Последствия выбора

1. Ошибка Изабель умерла утром несколько дней назад. Её кровь окропила хрустящий снег. Эти густые капли навсегда врезались в глаза человека, который её очень любил, но и сам толком не понимал, за что. Он увидел-то её впервые за мгновение до того, как блеснуло остриё ножа у её худой шеи. А после видел лишь холодный труп под белым покрывалом. На этом маленьком лице лежала тень неспокойной смерти, вызванная несправедливостью. Посиневшие вены снежинками улеглись под глазами. Изабель стала жертвой его до абсурдности глупой ошибки, каких он не совершал прежде. Леви никогда ни о чём не жалеет. «Всё можно было сделать по-другому» — эта мысль кажется ему бессмысленной просто потому, что момент всегда упущен. В прошлом менять что-либо опрометчиво — вспомните эффект бабочки. Carpe diem в исковерканном понимании: думай быстро и принимай своё решение до конца, со всеми вытекающими и порой отвратительными последствиями. Сейчас всё похоже на калейдоскоп из фатальных решений. Войти на пять минут раньше. Не пытаться стрелять, думая, что риск окупится спасённой жизнью. Подождать. Леви и в жизнь не вступит в подобный диалог с собой. Его радужки, тем не менее, тонут в красной поволоке. Ресницы будто пеплом присыпало. Это хорошо замечает Эрвин, когда подолгу разглядывает его, сидя напротив за стопкой отчётов. Не беспокоиться он не может, пока другие особо ничего и не видят. Он знает: Леви обойдётся без мысленных укоров, но так просто обо всём не забудет. Они были на задании вместе в тот роковой день. Солнце сияло омерзительно и нещадно, заставляя воздух искриться — искрилось и изувеченное тело в ворохе льдинок. Никто после такого паршивого опыта не остался бы прежним. Часы за работой быстро летят. За окном разыгрывается настоящая пурга, из-за которой, хоть глаз выколи, мало что можно увидеть на улице. — Ребят, вы домой собираетесь? — бросает кто-то из старших по званию с ноткой весёлости в голосе, хватая из шкафа пальто. Тишина. — Проверьте номер машины, который я вам дам. Я успел его запомнить, — Леви говорит по телефону уставшим тоном, но при этом максимально сконцентрировано что-то ищет в своих записях. Дотошно копается в каждой цифре и ни на кого не обращает внимания. — Эрвин, — на его плечо ложится рука проницательной Ханджи, — посидишь с ним? Он всю неделю перерабатывает как проклятый. И Эрвин садится к нему за стол с чашкой кофе. Для себя — Леви кроме чая на дух ничего не переносит. Людей в участке почти не остаётся. Время близится к полуночи. Они вместе молчат, отбивая клавиатуру компьютера пустыми догадками и точными фактами по расследованию. — Он мог укатить в Западную Виргинию, — Эрвин смотрит прямо Леви в лицо, которое освещает голубоватый свет монитора. На нём ни единый мускул не дрожит. — Сам вижу. Я этого подонка хоть из-под земли достану. Сказал, как отчеканил. Он начинает по привычке протирать стол от пыли, которая ещё даже не успела осесть. Ну конечно, мерзкий человек, который не заслуживал жизни, всего лишь сбежал в штат на другом конце страны. Совершенно решаемая проблема. Леви смахивает невидимые соринки так уверенно, что его ничего и не выдало бы, не делай он это настолько усердно. До болезненного усердно — Эрвин внимателен. — Глупо говорить, но ты должен прекратить постоянно думать об этом. — Ты о чём? — Ты и сам понимаешь. Ты прокручиваешь в голове случившееся снова и снова. — Тебя в мою голову лезть не просили, — Леви убирает салфетки в сторону и даже не поднимает на него взгляд. На этом их откровения всегда и заканчиваются. — Говорю, что вижу. Эрвину не требовалось дозволения помочь ему. Он просто был рядом, ни о чём не спрашивая. Характер, который многие считали скверным и задиристым, совершенно не вызывал в нём раздражения и не мешал проникнуться его истинной сутью. Наоборот, этот характер будто бы дополнял самого Эрвина — идеалиста до мозга костей. Леви всегда производил впечатление собранного человека, которому любая боль была нипочём. Всё вытерпит и никогда не бросит возложенную на него ответственность — его силы духа хватило бы на всю полицию