Nympho

      Наверное, единственный минус, на который Маге сложно закрыть глаза — постель, пропахшая сигаретами. Мира ведь не спрашивает, захотел — хоть пачку выкурил, даже не поднимая головы с подушки. Ибо Мирина главная задача — потрахаться, выполнив которую он имеет право на собственную свободу действий, а остальное Магу должно волновать меньше, чем волнует на самом деле.              Мира всегда такой. Такой непослушный и абсолютно холоден ко всему, что не имеет связи с его обязанностями и желаниями, противиться которым он не в состоянии.              — Мир, открой окно хотя бы, — протяжно умоляет Халилов, зарываясь под одеяло с головой, лишь бы где-то найти островок, незагрязненный Мириной табачной зависимостью. Сигаретным дымом пропитан уже почти каждый миллиметр квартиры, к которому прикасался Мира; а с его частотой посещения, уличный воздух попросту не успевает выбить всю вонь — она вновь оседает на мебелях, нарочно впитываясь.              — Отъебись, — пепел спадает ему прямо под ноги, пока Колпаков с особым интересом рассматривает находки в однушке Маги, цепляясь своим вниманием за журналы, которым, на вид, лет больше, чем ему самому.              Своеобразные пару минут отдыха, которые по ощущениям утекают и преобразовываются чуть ли не в вечность. Их запечатывает тик старых часов, превращая в долгие, пропитанные старостью года, что отражаются в висящих на стене коврах. Единственное, что порой в этой квартире возвращает их в XXI век, — мигающий роутер в углу, за работу которого Мага даже пропустил срок оплаты, вновь вовремя не позаботившись о мелочах взрослой жизни.              Колпаков здесь настолько часто, что потрескавшиеся доски пола и торчащие оттуда гвозди стали почти родными, а любой угол изведан до такой степени, что находить себе занятия в перерывах становится невозможным. Мага возвращается в одиночество этих стен лишь чтобы отоспаться, прежде чем вновь покинуть квартиру на неопределённый срок — но это только если Мира не у него. К счастью, сегодня удалось расковырять замочную скважину одного из шкафчиков и полакомить свою скуку новыми экземплярами.              Мира, точно цапля, левитирует на одной ноге, второй почесывает лодыжку, продолжая увлечённо листать плесневые странички. Единственное, чем он удосужился порадовать свой желудок, – сигарета, догорающая в его зубах, и стакан растворимого кофе, сделанного Магой наспех. Истощение его тела скрывает растянутая футболка, которую он тоже раздобыл в гардеробе Халилова — выискивать свою где-то под диваном слишком муторно и времязатратно.              Ткань обволакивает бледную кожу, еле-еле захватывая локти, пока худоба его ног и вовсе остаётся без укрытия. Он слишком аккуратный по размеру для вещей Халилова, но ему вовсе не принципиально, в чем посидеть несколько минут перед тем, как на нём вновь не будет ничего. Мага видит его без одежды чаще, чем в ней, поэтому Миру совсем не парит, сколько сантиметров оголённых ног видно больше, нежели в привычных для него нарядах.              Кончики волос колышутся и спадают ему на глаза даже после бесчисленных попыток заправить их за уши. Они выжжены чёрной краской и Мира стабильно поддерживает цвет ночной тьмы на своих волосах — уничтожает за копейки, оставшиеся на сдачу после купленного алкоголя. Но Маге он нравится таким. Таким чистым — если не вглядываться в его душу, куда залазить Колпаков не позволит. Таким грязным — если не взирать на его внешность, которой он намеренно манит.              Мира балансирует между красивым и порочным даже без слов — именно поэтому Мага не отлипает от него ни на одну ночь.              — Всё, давай, — моментально потеряв любой интерес к найденным журналам, Мира тушит окурок о деревянный подоконник, оставляя мрачный след на потрескавшейся, белой краске — очередной след его присутствия: грязный на белом. Кровать прогибается под весом его тела, но Мага, почему-то никак не реагирует.              — Я устал, — доносится приглушённо из-под плотного одеяла, но не мешает Мире услышать ответ и скривить губы в недовольстве.              — Мне похуй, я сказал – давай.              