почти скулит он, ёрзая на старой простыни. Что-то трёт предплечья, а по коже бегут мурашки. Его знобит, и Сигма старается сконцентрироваться на этих ощущениях, чтобы понять в каком он виде. Слюна вязнет во рту, и парень с трудом её проглатывает. О, ужас, он, кажется, лежит абсолютно голый, а руки связаны за спиной. Это осознание отрезвляет его в момент. Сигма начинает сопротивляться, брыкаться, дёргать руками, пытается пнуть Достоевского, что, наверное, сидит позади. Его охватывает паника и полное понимание ситуации. Он, наконец, сопоставляет все детали и возвращает себе сознание. Он связан. Обнажён. Он только что излился спермой на постель, и в его задницу что-то засовывали. Он спал, когда его раздевали и связывали. Он был без сознания. Это насилие. Его связали и изнасиловали. − Сигма, Сигмушка, − ахает Фёдор, кладя ледяные руки на спину и бёдра парня, чем пугает лишь сильнее, − Ангел мой, тише. Мужчина ложится на него всем телом, прижимая к постели и обнимая. Сигма в растерянности борется, кричит, рыдает, его тело дрожит от страха. Но он цепенеет, когда понимает, что совершенно не может ничего сделать в своём положении. Нервный смех и слёзы застревают в горле. Он воет, плачет и скулит, нечленораздельно прося отпустить его. Перед глазами всё растекается цветными пятнами, в ушах стоит шум, его лицо становится мокрым и взъерошенные волосы липнут к нему. Ещё немного, и вскоре он выдыхается и успокаивается. Они лежат, слыша лишь тяжёлое дыхание и редкие всхлипы. Сигма чувствует удары сердца Фёдора, его ровное дыхание на своих плечах, прикосновения его грубой холодной кожи. Парень дрожит всем телом, вдыхает прерывисто, ибо вдыхать трудно от тяжести на себе, шмыгает носом, продолжает ронять горячие слёзы на подушку. − Прошу, не надо, − предпринимает он новую попытку умолять, − Я не хочу… Не хочу… Фёдор мягко поднимается и принимается целовать Сигму. Целует каждый сантиметр его кожи, целует шею, плечи, спину. Он нежен и спокоен. Он слушает мольбы и просьбы юноши, но долго ничего не отвечает, он будто игнорирует все его слёзы. − Тебе больно? – оглушительно спрашивает он, наклоняясь ближе и оставляя поцелуй на крае уха. Сигма поджимает губы и воет от отчаяния. Ему страшно и стыдно, но он не чувствует боли. Не чувствует того, что обычно и бывает при изнасиловании. Не чувствует того, что, наверное, должен чувствовать. Ему приятно. Почему ему приятно? − Больно? – повторят свой вопрос Фёдор, ведь так и не получил ответа. − Нет! Нет! – хнычет Сигма и, в новом приступе истерики, утыкается лицом в подушку, что тут же впитывает его слёзы, − Мне не больно! Не больно! Фёдор продолжает гладить его, целовать его тело, продолжает быть таким же нежным и спокойным. Даёт время проплакаться. В какой-то моменты, он развязывает его руки и откидывает верёвку к изножью кровати. Сигма тут же закрывает заплаканное лицо руками, тут же трёт глаза, поправляет волосы, что так мешались у рта и глаз. Он не пытается сбежать, не пытается оттолкнуть Фёдора, он остаётся здесь. В одной постели с человеком, что принудил его к таким постыдным вещам, что опоил его снотворным, что воспользовался его бессознательным положением; наконец, с человеком, что издевался над его телом и душой до, и будет издеваться после сегодняшней ночи, но в разы более беспощадно и открыто. Сигма не видит и не хочет видеть многое из этого, не хочет сбегать, не хочет отталкивать Фёдора. Он любит его. Настолько саморазрушительна и неправильна его любовь, что если бы он был просто литературным героем, его бы считали глупцом все читатели без исключения. − Простите… простите меня, − шмыгает носом юноша спустя продолжительное время после этого странного и очередного эмоционального срыва. − За что ты извиняешься? – спрашивает писатель, лёжа на постели рядом и поглаживая Сигму по разноцветным волосам. Парень не отвечает. Не знает, что ответить, поэтому просто отворачивается обратно в сырую подушку. − Я читал твой личный дневник, − сообщает