страны, вместе взятую. По этой причине Эрвину ещё более неприятно наблюдать за тем, как он, и так по привычке уделявший сну от силы часа четыре по ночам, перестаёт спать вообще. Как совершенно перестаёт разговаривать, зарываясь в работу и ставя перед собой практически непосильную задачу. Землю готов грызть. Да, вообще-то Леви разговорчив — просто далеко не со всеми. — Ты куда? — Шорох от сдвинутого стула не остаётся незамеченным, когда Эрвин встаёт. — Ещё за кофе схожу. Я не уйду. И Леви кивает. Сколько бы он себя ни обманывал, но это лёгкое «я не уйду» обходится его душевному покою слишком уж дорого. *** Спина отдаёт острой болью, которая ощущается одной большой раскалённой точкой. Эрвин просыпается прямо под окном, которое всегда закрывалось плохо — ему надуло прилично так. Он хочет допить остатки кофе из чашки, невидяще шарит рукой по сторонам в попытках схватить её и параллельно протирает сонные, зудящие глаза, но не находит ничего вовсе. Только потом он осознаёт — он и в участке остался полностью один. Леви вымыл чашку до блеска, чтобы на ней не оставалось некрасивых засохших следов, и куда-то вышел. Как и всегда, когда долго не засыпал. Синий иней покрыл чёрные от заморозков ветви деревьев. Ни души вокруг, только ясное зимнее утро и розовеющие от остатков рассвета сугробы. Эрвин недолго гуляет по местным окрестностям, наблюдая за седыми облаками, которые вот-вот собирались его настигнуть. Он замечает маленькую фигуру человека впереди себя, хотя не знает, куда идти — интуитивное чутьё само ведёт его. — Леви, не мне тебе говорить, что ты замёрзнешь. Он садится прямо на снег рядом с ним. Леви вздыхает и вдруг не выдерживает: — Мои руки и без того по локоть в крови, ты же знаешь? Надлом, который копился долго. То, что он может позволить себе только с Эрвином и ни с кем больше. На мгновение открыться ему, и неважно, где они находились. Это могло случиться у него на кухне поздним вечером, на старом диване, на котором они засыпали вместе от усталости, или в машине по пути на место преступления. Всего лишь обрывок какой-то странной фразы. Огрызок, связывавший их дурацкие отношения. И в такие моменты Эрвин мог бы сказать, что любит его. — Знаю, — Эрвин вздыхает и берёт его руку в свою. Рассматривает недолго, как на бледной коже преломляются отблески сугробов. — И знаю, насколько тяжело будет отмыть их от этой. Каждому в убойном отделе однажды приходится пережить смерть того, кого спасти не получилось из-за минутной осечки. Со мной это тоже было. Он поворачивает голову, чтобы осмотреться, и только сейчас замечает, что сидели они недалеко от забытого людьми монастыря, стены которого за долгие годы успели потемнеть. — Интересный выбор места для того, чтобы подумать. Решил найти ответы в Боге? Леви презрительно на него косится и вовсе ложится спиной в пушинки снега, лишь бы только не смотреть в его до тошноты понимающие, умные глаза. — Я не верю в Бога. Только я здесь делаю выборы. И я сделал дерьмовый выбор, в котором и виноват только я. Вымученный вздох, звуки криков и гром среди ясного неба. Нежность — Эрвин сочувственно целует костяшки его оледеневших, раскрасневшихся пальцев. Сцеловывает с них снежинки, как будто не может ничего другого сделать. — Ты сожжёшь себя и сам того не заметишь. А ты мне ещё нужен, Леви. Эрвин встаёт, не оглядываясь. Леви же следует за ним, в очередной раз не позволяя сомневаться в себе. Так просто теперь он уж от него не отвяжется. 2. Привязанность Первое совместное дело запоминается им надолго. Не дело, а нечто, что с годами воспринимается как анекдот из забытой газеты — яркий блик в далёком воспоминании, незначительный и несерьёзный. Однако ничто не отнимает у этого события шарма нового опыта и неизвестности того, к какому жизненному состоянию оно приведёт. Не всякий раз случается ведь, что из ситуации, в которой тебя по-хорошему должны с отобранными почестями выпнуть за дверь и лишить права голоса, вытягивает чужое упорство и экстраординарность. Леви никогда не говорит Эрвину спасибо за его вмешательство. Вообще первое, что он выдавливает из себя после