Очевидно, что Мага соврал, ведь уставать от тощих бёдер в своих крупных ладонях он не приучен, упиваясь каждой секундой, когда может властвовать над хрупкостью тела Миры. Не приучен не вдавливать двумя руками Миру в простыни, заставляя его захлебываться собственными всхлипами. Не приучен отказывать, ведь Мира никогда не просит и не спрашивает — он всегда настаивает и требует. Устал он совсем не от секса и не от постоянности в нём Колпакова: он устал что всё происходит так, как было нужно изначально.              Из разу в раз, когда Мира заваливается в его постель — оттуда никогда не пахнет чувствами. Лишь сигаретный дым вперемешку с гортанными стонами Колпакова и скрипом старых пружин. Чувства, так-то, никогда здесь не были уместны и более того даже не планировались.              Они сплетались в голодной жажде лишь из-за потребности, никогда не посвящая друг друга во что-то большее, чем одноразовые встречи, где живут желаниями тела, а не чувствами сердца. В целом, никогда и не говорили о возможности чего-то более глубокого, нежели члена в глотке. Никто не тянул руку глубже, чем под резинку штанов.              Словно ещё из самой первой встречи возникли не оглашённые границы, устраивающие обе стороны: секс пах лишь похотью и нуждой, в случае Миры — даже зависимостью и собственным видом кислорода. Мага принимал его правила и подстраивался, ведь Мира ненасытен и ему нужно много, а Маге трахать объект своего полноценного эстетического наслаждения более, чем в радость.       В их похоти не существует ласки и не существует чувственности — всё построено на вожделении и не способности удерживать самые потаённые частички неконтролируемого. Они ни разу не целовались и не посвящали время прелюдию, ведь попросту не было надобности в чём-то более нежном, нежели животности, льющейся каплями по впалому животу Миры.              К тому же, они почти не говорили, если это не было обсуждением подробностей следующей встречи. День за днём утекал в развращённых шлепках и выдранных в порыве клочках волос, а они так и не знали друг друга больше, чем на уровне оголённых тел. Даже не пытались. Даже не хотели.              Со стороны этот дуэт казался чем-то более отдалённым, нежели просто знакомыми. А на деле они были ещё дальше — незнакомцы, вытрахивающие из друг друга капли здравости ума.              Маге нравился Мира одной лишь оболочкой — все пропорции фактически были его личным идеалом, пока Мира для себя особо ничего не выделял. По большей части, ему всё равно с кем, но Халилов стал больше, чем постоянным, что и дало ему лишь одну положительную черту — удовлетворять потребность Колпакова, которая не имеет рамок.              Мага наслаждался, очерчивая взглядом следы собственных пальцев на шее Миры. Мира наслаждался, когда ему помогали не утопиться в жажде соития, душащей его сильнее, чем Халилов. Мага с особой страстью ползал по полосам на руках Миры, которые растекаются от запястий до самых плеч, не уделяя им более значительного внимания, чем одного визуального наслаждения. Мира рассыпался во вздохах, когда по новым, только-только переставшим кровоточить порезам, Мага проходился языком, слизывая остатки присохшей крови. И для них в этом никогда не было неправильности, ведь распутство закрывало больше, чем всё.               До времени, когда они стали ближе к друг другу меньше, чем на один шаг.       Когда Мира впервые проронили пару слов, не относящихся к животности его желаний. Когда абсолютно незамысловатая речь Миры изменила траекторию, вызывая нечто отнюдь не похожее на возбуждение. Когда мурашки пробежались по спине в холодном оцепенении, а не в привычном порыве потаённого.              «Мага убеждён, что алкоголь обязан скрасить вечер, поэтому потратить оставшиеся копейки с зарплаты на спиртное, дабы трахаться под чем-то более крепким и мутящем, чем кофе, показалось довольно перспективной идеей.              Мира привычно копался лёгкими в никотине, раз за разом выкуривая больше, затягиваясь сильнее, выдыхая тяжелее. Халилов никогда не пытался перечить: наверное, видеть Миру без тлеющего кусочка скорой смерти в руках будет более непривычно, нежели не щуриться от въевшегося запаха.              На нём, практически, как и всегда — нет ничего. Кроме шерстяного покрывала, оголяющего лишь острые вырезы ключиц, которые прячутся точно лезвия под тонким слоем плоти. Слегка виднеются очертания розоватых царапин у плеч, пока вся их полноценность запрятана под теплом пледа. Ноги Колпакова даже не свисают со стула, а наоборот – он сидит впритык, чуть ли не скручиваясь. Пакеты Маги настойчиво шуршат и звенят, что моментально привлекает его внимание, которое, обычно сложно приманить чем-то помимо секса.              