Ошибся

      Сорок шестой чувствовал, как паника, медленно, неумолимо пробирается ему под кожу. Пальцы, теребящие завязки маскировочной накидки, начинали нервно подрагивать. Если бы не костюм-невидимка, любой прохожий, завидевший новобранца Службы Охраны Исторических Артефактов, мог не без оснований решить, что у молодого человека начинается приступ какой-то страшной болезни.       На самом деле Сорок шестой лихорадочно соображал. Он следовал за объектом, порученным ему, а именно Исааком Дунаевским, с самого Харьковского университета, и в голове его стучало: «Почему?» Этот вопрос, в свою очередь, делился на два других.       Первый и самый главный звучал так: «Почему Дунаевский не ушёл с юридического факультета?» Получив личное дело объекта, Сорок шестой, естественно, обратил внимание на то, что Исаак Осипович изучал юриспруденцию никак не более трёх лет, а затем поступил в консерваторию. Однако в этой реальности Дунаевский даже не думал забирать документы.       Вторая причина нервозности агента заключалась в его собственной неопытности. Сам факт присутствия Сорок шестого на задании, где обязанности не ограничивались простым надзором, казался невероятным; это заставляло его раз за разом невольно прокручивать в мыслях слова начальника:       — У них вся семья музыкальная, только одна сестра физику преподавала. Тебе всего лишь нужно проследить, чтобы объект вовремя сделал выбор.       И агент Сорок шестой, сама наивность, отправился в машину времени налегке, с одним только свёртком защитного костюма под мышкой — совершенно без средств связи с настоящим, в чём теперь горько раскаивался.       «Может, он одумается? — страшно волнуясь, пытался найти компромисс с самим собой Сорок шестой. — Если Исаак Осипович промедлит день-другой, фатально ничего не изменится? Он же очнётся, должен. Наверное».       Уверенность агента в собственных выводах таяла тем быстрее, чем ближе молодой Дунаевский продвигался к вокзалу, решительно шагая по мостовой. Такими темпами Сорок шестой рано или поздно будет обязан обнаружить себя, сняв маскировку, и внушить музыканту уверенность в верной карьере.       Они пересекли запруженную людьми привокзальную площадь и свернули на одну из широких улиц. Исаак шёл пружинистой походкой, явно пребывая в приподнятом настроении. В другое время Сорок шестой непременно обратил бы на это внимание, но вынужденный сопровождающий композитора был слишком занят, уворачиваясь от случайных столкновений по дороге, — прохожие просто-напросто не могли его видеть.       С тех пор, как агенту удалось отыскать Исаака, прошло уже немало времени, и Сорок шестой начинал опасаться, что их «прогулка» вот-вот закончится. Прикинув, что до дома Дунаевских остаётся квартал, он понял, что пора переходить к активным действиям.       Что ж…       Как назло, Дунаевский шёл чуть ли не посередине улицы, и Сорок шестой ещё минуты две выглядывал на пути подходящий переулок, чтобы не только быстро снять маскировку, но и не потерять объект из виду. Наконец, ему это удалось; он скользнул в подворотню и скинул плащ. От испуга при виде материализовавшегося невесть откуда человека взвизгнул драный кот, а Сорок шестой уже выворачивал на главную улицу, поправляя на бегу рабочую кепку.       Отыскал Дунаевского он почти сразу.       — Постойте, — окликнул его чуть запыхавшийся Сорок шестой.       Исаак оценивающе оглядел его, и, здраво рассудив, что ему не о чем говорить с подозрительного вида студентом, одетым в плотное пальто посреди июня, снова двинулся по направлению к дому.       — Это ведь вы Исаак Дунаевский? — предпринял новую попытку Сорок шестой, ни на шаг не отстававший от молодого человека.       К большому облегчению агента Исаак всё-таки остановился и кивнул. В его глазах мелькнуло что-то вроде заинтересованности. Сорок шестой счастливо выдохнул и поздоровался, переходя к самой трудной задаче: донести мысль, не выставив себя идиотом или, что хуже, сумасшедшим.       — Я слышал ваши импровизации, — издалека начал агент. — На скрипке и на рояле. Это было просто блестяще! Так воздушно и проницательно… Вы как Моцарт, честное слово!       В довольно размытых фразах, которые, как надеялся Сорок шестой, действительно исходили от сердца, незадачливый путешественник позволил себе отпустить маленькую шутку, понятную лишь ему одному: Дунаевского и правда будут называть Моцартом, «Красным» или «Советским».       Если он сможет всё исправить.       — И я хотел бы попросить вас… Вы ведь сочиняете музыку? — (о, разумеется, он сочинял, ещё с десяти лет!) — Так вот, не могли бы вы для меня написать что-нибудь? Допустим, те же вариации, мне всё равно, что…       Теперь можно было бояться по-настоящему: благодушное и участливое выражение на лице музыканта сменилось холодным сожалением, и Сорок шестой понял, что совершил ошибку, так неосторожно обронив слова.       — Если в суждениях о музыке вы позволяете себе говорить «всё равно», что должны думать о ней люди?       — Нет-нет, — затараторил агент, — я был бы рад получить что угодно вашего авторства, от песни до простого наброска, лишь бы вы не бросали музыку! Я живу неподалёку от вашего дома, а вы знаете, как быстро расходится молва…       — Я вас не понимаю, — нахмурился Дунаевский. — К чему вы клоните?       Сорок шестой набрал в грудь воздуха перед тем, как шагнуть в пропасть.       — Пожалуйста, станьте композитором.       Дунаевский машинально переспросил: «Что?» — и поплыли секунды неловкого молчания, которые показались Сорок шестому бесконечностью.       Из ступора его вывело дружеское похлопывание по плечу. Агент подскочил от неожиданности, обернулся и обмер. Позади него, тщетно стараясь скрыть за деланной улыбкой гнев, стоял Пятнадцатый.       — Друг мой, я тебя повсюду ищу, — обманчиво мягко сказал он, увлекая подчинённого за собой.        Сорок шестой смутно помнил, как после этой сцены они распрощались с объектом, как выбирались из двадцатого века, возвращались домой. В штабе его ждал сокрушительный «разбор полётов», и он долго ещё вспоминал последовавшую беседу с содроганием.       — Ну, как, — твердил Пятнадцатый. — Как можно было ошибиться на целый год?! И тебе даже в голову не пришло проверить газеты!       Сорок шестой стоял, повесив голову.       — Что поменялось? — слабо спросил он.       — Выясняем.       Разузнать всё об исторических изменениях требовалось как можно скорее. От этого зависела судьба мировой культуры, а также участь самого Сорок шестого — слишком велика была его роль в происшествии, слишком тяжкими могли оказаться последствия. Он был отстранён от работы и с унылой покорностью ждал решения начальства.       Одним воскресным утром комнатка, которую снимал Сорок шестой, огласилась мелодичным треньканьем телефона. Бывший агент тут же метнулся к нему, внутренне трепеща, нажал на зелёную кнопку, и над обеденным столом возникла голограмма Пятнадцатого.       — Он написал новый этюд! — громогласно объявил тот. — И вариации для скрипки, слышишь?       Сорок шестой не помнил себя от счастья.