случившегося, хриплое бессильное: — Я заслуживал этого, зачем вот ты влез? Закон есть закон, которого я избежал только из-за твоей никому непонятной прихоти. — И его зрачки сужаются от ярости, как у одичалого зверя. Чуть ли не белеют радужки. Разбитый в кровь нос саднит. Он недовольно наматывает бинт на разодранный кулак цвета вишни. Бинт пахнет чем-то чистым и шершавым, а чистота — единственное, что может собрать его по частям назад. Дерутся разъярённо. Эрвин здорово даёт Леви выпустить пар, но и совсем уж не защищаться не может — хват за загривок, бросок в стену до хруста в позвонках и последнее оставленное за ним слово, отзвуком ударившее в больных висках. Нарочитое спокойствие Эрвина до искр из глаз выводит Леви. Запаляет ещё сильнее разорвать на части и докопаться до его нутра, смешать с пылью на земле. Каждого человека можно выдернуть из комфортной зоны. У Эрвина тоже где-то есть грань. «Знай своё место» Леви кажется, он попадает в самое абсурдное положение из возможных. Его, сержанта из отдела краж, судят за неправомерное использование оружия на месте задержания. Прострелить колено мошеннику, которого достать удаётся только чудом дедукции и изощрённой ловкости — единственная мера, способная приструнить пыл такой мерзкой аморальной сволочи. Заставить ощутить боль хотя бы раз в жизни за совершенное, пусть приглушённо. Вина-то явно не обременяет его. Суд, конечно, такую карательную инициативу не шибко поддерживает. Самодеятельность госслужащих — путь в апокалипсис, и Леви хочет быть справедливо наказанным. — Его способности могут пригодиться. Вы знаете, что это самый толковый кадр во всём подразделении, выгнать его будет большой потерей. Я обещаю лично взять его под своё координирование. — Эрвин ясно смотрит на судью. Не улыбается — места ехидству здесь нет. — Чёртов ты лейтенант. — Леви плюёт на пол. Думает уйти. Эрвин знает, он не безнадёжный случай. Это подтверждается — распоротое тело местного парня, что залежалось в сухих рыжих листьях, тут же заставляет его мыслить холодно и мучить всех вокруг дотошностью. Леви не без гордости швыряет в него отчёты по каждому пункту, составленные им лично. Лейтенант Смит доволен им. — Разрез кривой и рваный. Это мог быть охотничий нож, или что-то похожее. Ещё и грязи столько оставил, сидеть теперь в этом копаться. — А ты считаешь, человек, который по-быстрому старается избавиться от трупа, станет переживать о чистоте? — Эрвин усмехается. Он доволен им, и Леви это чувствует до самых кончиков ушей. Они краснеют при этой мысли, неприятно и смущающе. Грубит, отгоняет наваждение. — Я уж начинал думать, что ты не кретин. Если не хочет оставлять следов — ещё как должен переживать. Да и не считаю я, что это было «по-быстрому». — Я тоже думаю, что убийство продуманное, если ты об этом. Но небрежность? — Херово продуманное. Убийца неопытен, и это видно. А значит, поймаем мы его быстро. Они проводят бессонные ночи в участке — Эрвин по долгу высокого звания, Леви — из невозможности спать без ответов. Удивительным образом Леви начинает уважать его преданность делу, которую разглядывает с каждодневно спадающей злобой, что теперь не так сильно давит ему на горло. Позволяет себе найти в них нечто общее — желание убиваться ради данного обещания. Отдать другим сердце и посмотреть, как долго они сами смогут продержаться. — На, — бурчит тихо под нос он и садится на стул. Ставит на стол Эрвина чашку черного, как смоль, чая и пьёт свою. Тот только благодарно кивает и смотрит на до невероятного странную манеру держать эту самую чашку за ободок, будто оттопыривать мизинец теперь недостаточно аристократично в современном обществе. От неё исходит шёлковый пар. Его взгляд мутнеет слегка. Леви к нему привыкает. Как к свету, когда на него долго смотришь. Эрвин светит ему в лицо своим стремлением к идеалу и зажигает в других силы бороться тогда, когда тупик уже доводит до отчаяния и заломанных рук. Без таких людей мир бы свернулся во что-то выжженное и мрачное, хотя в его глазах лейтенант Смит исключителен. Таких отпетых героев ещё поискать. Они на взводе. Воздух пропитан