Мира уже готов был недовольно фыркнуть, да броситься мимолетной колкостью, но количество прибывшего алкоголя сменяло любые его возражения словно по щелчку. Темень глаз больше не кричит: «Ещё бы дольше бродил по магазинам», а аккуратно подталкивает: «наливай».              Ничего кроме распития спиртного не предполагалось: пару глотков, после стреляющие звёздочки, а потом нескончаемые скрипы постели. Всё, как всегда. Всё, как им нужно.              Вино алыми каплями плескается в бокалах — единственных, в квартире Маги — а тонкие уста поспешно их осушивают. Мага наблюдает и даже задумывается, что Мира не наслаждается вкусом, а лишь пытается утопить в нём осколки трезвости. И не понимает, почему его это удивляет.              Ногти Колпакова сверкают остатками стёртого, чёрного лака, идеально сочетаясь с изящным стеклянным сосудом в руках. Пальцы обвивают его почти что аристократично и присутствие Миры — единственное, что делает эту однушку не такой унылой. Мага подмечает это всё чаще, когда они делают перерывы. Всё чаще копается в чем-то более людском и приемлемом, нежели очертания голого тела Миры и скинутая с него одежда.              Мира поглощает бокал за бокалом, впитывает алкоголь, даже не морщась и из горла начинают рваться слова — он ввязывает Халилова в незамысловатый диалог, словно позабыв, что цель испитого спирта чуть иная, нежели бессмысленная болтовня под свет одинокой кухонной лампы.              Мага пьёт больше для удовольствия: растягивает свою порцию по минутам, смакует горьковатость напитка, пока Мира нецелесообразно впитывал градусы дабы забыться. В этом они и разные.              — Бля, ты самое дешёвое взял? — пустота глаз Колпакова становится ещё темнее: они мутнеют и транслируют ему более яркую и расплывчатую реальность, которой он даже не пытается сопротивляться.              — Я всегда такое беру. До тебя ещё никто не жаловался, — Мага отвечает так, будто совсем не вникает в вопрос. Но продолжает вникать в облик Миры, цепляясь за каждый доступный кусочек голой шеи. Халилов даже не замечает, как тело Колпакова становится более похожим на портер искусного художника, нежели на бесчувственное мясо, жаждущее лишь соития.              Мага свои мысли контролирует: вместе с трезвостью пытается выветрить восхищение, но туманность в глазах напротив оказывается напористее, чем собственные силы.              — Да я не то, что жалуюсь, — укладывает щёку в собственную ладонь, опираясь локтем о холодный стол. — Я пил уже такое.              — Не понравилось? В следующий раз сам пойдёшь выберешь.              — Да успокойся, у меня ноль претензий к тебе.              Где-то позади гудит полуживой обогреватель и Мира невольно ёжится от тёплой струи воздуха, которая забирается к нему под плед. Вперемешку с вином, оно разжигает его нутро до такой температуры, что никакие последующие действия и слова не проходят через призму контроля, а плавятся ещё перед тем, как он успеет подумать.              И тишина. Минутная, недлительная. Мира стремится разбавить её:              — Вкус приторный. Осень напоминает. Знаешь, почему? — Мага делает глоток, но также выглядит незаинтересованным. Отрицательно мотает головой и Колпакову удаётся уловить немой ответ даже через пелену замыленных глаз. — Я тогда впервые вскрыться пытался и вот этой дешёвкой глушился, — еле-еле шевелит пальцем, тыкая на этикетку алкоголя.              Как жаль, что он не сможет запечатлеть искренность Халилова сейчас, ведь никогда ранее он не выглядел перед Мирой таким растерянным и уязвимым. Явно уязвимее, чем сам Мира, оголивший частичку собственной души, покрытой шипами.              Мира плывет по течению и наутро не вспомнит, как много повествовал. Не вспомнит, как зажглись глаза Маги, как он ошарашено расспрашивал подробности и как они впервые поговорили.              Если ранее Мага боролся с позывами, то сейчас оказался абсолютно обезоруженным пред Мирой. Внутри обеспокоенно забилось что-то человеческое по отношению к Колпакову, что он так старательно затыкал. Пальцы отлипли от стакана и пытались сдержаться от тяги коснуться проявлений слабости на чужих руках — пытались сдержаться от тяги коснуться к шрамам. Огладить их и может, даже, поцеловать: попытаться залечить хотя бы лаской своей чувственности, которая, как оказалось, всё же теплится в нём.              