Brutus

      Всё идёт своим чередом. Новое утро наступает на Кольце Корпорации так же неумолимо, как приближается конец всего сущего.       Гуратин открывает глаза. Перед ним — разворошённая смотровая гостиная: разбросанные подушки, опрокинутый журнальный столик, приглушённая голограмма окружающего космоса. Кажется, именно он и попросил Киллербота сделать её тусклее, чтобы не отвлекала.       О том, от чего его не стоило отвлекать посреди системной ночи, Гуратин не думает и думать не хочет — только разыскивает форму Сохранения в окружающем беспорядке, старательно отводя взгляд ото всех отражающих поверхностей. Находит — где-то за диваном, а потом вперивается взглядом в стекло журнального столика, так и стоящего на боку, и замирает.       Шея истерзана полностью. Вся в мелких синячках от груди вверх и до самого уха, следы пестреют на коже так ярко, словно бот мстил ему за всю язвительность во время миссии разом и по отдельности, напоминая о себе каждым пятном и следом от синтетических зубов.       Человеческая часть внутри урчит и ласкается, довольная получением так давно желаемого, а механическая — расслабленно рассчитывает, как прикрыть все последствия без необходимости их залечивать. И никакого сопротивления.       Они все получили то, что давно хотели. Осталось только с этим смириться. Но он же «хороший мальчик», он же справится? Верно ведь, доктор Гуратин?       У просто Гуратина что-то щёлкает в памяти от прямых ассоциаций с «хорошим» и «мальчиком» и особенно ярко простреливает вдоль позвоночника, тянет внутри, там, где терпеливые пальцы бота раз из раза дробили его на части, до белых звёздочек под веками и искрящейся проводки под кожей.       Он ведь ни одного из своих прошлых партнёров так близко не подпускал — чтобы не только в тело, но и в систему, и в мысли. Сломанный бот самодовольно ухмыляется на краю памяти и отключает ему зрение, напрямую касаясь порта на шее то ли удивительно влажным языком, то ли пальцами, которые всего пару мгновений назад он, доктор Гуратин, высококлассный специалист, так самозабвенно вылизывал.       Гуратина, обычного, красного как синтетический рак, несёт в этот омут всё дальше — память подкидывает ему всё новые и новые моменты ушедшей ночи, о которых не следует распространяться, лишь бы они остались сохранились подольше.       Про то, что у бота красивое тело, которое хочется рассмотреть побольше. Что пальцы у него на вкус как пыль, машинная смазка и пластик, но от этой смеси у него, чёртового доктора Гуратина, сносит крышу так же, как от дури на улицах. Что руки с этими пальцами большие и сильные и гнули его, всё ещё доктора Гуратина, две раскатистые «р» как отдельные волны искр по позвоночнику, как хотели, укладывая на диван, раздвигая покладистые ноги и поглаживая сквозь форменные брюки, его, хорошего мальчика Гуратина, полувставший член.       Хороший мальчик Гуратин поддаётся на все провокации, даёт себя раздевать и лапать, стонет едва слышно — стены этого номера тонкие, вы же не хотите, чтобы нас услышали, доктор-р-р? — по чужой указке, выгибает спину, мнёт простыни, не жалуется, когда слишком крупные фаланги чужих пальцев начинают разрабатывать его отвыкшее уже нутро — он и правда хороший мальчик, заслуживший похвалу и поощрение.       Сухие губы Киллербота нежно касаются поясницы, прослеживая острые позвонки, и Гуратину хочется кричать, но он просто задушено воет в подушку. Не должно оно было быть так. Не у робота, чьё полузабытое хобби — убивать людей пачками.       Чужие пальцы движутся внутри осторожно, но настойчиво — и этой дуальности можно лишь покориться.       Гуратин не хочет думать, как он выглядит со стороны. Что он, вероятнее всего, даже подмахивает, наслаждаясь тем, что его практически трахает охранный бот самого паршивого качества. Гуратину хочется одного — ещё раз ощутить эти пальцы на языке и больше ни о чём не думать.       Киллебот — сволочь, следящая за ним через прямое подключение — всё прекрасно понимает.       Понимает и отключает контроль над зрением. Чёртов фетишист. Хотя, они стоят друг друга, особенно если учесть, с какой охотой он насаживается ртом на пластиковые пальцы, под вкрадчиво-спокойный голос, разносящийся и снаружи, и внутри черепной коробки: «Вы ведь этого так хотели, доктор Гуратин?».       И давить пальцами так правильно и складно, что просто сволочь-сволочь-сволочь, как же ты прекрасен.       Гуратин думает слишком громко. Гуратину плевать.       — Доброе утро, доктор Гуратин, — Киллербот, сейчас, в настоящем, а не в памяти вчерашней ночи, заходит в комнату. Собранный и унылый, как будто и не было ничего. — У вас всё в порядке?       «Нет!».       — Доброе, да, вполне, — бурчит Гуратин и пытается прикрыть шею воротником униформы. Ему не хочется думать, что в глазах бота беснуется удовлетворение.       — Вот и славно, — бот как обычно изображает из себя чуть более разумную рисоварку, но так, на полшишечки. — Но ваша шея выглядит страшно. Стоит что-нибудь с ней сделать.       — Да уж предложи что-нибудь, будь любезен.       — Тогда вы мне позволите нанеси на вас этот крем? — Киллербот тянет из кармана форменной толстовки тюбик. — Чтобы скрыть синяки.       — Да, — отвечает ему Гуратин, и внутри всё кричит и переворачивается от неправильности происходящего. И только сытым человеческой и механической частям всё равно — они просто рады, что объект их обожания находится рядом. Предательницы.       — Вот и славно, — улыбается косой ухмылкой робот и подходит ближе. Вскрывает тюбик и мажет кончики восхитительно-мерзких пальцев бежевым. Гуратин губами помнит на них каждые выступ и выемку. — Иначе кто-нибудь может что-нибудь заподозрить. А вы ведь этого не хотите?       — Конечно нет!       — Славно, — просто отвечает ему Киллербот, а потом снова перехватывает контроль над зрением. — Вы же хотите ещё один такой подарок, верно?       Отвечать необязательно. Бот и так знает всё, что творится внутри непутёвой головушки одного высококлассного специалиста. Посмешище.       — Да, — одними губами, проклятыми теперь печатью чужих фаланг, шепчет Гуратин.       — Хороший мальчик.