электричеством скорой грозы. Имя преступника удаётся вычислить, и надо бы ехать быстрее. В самый очаг опасности — без должной подготовки туда только идиот сунется. Ну, или лидер с мечтой вместо рассудка. Леви это понимает, ведь он трезвее. Хватает его за рукав: ­ — Эй дылда, нагнись ты. Я даже до твоей рожи достать не могу, чтобы врезать. Воспоминания об их первой встрече без свидетелей — о ноющих скулах, кровавых брызгах и брошенном вызове на силу духа — ещё так свежи и проносятся между ними вместе с тёплым октябрьским ветром. Эрвин останавливается. — Начни носить карманную табуретку, уверен, поможет. Зрачки вновь сужаются. Но далеко и далеко не от ярости. Эрвин перестаёт спешить на миг. Он наклоняется к нему и внезапно оказывается так близко, что слышит его всколыхнувшееся гулкое дыхание. В этот раз не сжимает воротник до хрипа в горле и пронзительно смотрит в глаза, которые чуть сияют от жажды обладания. Он искал её там. Леви забывает о том, чего изначально добивался. Это уже перестаёт казаться важным, когда внутри схватывает до этого совершенное незнакомое ощущение — честно сказать, он и не подозревал, что подобное способно жить в его мире мёртвых желаний и надежд. Под сердцем что-то дрожит. Он задирает голову, поняв намёк с самой быстрой реакцией — резко целует его, смазанно и пылко хватая губы. Так Леви не целовал никого в своей жизни. И больше не поцелует, незапланированно привязавшись к одному единственному — и уже его — Эрвину. 3. Близость Дверь вылетает от молниеносно влетевшего в неё Леви. Он взвинчен, как пережатый пульсирующий нерв. Воздух вокруг него дымится, серые глаза бешено горят, а свежая, еще не успевшая остыть кровь стекает по переносице и въедается в ткань рубашки горькими разводами. Ему хочется содрать кожу, чтобы не чувствовать на себе грязь, но он лишь стискивает скрипучие зубы и глотает язык, резко падая на стул перед Эрвином. Скользит по нему вымученным взглядом и ничего не ждёт. Стены в участке синеют от холода. Ночь чистая и лунная — её блик падает на пол, украшенный красными и липкими следами ботинок. Эрвин ждал его и не хотел торопиться. Он знал, что Леви вернётся, когда всё закончится, чтобы самолично обо всём доложить. Выплюнуть на стол доказательство своей верности. — Тебя задело? — спрашивает Эрвин, рассматривая глубокие следы впившихся ногтей на его шее. — Ерунда. Цел. — Отлично. Леви мотает головой, потому что говорить не хочет. Молчание тонко звенит в ушах. Эрвин ходит по кабинету — сидеть надоело. Он берёт случайные бинты из ящика под столом и пытается стереть со лба Леви следы его чудовищной мести. Прикладывает шершавую ткань и слегка водит ей, потому что понимает — от этого тому станет лучше. Леви и не уходит. Он позволяет себе придвинуться на толику ближе к его рукам и верит, что может зарыться в них и стать безвредным пеплом среди приглаживающих пальцев. Рассыпаться под ними и перестать существовать. Под мягкими касаниями он выдыхает чуть более расслабленно: — Я должен был это сделать. Я достал его, Эрвин. — Да, мне уже сообщили. И ведь ты не убил его, хотя мог. Леви сплёвывает склизкую кровь и мрачнеет. — Это незаконно. Я не опущусь до уровня преступной шавки. Но знаешь, — он улыбается краешком губы, — выбить ему несколько зубов и прострелить живот, чтобы не сопротивлялся, было до чёртиков приятно. Я действительно мог бы убить его. Эрвин кивает. Жестокость Леви давно не вызывает в нём отвращения. Наоборот, он даже считает — любая нравственная мерзость в нём вызвана благородными побуждениями и моральным долгом, который невозможно променять ни на что другое. Тем более, мистер Лассаль — так звали этого убийцу девушек — сопротивлялся и пытался прикончить одного из офицеров, убегая. — Он сгниёт за решёткой на пожизненном, если суд не рассмотрит вариант с электрическим стулом. Так что радуйся. Ты поступил правильно. — Я бы вырвал ему каждый ноготь, если бы мог. За Изабель. За всех остальных… Нервозность спадает с его плеч, сменяясь измотанностью. Во рту неприятно саднит от сожаления. Эрвин садится рядом и осторожно сжимает его колено. Его