Фёдор, заставляя покраснеть, − Я не хотел, правда, но я прочёл. Ты писал, что влюблён в меня. Давно влюблён. Что фантазируешь ночами, не можешь сдержать радости, когда я рядом, что сделал бы что угодно, чтобы быть вместе, но думаешь, что я никогда бы не выбрал кого-то вроде тебя. Сигме кажется, что он залился краской до самых кончиков ушей. Он никогда не отмоется от этого позора. Его кумир, его, почти что, бог, сейчас не только видит его полностью голым, но и знает о чувствах к себе, об извращённых и ужасных мыслях, обо всех секретах. Сигма снова начинает дрожать и снова извиняется, просит прощения и называет себя самыми плохими словами. − Ангел мой, − вместо упрёков ласково произносит Фёдор и обнимает парня за плечи, − Не стоит так бояться. Я не хочу пристыдить тебя. − Тогда зачем вы говорите все эти вещи?! – кричит и уже не выдерживает Сигма, − Разве не понятно, как я боюсь своих чувств и желаний? Я не хотел вам говорить, никогда не хотел! Вы уволите меня, вы запретите мне появляться на ваших встречах, вы выкинете меня из своей жизни, я это знаю! Я несколько лет думаю только о вас, о ваших книгах, о вашей жизни. Я не тот человек, которого вы хотели бы видеть с собой! Я маленький, глупый, бесполезный, скучный. Вы бы никогда не обратили на меня внимания. Я люблю вас, люблю всё, что вы делаете! Я отрастил и покрасил волосы, как у вашего персонажа, я стал выглядеть и вести себя как он, я взял себе его имя, я сильно похудел, чтобы быть на него похожим. Я почти не помню, кем я был до ваших книг! Я не выживу, если вы меня прогоните! Мне не зачем жить без вас! Сигма уже не разбирал, что говорил. Всё самое ужасное, что могло с ним случиться, уже случилось. И он твёрдо решил, что бы сейчас ни сделал, ни сказал ему Фёдор Михайлович, он это примет, он это выслушает и выполнит. − Да, ты очень глупый, ангел мой, − выдыхает Достоевский и поднимается. Начинает шуршать одежда, − Если бы я хотел тебя прогнать, я бы не стал звать тебя сюда, не стал бы так много говорить с тобой, не стал бы делать с тобой этого, − последнее слово он произнёс с каким-то нажимом. Фёдор дотрагивается до поясницы Сигмы и ведёт ледяными ладонями к ягодицам. − Скажи, ты правда так сильно любишь меня? − Да, люблю… Он оглаживает без спешки, получая удовольствие от мелкой дрожи тела под собой, от прикосновений к чужим интимным местам. − И не хочешь, чтобы я ненавидел и покидал тебя? − Нет, не хочу… Фёдор проскальзывает руками между ягодиц, марается в оставшемся на коже вазелине и беспрепятственно проникает тремя пальцами. Сигма давится смущённым вздохом, напрягается всем телом и снова всхлипывает. − Ты до сих пор уверен, что сделаешь всё, дабы остаться со мной? − Я… Я уверен… Мужчина интенсивно прокручивает пальцами внутри, грубовато массирует стенки и вытаскивает руку из дрожащего нутра. − Ты станешь моим парнем? − Да! Да, я стану! Конечно же… Достоевский наклоняется вперёд, зачерпывает на пальцы ещё немного вазелина и садится позади. Влажные звуки окутывают комнату, но не проходит и минуты, как Сигма снова чувствует проникновение, но уже совершенно другое, не похожее ни на что прежнее. − Ты примешь всю мою любовь, какой бы она ни была? − Я… Я… ха… Сигма теряется. Ему становится дурно от всех ощущений. От всего, что происходит. Его мерно заполняют внутри, входя глубже, раздвигая мягкие стенки. Он не сопротивляется, но он и не хочет продолжать. Он не знает, что ему делать. Ему снова страшно. − Фёдор Михайлович, − в ужасе шепчет он, желая, чтобы это всё было сном. Во сне он наслаждался их близостью, но в реальности она пугала. Он хотел, чтобы его любили, но любили совершенно не так. Не так, как сейчас. Он мечтал, что когда-нибудь разделит постель с Фёдором Михайловичем, но он не хотел в этот момент быть связанным, оцепеневшим от паники, запуганным и не готовым ни к каким ласкам. − Сигмушка, − стонет Достоевский почти над ухом и шлёпает бёдрами по мягкой заднице. Парня начинает ритмично и быстро