Солнце побледнело

Привычный мерный стук колёс кибитки, шебет птиц и летнее тепло. Ольжана лежит в высокой траве под куполом ярко-голубого неба. Рукой проводит по чёрным жёстким волосам Лале и смеётся от его слов. Глаза Лале — чёрные и глубокие —смотрят нежно и тепло. Их свет, пожалуй, даже теплее солнца. Он наклоняется, целует Ольжану в лоб. Вокруг ветер встряхивает ворох полевых цветов. Ласковый, мягкий, как прикосновения Лале. Ольжана кладёт ладонь на его щеку, испещреннную шрамами. — Знаете, Ольжана, если бы я верил в загробную жизнь... — начал Лале, но Ольжана замотала головой. — Ну что с тобой опять? Неужели в такой прекрасный солнечный день единственное, что приходит в голову — это жизнь после смерти? Лале усмехнулся. — Я знал, что вы не оцените. Но, когда же ещё говорить подобные глупости? Ольжана с улыбкой закатила глаза и расцеловала его шрамы. — Никогда. — Я бы хотел, — продолжает Лале, прикрыв глаза, — чтобы после смерти мы с вами всегда были вместе. — И гуляли призраками по солнечному Хал-Азару? — предлагает, смеясь, Ольжана. Лале улыбается и соглашается. — Да, я бы показал вам самые красивые хал-азарские улочки. — Ах, Лале, а если нам прямо сейчас уехать в Хал-Азар, то быть может чудовище нас там не настигнет? Лале задумчиво отворачивается, глядя в высокое небо. — Я надеюсь скоро оно вообще не сможет нигде вас потревожить. Золотые лучи пронизывают воздух, вокруг жужжат пчелы и разливается пряный цветочный запах. Лале срывает один цветок, крутит его в руке. Он голубовато-фиолетовый, с темной серединкой. — Какие цветы вам нравятся, Ольжана? — спрашивает Лале, заплетая цветочек ей в прядь волос. — Какие угодно, только не подсолнухи. — отвечает она, нежно целуя руку Лале. — И что ж вы так на них взъелись. — Лале состроил обиженный взгляд. — между прочим, подсолнух — будто мы с вами. Ольжана призадумалась. — Почему? — Вы — как мягкие красивые золотистые лепестки. А я как чёрные жесткие семечки. — Лале, вы мастер на самые никудышные сравнения! То храмовая крыса, то жимолость. Теперь вот, пожалуйста, семечки! — Между прочим, жимолость и семечки очень вкусные. — А крысы? Сэдемея трясёт гривой, будто смеясь с их разговора. Ольжана глубоко вдыхает тёплое лето. Смотрит в глаза Лале. В них любовь, радость, тепло, солнце, цветы (пусть даже подсолнухи). Благодарность, покой и ещё что-то. Что-то странное. Тоска? Боль? Вина? Ольжана зацепилась за это, всмотрелась. Оно начало расти, обволакивать их со стремительной скоростью. Мир выцветал, меркнул, запахи пропадали, солнце бледнело, а ветер начинал дуть сильнее и холоднее. Вместо журчания реки — шум пожара. Вместо стука кибитки — отчаянное сердцебиение. Ничего не осталось от тех полянок, на которых они делали привалы. Вокруг только густой тёмный лес. И он темнеет, темнеет, темнеет — до тех пор пока ничего кроме черноты не остаётся вовсе. Холодная промозглая осень, дождь и мертвая тишина. Ольжана резко поднялась на постели. За окном стоегостого терема барабанил дождь. Странно — пронеслось в голове — дождь на улице, а мокро у неё на глазах. И отчего-то очень больно где-то внутри. Серые тучи за окном, выцветшая бледная комната. Ольжана нащупала мешочек с лепестками волчьей отравы. — Быть может, — слова сорвались с губ сами, и звучали они отдалённо, горько и приглушенно. — ты не так уж виноват.