Леви устал. Отвратительно устал за последние шесть месяцев расследования, точку в котором сам и поставил сегодня. — Ты поступил правильно. — Почему ты был в этом так уверен, когда отпускал меня? Ты же хотел пойти за мной. Я прочитал это в твоих глазах. — Леви дёргается. Эрвин запредельно ближе допустимого. — И что же ты прочитал? — Тебе не было страшно. Ты вообще бояться-то не умеешь, давай начистоту, ты на голову пришибленный. Нет. Ты просто не хотел терять контроль. Именно это нежелание мелькнуло в тебе, но я успел его распознать. — Может, ты и прав. — Эрвин отходит и садится на стул напротив. На его лицо падает тень, вытачивая острые черты, свет лампы ярким пятном отскакивает от полицейского жетона. — Я ненавижу, когда ты действуешь не по моему приказу, но тогда это был мой выбор. Я решил поверить в тебя, Леви. И не прогадал. — Признаёшь, значит. В глазах всё плывёт лиловыми разводами. Леви всегда призывает подчинённых к спокойствию, но сейчас сам не справляется с приступом дрожи в руках и какой-то истеричной идеи. Он вскакивает так резко, что кажется, будто его движения растворяются в воздухе, подобно взмаху крыла быстрой птицы. — Поверишь ли ты в меня сейчас, в таком случае? Рядом с запястьем Эрвина появляется вонзившийся в дерево нож. Резная рукоять едва касается кожи. Его вены с лёгкостью могли быть распороты, но он даже бровью не ведёт. Стальная выдержка, выработанная долгими годами службы, никогда не подводит. — Переверни ладонь, ну же. — Голос Леви понижается, становится жёстче. Об него сигарету можно поджечь. — Рискнёшь здоровой рукой и поверишь в меня? Лазурные глаза Эрвина темнеют. Под рёбрами колет странное ощущение — его будто выдёргивают из привычного и выстроенного им тона их общения. Леви никогда не будет предсказуем. Особенно когда он с ног до головы залит чужой кровью и пылает тем, что обычно глубоко в себе прячет. — Делай, что хочешь. На руку мне всё равно. Тебе же потом неудобно будет. — Я без тебя как-то всю жизнь в душе справлялся. Взмах между полусогнутых пальцев. Лезвие парит с предельной точностью, не задевая ни одного нервного окончания и кусочка кожи, стучит по истерзанному столу. Леви будто в свой танец рук всю боль выплёскивает — с силой вдавливает запястье Эрвина в стол, сжимает его до розовых пятен, желая ему объяснить таким образом всё, что шершаво и неудобно лежит на сердце. Неадекватном сердце, которое он отдал не столько людям, сколько ему одному на всю жизнь в эгоистичном порыве. — А теперь же просто не хочу без тебя. — Леви… — Нет. Смотри на меня. Что будет, если я скажу тебе отпустить поводья? Ещё хотя бы раз, Эрвин. — Чего ты хочешь? — Эрвин перехватывает нож прям за самую острую сторону. Он не боится порезаться. Леви же наклоняется к уху и хрипло греет его своим шёпотом. — Чтобы ты мне волосы сжал, пока я грызу тебе шею на твоём столе, как в самый первый раз. Чтобы я таких синяков тебе оставил, что тебе, блять, больно стало. Желание чувствуется горячим винным паром. Леви дёргает лезвием. Оно плавно скользит по ладони и вычерчивает ровную саднящую полосу, едва заметную. Еле слышный неприязненный стон Эрвина — элемент аллитерации их общего звучания и волнения друг перед другом, что всегда к горлу подкатывает, стоит им остаться наедине. — Не измывайся. — Ты же знаешь, — Леви склоняет перед ним голову и хватает за медальон на шее, притягивая к себе ближе настолько, что может повторять движения его губ своими, красть с них каждый выдох, — Я за тобой в самый ад пойду. — Знаю. А я никогда не подведу тебя. — Замолчи теперь и поцелуй меня. Подчинять себе чужую волю не было прерогативой Леви, как многим казалось. Воля Эрвина же плавится в его руках бесповоротно. Его надменные глаза как сковывающие до ломоты разряды тока, способны пригвоздить к полу сильнее любого удара в челюсть. Зубами он хватает губы, царапая их, потому что терпение в таких моментах лишь выводит его из себя. Щеки теплеют, теплеет и спина, которую Эрвин жадно мнёт, силясь стянуть мокрую жилетку. Дыхание Леви звучно-тихо шуршит и похоже на мурчание, на что-то пыльное и пахнущее