Хотя, он уверен, что Мира бы разрешил. Но для тех, кто не существует для друг друга где-то помимо постели — это неправильно.              Мага не смог пересилить себя даже снять с Миры остатки одежды тем вечером. Бросив Колпакова в мире сновидений, его сердце не перестало метаться в растерянности. Тогда Мага впервые выбрал не глушить, а прислушаться. И пожалел.»              Стали ближе друг к другу меньше, чем на шаг лишь потому, что Мира не вспомнит, как ураганом протоптался по душе Халилова. Его отпечатки мертвеют и остаться в глубине Маги намного дольше, чем ожидалось: он не продолжает их устранять, но и не даёт расцветать. Мага вообще не понимает, что чувствовать, ведь Мира всё такой же пленник своей развратности.       Пленник, плевавший на всё, что не касается соития двух голых тел. Ему даже нравится сидеть в цепях своих зависимостей, пока же Мага сковал свои руки иным: смыслом, которого в них никогда не было. Он нервно дёргает руками, пока оковы насмешливо звенят: ключ у него же, но он все равно выбрал гнить.              Мира настойчиво оттягивает одеяло, льнёт под него руками и пытается выцепить хоть крупицу интереса Маги: он нависает сверху и изучает гущу глаз Халилова, не находя там ничего кроме пустоты. Пустоты, расширяющейся с каждым разом, как Мира выцветает рядом. Но разглядеть в ней краски сможет только тот, чья душа всё ещё человечна, а не прогнившая мраком пороков. Выходит, Мире не дано.       — Мне тебя упрашивать или что? — на требовательный тон Мага лишь вздыхает, подминает того под себя, обвивая пальцами тонкие очертания ног Колпакова. Безупречное лицо Халилова и в правду излучает усталость, но Мире всё равно, ведь ни чьи чувства он не равняет и не ставит выше собственных запросов. Игривость играет на устах Миры, но Мага не хочет её разжечь ещё больше, а наоборот — смести.              Мира рефлекторно раздвигает под ним ноги и сейчас единственное, что хочется Маге — скривится и уйти. Порой, он завидует Колпакову, ведь тот совсем не помнит, как хищно проник и выцарапал свою историю в сердце Маги. Как громко туда завалился и тихо исчез, оставив Халилова один на один с многочисленными ранами после диалога. Как не раздирает свой мозг, в тщетных попытках понять.              А может, Мага и сам виноват, что придал слишком большое значения простому мясу для ебли. Что отдал животному в шкуре человека отдельное место в душе, а не только в постели. Мысли стали пронзать его слишком часто, а Мира перестал казаться лишь картинкой — вот тут то и начался необратимый процесс, который ведёт в один конец, где для их искренности места не хватит. Её вытолкнет очередной шлепок и спрячет протяжный стон — Мира даже не обратит внимания.              Мага толкается внутрь аккуратно и неуверенно: он не хочет.              Мира напоминает о себе протяжным вздохом и впившимся ногтями в чужую спину. Он обвивает торс Халилова ногами и чуть ли не насаживается сам — требует больше и сильнее, но Мага не может вообще никак. Он через силу касается фарфоровой кожи Миры, через силу старается привычно схватить того за шею, но сам себя отговаривает. Чем глубже и напористее пытается, тем сильнее его воротит, и, похоже, вот-вот вырвет. Но не привычной рвотой, а живыми чувствами, которые осели поверх похоти              — Да че, блять, с тобой? — Колпаков под ним выворачивается и изгибается, пытается брать на себя хоть какую-то инициативу, ибо Мага не старается совсем.              Мира ёрзает под ним и, наверное, даже упрашивает. Упрашивает, пока его ключиц не касаются разгорячённые слезы, прожигающие щёки Халилова. Маге противно, как глубоко он повяз, но Мире не понять — он вопросительно глядит на зажмуренные глаза и не может считать абсолютно ничего. Мире не понять человека.              Кажется, что душа разлагается, когда Мага заставляет себя вновь купаться в луже потребностей Миры. Колпаков всё также пахнет сигаретами, но воздух в комнате тяжелеет так, как никогда ранее. Мира ведь совсем не человек — сгусток жажды и отвращения. Сам виноват.       Виноват, что стал выкапывать человечность оттуда, где она вымерла. Или даже не существовала. Виноват, что породил в себе большее, чем желание насытится стонами.       Грязно.