вести по кровати вперёд и назад. Мебель устрашающе поскрипывает. За окном раздаётся удар грома. За окном темно и сыро. И Сигма зажмуривает глаза, роняет голову на мокрую подушку и снова ударяется в рыдания. Он цепляется за грязную простынь, за край матраса, изголовье кровати, но единственное, что дают ему эти цепляния это мнимую опору. Ему всё равно не сбежать из этой постели. Он и не посмеет сбежать. И Сигма задыхается от движений в своём теле, задыхается в волосах, что опять разметались по подушке, задыхается от страха, задыхается от стонов. − Тебе больно? – опять спрашивают у него, добивая окончательно. − Нет! Мне не больно! Мне не больно! – вопит он, ведь боли действительно нет. Ему приятно. Точнее его телу приятно. У него стоит, возбуждение крепчает с каждым глубоким толчком, с каждым прикосновением к эрогенным зонам, с каждым словом, что произносит голос любимого человека. Сигма не знает, что он чувствует, что он должен чувствовать. Правильно ли то, что они сейчас делают? Любовь ли это? Близость ли это? Его сердце бьётся в страшно-быстром темпе. Оно готово разорваться на части. Его глаза опухли и не видят уже ничего. Его колотит от ужаса. Тело не справляется с безвыходностью положения и с удовольствием. − Ангел мой, − говорит Фёдор еле слышно, и дыхание перехватывает, − Ты примешь всё, что я тебе дам? Примешь меня, мою любовь к тебе? Скажи мне. Ответь! Говори же! − Я приму! Приму! Я всё сделаю! Честно! – срывается его голос, когда вбиваться внутрь начинают слишком гневно, беспощадно, сильно и грубо, − Умоляю! Пожалуйста! Пожалуйста, хватит! Хватит! − Ты любишь меня?! − Я люблю! Я люблю вас! Люблю, Фёдор Михайлович! *** Утро было холодным и влажным. Они не так давно закончили. Фёдор гладил спутанные бело-сиреневые волосы и счастливо улыбался. Сигма боялся поднять взгляд. Его глаза отвратительным образом распухли и покраснели. Внизу осталось грязным от вазелина и спермы. В животе − как-то неприятно и странно тянуло. Но боли не было. Её предательски не было. − Ты прекрасен, − шепчет Фёдор и пододвигается ближе, почти соприкасаясь с Сигмой носами, − Посмотри на меня. Серые глаза несмело находят проницательные тёмные. Сигма смотрит боязливо, но покорно, и не отводит взгляда. Достоевский, довольный таким поведением, приближается сильнее и целует парня. Ему скулят в поцелуй, хнычут, но хватаются за запястья и плечи, когда Фёдор хочет отстраниться; не разрешают разорвать поцелуй минут пять, торопливо сминают губы, когда те уже немеют, закидывают ручки на шею, жмутся ближе.  − Ха! Сигмушка, ангел мой, − задыхаясь, усмехается писатель, через силу освободившись из страстного плена, − это, конечно, первый, но уж точно не последний наш поцелуй. Не нужно так горячиться. Сигма молчит и опускает голову. Беспокойство из его груди никуда не девается и он до сих пор не знает, что ему делать и как себя вести. − Тебе было страшно? – заговаривает Фёдор серьёзным тоном, − Прости, сам не пойму, почему вёл себя так. В следующий раз я буду… больше прислушиваться к тебе. Воспоминания о вчерашнем отражаются на парне подкатившими к глазам слезами. Он спешно кивает головой и старается скорее вытереть влагу с лица руками, не предплечьях и запястьях которых остались следы от верёвки. Фёдор со всем своим состраданием обнимает его юное тело и прижимает к себе. Сигма постепенно расслабляется в объятиях любимого писателя, чувствует тепло его касаний, слышит над собой его нежный голос. − Всё хорошо, Сигма, всё хорошо. Я люблю тебя. Я тебя не обижу. Никогда не причиню тебе боли. Ты мой, и ты всегда будешь моим, моим возлюбленным. Не нужно плакать, мой ангел. Хочешь, мы вместе вернёмся в город на период экзаменов? Хочешь? Хорошо, хорошо, чудесно... Вот так, всё в порядке, да ведь? Я ни за что тебя не брошу. Я рядом, я с тобой, − Фёдор говорит это, бережно утыкая Сигму в свою грудь. Говорит и гладит его. Говорит и улыбается победоносной садистской ухмылкой, ведь всё прошло в точности по плану…