лесным ветром. Кажется, будто он разогрелся настолько, что изо рта у него летит пушистый полупрозрачный пар. Возбуждение сладким разрядом бьет его до самых кончиков и отдаёт в пах. До тошноты мерзкая, грязная от пота и крови одежда лежит комком в углу. Лопатки Леви вдавливаются в твёрдый стол и неприятно ноют, но он не обращает внимания. Родинки созвездием расползаются по оголённому плечу. Внезапно ластится — целует ладонь Эрвина. Потом зализывает нанесённую им же рану, языком сцепляя каждую сочную каплю и окрашивая свои бледные губы, на что тот лишь довольно смотрит. Эрвин коленом разводит ему ноги и делает так, как ему нравится больше всего — даёт забыть об ужасных поступках, забыть о брезгливости, вообще забыть хоть о чём-либо, кроме своего ноющего влечения. Каждое действие неровное и смазанное, но привычное. — Не больно? — Если ты сейчас не… — Леви недовольно кряхтит, его веки подрагивают. Он сдавливает пальцы чуть ниже затылка Эрвина, спускает их и силится порвать ему воротник. — Я просто хочу знать, хорошо ли тебе — Эрвин же ловит его колкий, но помутневший взгляд, кусая за мочку уха. — Просто скажи. — Да, хорошо…замечательно просто, задрал. Леви привык к тому, что ему больно. Он никогда не говорит об этом, лишь сдавленно и почти неслышно ругается. В чём он Эрвину никогда не признается — он наслаждается этой болью, будто бы от неё можно красиво рассыпаться на части и почувствовать себя живым. Поэтому он так ненавидит медлить. Поэтому так любит впиваться Эрвину в шею зубами, чуть ли не выгрызая её до кости. Лишь бы его стон никто не услышал, ведь это так откровенно. Он не может слышать себя, готов заглушить свой порыв внутри самыми большими усилиями. Равнодушно движется в такт, пока не тонет в судорожном, предоргазменном желании — и все его убитые чувства перестают быть тлеющим прахом. Эрвин принимает его таким. Поцелуями ломает слабые и без того места, которые никто другой никогда не сможет на нём найти. Оставляет отпечатки за ухом, на ключице, под ребром, на выпирающей чуть ниже живота кости — везде, где его вечно закрытая суть дрожит от задетого и согретого нерва. Потому что Эрвин весь в его власти, поглощён им и увлечён. Леви тянет того за ремень на себя, потому что хочет — и хочет очень. Степень обнажённости мало тревожит, как и отсутствие хоть какой-то шаткой опоры для них. Тесно и липко во рту. Синяки на шее Эрвина слюнявые и чёрные. Как напоминание о том, с кем он решил спутаться. Леви выводит их плавно, с усердием. Запрокидывает голову сам, когда чувствует, как он гладит его и распаляет. Путает ему влажные волосы. Стирает кислые засохшие пятна с кожи и рубашкой связывает запястья, уводя их за голову — полосы на спине прилично так надоели. Леви хмурится и готов вырваться из-под него тут же, чтобы бросить эту тряпку в мыльный раствор и не видеть её. — Любишь же ты выдумывать. Долго ещё пялиться будешь? — ворчит он, после чего не может сдержать томный и бесстыдный стон, что напролом вылетает из обветрившегося рта. Каждый раз это происходит так резко по его собственному мазохистскому желанию. Боль проникновения на секунду ослепляет, но на очень хорошо ощутимую секунду — она горячо тянется и отдаёт абсурдно приятной истомой. Эрвин подминает его напрягшееся и сжавшееся тело, придавливая за горло сильнее к столу. — Быстрее. Пальцами он приглаживает челюсть, направляет взгляд на себя и видит в нём жажду смешанную с чем-то большим — вечным доверием. От каждого сначала осторожного, а затем всё менее сдержанного и рваного толчка скрипит половица, и это бьёт по вискам звонким выстрелом. На груди отдаёт холодком гладкий медальон, который Эрвин не снимет даже если будет задыхаться от удушья. Он любит смотреть в лицо Леви, когда оно постепенно становится мягче от накатывающего и неутолимого удовольствия, когда кровь приливает к скулам. На его предплечьях холодными разводами выступают голубые вены, он скользит раскалённой спиной и пытается удержаться за воздух. Леви всегда становится уязвимым, отдаваясь в руки Эрвина. Только он делает ему хорошо, по-правильному хорошо, и выворачивает наизнанку рассудок. Они рушат привычные друг для друга стены. Шаг за шагом. Леви силится почувствовать Эрвина больше в себе, почувствовать его ближе и вдавить себе в черствеющую душу, хотя дальше уже просто не выдержит. Всё, что он может, это тихо прикусить нижнюю саднящую губу и машинально прогнуться в попытке взять больше — слиться в единое целое. Его непробиваемая выносливость тихо меркнет перед ним — перед его Эрвином, за стремлениями которого он всегда готов следовать в самые страшные места. Отбивать их двоих, пока его чертов лейтенант морально держит на себе всё мирское равновесие, а сейчас так расслабленно и жарко изводит его. — Ты можешь быть громче. Здесь никого. — Эрвин чуть замедляет их общий темп и дышит вязко. Рисует кольца вокруг его артерий и наблюдает за бисерными каплями пота, выступившими на лбу. Каждый раз он говорит одно и то же. — Не останавливайся… Прошу тебя. Леви забывается. Он ненавидит просить, но всегда просит. И Эрвин слушает его. Слушает даже то, чего он не произносит вслух. Вгоняет его в несчастный стол до самых внутренностей, а затем мешает свои движения с лаской — сухой ладонью стекает по животу вниз, обвивая пальцами член и играя с его тактильностью, как с мелодичными струнами. Пылкая развязка накатывает сама собой общей дрожью, которую нельзя превозмочь. Блаженство осколками распирает изнутри, а затем греет. Стук в груди Леви чувствуется пульсацией в разморившемся сознании Эрвина. Влага смешивается с кровью, которую нужно отмыть. Леви мурчит что-то под нос и сползает со стола к Эрвину на пол, горячей щекой ложится ему на живот обессиленный, пока тот обнимает его за плечо и зарывается носом в макушку. — Дурацкая нежность, ты без неё никогда не можешь. — беззлобно бросает Леви и выдыхает, не владея собой физически. Он позволяет себе расплыться в Эрвине и шевелиться не хочет, привыкнув к возможности полежать сначала после всего и не одеваться сразу. Затем невидяще ищет и находит-таки бинты рядом с собой. — Полежи ещё немного, не уходи. — шепчет на ухо Эрвин и целует его, держит за покрытые шрамами ребра. — Постой…. Его ладонь всё ещё мажет красными разводами по коже Леви. Когда беспамятство спадает, он обращает на это внимание и подавляет неосознанный приступ неприязни к себе. — Я перегнул. — Он с величайшей аккуратностью заматывает руку несколькими слоями повязки, хотя с трудом говорит и собирает хриплые звуки. — Прости. Эмоциональный накал заменяется тишиной. Многозначительной тишиной, в которой они вдвоём возвращаются к привычной рутине, но вместе же и понимают — пусть всё живое пропадёт пропадом, правосудие разрушится по хрупким частям, если они могут проживать подобные приливы близости снова и снова. Леви чувствует себя ожившим, ожившим как тогда, когда над его ухом пролетела свистящая жгучая пуля и порезала край его уха, когда он спас парочку пусть и сломленных, но ещё способных познать счастье судеб. Эрвин — личная пуля для него, но он режет не ухо — проходит навылет сквозь всё самое сокровенное и любимое, не оставляя за собой ран. 4. Вечность — Будь со мной. Только, пожалуйста, будь. Слеза раздражающе горчит на губах. Болезненно-кроваво расплываются деревья вокруг, лицо Эрвина, что полно решимости. Кажется, в своём положении он должен кричать в агонии и просить о пощаде, но он лишь молчит и смирно ждёт, ни перед кем не роняя достоинства. Это вселяет не страх — ужас. Ужас перед той силой, которую не разглядишь в нём так просто. Леви сжимает в ладони заляпанный медальон и с надрывом шепчет: — Идиот. Ты просто идиот… идиот! Голос дрожит, он заедает на одном слове от подступающего к горлу бессилия. Ускользает из сознания хотя бы одна трезвая мысль, как рушится выстроенная за годы одиночества опора. Больше никаких принципов и понимания того, что правильно делать. Дымятся рядом следы от десятка пуль — летний дождь остужает пропитанную кровью землю. С отчаянными людьми это должно случиться однажды. Заигрывать со смертью чревато. Она может обойти тебя на шаг вперёд в этой шахматной игре и столкнуть с поля в бездну. Эрвин прекрасно знает об этом правиле. Однако же слабо открывает глаза, посеревшие как полуденный туман от потерянных сил. Ничто в этом мире не способно заставить его перестать смотреть на Леви, который крутится рядом и никогда не уходит, а сейчас даже не обращает внимания на свою пустую и истекающую черным глазницу. Плевать ему сейчас, если честно — Эрвин видит только тень злобы на его лице, что смешана с извращённым уважением. Видит кристально чистое небо за ним — он похож на ангела самых верных решений. Правда, подобный ангел вряд ли сможет привести его к золотым вратам. Скорее пригвоздит к земле и врежет, чтобы даже не думал прекращать бороться за себя. Леви протащит его через огонь и воду, а если и сломается — то только с ним. — Ну и зачем ты полез меня прикрывать? — Эрвин знает, что его вопрос риторический, но тем не менее хочет его задать. Ветер, шелест в ушах и камень вины на сломанной грудной клетке — единственное, что ещё может ощущать его изувеченное тело. Где-то вдалеке мигают голубоватые сирены полицейских машин и карет скорой помощи. Леви же корчится в приступе не ярости даже, обиды. — А ты бы предпочел умереть на месте? Эрвин чувствует боль наконец-то. Игольчатую, распирающую на части и сжигающую изнутри до пепла. Видит то, чего больше всего не хочет. Лёгкие заполняет один большой ком, мешает говорить четко и обрывает каждое слово на половине. — Леви… У тебя больше нет глаза. Зачем…? Тысячный выбор, от которого не горько. Побег от смерти, который ещё обязательно аукнется. Леви был его личным ферзем. — Лучше мой глаз, чем твоё сердце. Леви бросает это легко, как будто потерял кошелёк, а не возможность полноценно воспринимать мир вокруг себя. Он не жалеет и никогда не будет. Капли дождя смешиваются с его вымученной слезой и размывают пустоту на белом, как жемчуг, лице, струятся розоватыми полосами. Под горящими ключицами Эрвина он слышит пульсацию, прижавшись к ней ухом. Ведёт им тихо по ткани его формы, вызывая у того воспоминания — он всегда так лежал под ним, распалённый и требующий. Пальцами давил на плечи, целовал много и жадно. Хотел бы Эрвин погладить его сейчас по выпирающим лопаткам — да только едва ли может сжать руку в кулак и закашляться. — Ты не умрёшь. Не сегодня. Эрвин втягивает воздух носом, и этот воздух бьёт по ним холодной свежестью — дышать ему больно, но он, чёрт возьми, дышит. Очередная партия выиграна им с триумфом жизни и разбросанными за пределами поля пешками — жертвами, что тяжелым грузом будут лежать на плечах до талого. Он будет смотреть на перешитое лицо Леви и напоминать себе, чего его неподкупные идеалы порой стоят. — Да. Не сегодня. Ведь именно он мысленно просил Леви, нет, даже не так, слёзно умолял Леви не вмешиваться и поберечь здоровье, потому что и сам понимал тщетность своих доводов — они только заставят его сержанта спокойно фыркнуть и положить пальцы на курок поувереннее. Они как всегда полезли в пламя вдвоём, не рассчитав только способности своего противника, которого так старались поймать. Интуиция своим воем заглушила в голове Леви всё остальное, но было поздно. Первый выстрел пришёлся Эрвину в бок. Сейчас ничего уже не играет роли. — Только попробуй ещё раз так рисковать. Сломаю тебе ноги в дополнение, чтобы сидел смирно. — Я должен был быть там. Иначе бы он успел улизнуть. — Да и сам знаю. Никогда мечту не оставишь. Снятые отпечатки пальцев, размазанные от слёз отчёты и вечный след, за который нужно браться стальной хваткой — вся их совместная жизнь состоит из того, что нужно держать нос по ветру и пытаться очищать мир от бесконечного зла. Вернее, Эрвин существует только ради этого, Леви же — ради того, чтобы придерживать его на крутых поворотах. Они продолжат это делать изо дня в день и продолжат бегать от смерти, вытягивая друг друга за руки столько, сколько им отведено по времени. Леви с бесконечной пустотой внутри успокаивается, потому что знает — Эрвин, что сейчас распластан в мокрой траве и изранен, Эрвин, что не может его поцеловать и вообще подняться, умрёт не сегодня. Леви доволен — это последствие его личного, полностью необдуманного, выбора.